Кабул – Донбасс

И вот, не прошло и нескольких месяцев, как в Бонне появился афганец, Керим Вазари. Кое-кто из тех, кто постарше, признал в нем человека, некогда близкого ко Льву Панджшера, а потом – к маршалу Фахиму. Где он был все эти годы, никто не знал. Ходил слух, что он побывал в Индии. Но для остальных он стал уважаемым писателем Керимом Вазари. Люди образованные, интеллигентные слышали о его книге «Опыты учений о жизни и смерти». Немцы из культурных объединений, оставшихся еще в бывшей столице, стали приглашать его на «ориентальные вечера» и выставки. А, самое главное, Вазари быстро занял достойное место в афганской диаспоре как человек, многое и многих знавший и не стремящийся кого-то обвинить, унизить, а, самое главное, который не жаден ни до славы, ни до власти. Обустроившись как следует в Бонне, он направил заказное письмо своему давнему знакомому, Логинову, предварительно выяснив, что тот по-прежнему живет в Париже, куда он его самолично много лет назад спрятал от глаз ищеек Хамида Карзая.

Логинов, ознакомившись с содержанием конверта, придя в радостное волнение, но испытав тревогу, сразу же ответил письмом на указанный там электронный адрес. И получил в ответ короткий мейл – с номером телефона-телеграма. Володя, сделав из такого ответа вывод, что Курой шифруется и шлет ему связь на какой-то крайний случай, номер-то «забил» в телефон, но из осторожности больше не написал и не позвонил. И так вышло, что первый звонок Логинов сделал уже из Москвы, в ту самую февральскую ночь, когда Кремль объявил о решимости биться с Западом за Украину… Что его побудило вспомнить об афганце? Может быть, неприятное воспоминание о том, как советские войска входили в Афганистан во имя исполнения своего долга? А потому уходили оттуда в страну, доживающую последние месяцы? Тогда долг был назван интернациональным… Да, Логинов, конечно, вспомнил о той войне Афганистане, но вспомнил иначе, этот очень зрелый, седой мужчина, походивший и по афганской земле, и по Европе. «То, что убыло тогда, должно и прибыть», – может быть, так он подумал или как-то иначе, а только не эта мысль побудила его обратиться к Кериму. Может быть, тогда, уже в глубокой ночи, его и Керима снова связали слова. Всего несколько слов. «Мы с тобой оба – за жизнь, не за смерть. За эксас. Помнишь, что это на пушту? Нет? Это жизненность. Только не совершите нашей ошибки. Не вздумайте поддаться на хитрости англичан и распасться на племена»…

Логинов задумался о том, что такое жизненность? Что есть жизнь-жизнь, чем она так отличается от просто жизни? Ему вспомнились собственные рассуждения об интеграле по траектории жизненного пути, равном значению функции жизни, рационального и иррационального в ней, вычисленной в особой точке этого пути. Вспомнилось и учение старого иудея Моисея Пустынника о Джинне моста, в котором собрана вся суть жизни человеческой. Жизнь, избавленная от нарядов вре́менного. Вспомнился сам Моисей, сухой, не жизненный, а будто бы вечный. Человек, равный своему Джинну моста, будто бы и не живет? Или совсем наоборот, только тогда он «жив-жив», жизненен, когда он подобен своему Джинну моста?

В тот день, тем вечером, когда календарную зиму сменила весна, воспоминание о Кериме, воспоминание о Моисее, воспоминание о чуждом ему, но необходимом и неповторимом Миронове, погибшем страшной смертью, слились с мыслью о себе, о человеке, который мыслил себе предназначение высокое и чувствовал в своей душе силы необъятные… Но пока он не познал, что есть «жизнь-жизнь», что есть жизненность. А, значит, его путешествие продолжается, есть еще новая земля, а то и новая планета впереди. Россия? Сын взрослый, сын прекрасен, отец справился с этой задачей, а сам еще не старик для того, чтобы снова попробовать познать, что же есть жизненность? А о том, о чем предупредил афганец, об опасности «распасться» – не думалось. Не помыслилась такая опасность Владимиру Логинову в тот день, в тот особенный вечер, когда календарную зиму сменила весна и когда память, этот вечно тлеющий уголек, обдуло новым ветром.

Глава 6

Черный Саат, Чеченец и Хамид

Кабул. Осень 2021 года

Черный Саат наслаждался жизнью в Кабуле. В его распоряжение Савадж Ханани предоставил целый флигель большого особняка, который еще хранил тепло очага прежнего хозяина. Хозяин бежал в Иран. При президенте Ашрафе Гани он занимал высокую должность в Министерстве торговли и удачно торговал, не брезговал «белым золотом», так что в доме у него всего было в достатке и сам дом в порядке. Просторные помещения, полы и ступени – из иранского мрамора, стекла и рамы – из Германии, люстры – из Италии. Да, хозяин скрылся в Иране, а повар остался, не убежал. Он и раньше был человеком талибов, их шпионом. Хотя и сам хозяин, уже бывший, еще будучи во власти, частенько встречался с талибами и заключал с ними сделки. Но, как из Кабула снялись американцы, он решил тоже сделать ноги. На всякий случай. Из Мешхеда он слал то мулле Якубу, то мулле Барадару послания, что готов послужить родному народу, если ему пообещают неприкосновенность и прежнее доходное место. Ему не отвечали. Поэтому однажды, да будет проклят тот день, он обратился к грозному Саваджу Ханани, и тот ответил, что, мол, пусть вернется, пойдет под суд, а потом, если ему сохранят жизнь за его службу вору Гани, то он сможет послужить – привратником в собственном доме. Не ограничившись таким ответом, Савадж поселил в особняке Черного Саата и его молодого приятеля, Чеченца. Дом обеспечили техникой так, как будто это офис Илона Маска – и самыми новыми компьютерами, и таким интернетом, которого в несчастном Афганистане после ухода натовцев днем с огнем не сыскать. Два генератора на всякий случай. Пользуйтесь, братья! Отдохните от лишений, а потом – за дело. За дело, Саат.

Савадж Ханани, обладатель черной чалмы и черной могучей бороды, доходящей едва ли не до лба, был лет на двадцать младше Саата, но приобрел, развил в себе манеры величия, достойные эмира. Впрочем, Саата, всякое и всяких в тюрьмах перевидавшего, вознесение Саваджа по отношению к нему не смущает. Когда-то он сам был обладателем вот такой же черной бородищи и почтение испытывал только к старшему брату Джудде, мир его праху. Другое дело, что Саата удивляет то подчеркнутое уважение, которое Ханани оказал и продолжает оказывать Чеченцу. Но удивление – не обида. Обиду взять в горсть, да рассеять как пыль по ветру. Получившему жизнь в дар, а не в подарок, негоже раздавать ее нищим…

У Черного Саата было много дней, очень много часов у него было, чтобы помыслить о собственных и чужих мыслях. А теперь он был рад делу, деятельности. Многих, многих врагов наплодило за прошедшие годы человеческое общество. Сложных врагов, гораздо сложнее, чем коммунисты-таракисты, которые когда-то ворвались в их цельный кишлачный мир. Потом врагами были советские солдатики и их же инженерики-коммунисты. А потом… Потом врагами стали те, кто создал общество соблазна. Дальше была темница, и вот сейчас выяснилось – за ее пределами все так усложнилось, что без Чеченца не разобраться. Миром будут править те, кто научится вправлять мозги так же ловко и быстро, как костоправ – суставы и позвонки. Те, кто получит в руки умение лепить из мозговой глины кувшины той формы, которую вообразит ради собственной потехи или надобности. Потому что власть над сознаним – это высшая земная власть. Выше только Аллах. Саат много думал об этом. Аллаху было угодно свести его с Чеченцем. Зачем? Не для того ли Аллах бросил его тело в тюрьму и отвратил его от свершения замысла, который тогда казался великим[46], чтобы сохранить для для иного замысла, великого вдвойне, втройне? Или настолько великого, что не найти ему меры в прошлых замыслах? У Чеченца в руках – новая, новейшая умная машина. Она гораздо мощнее, чем атомная бомба. Так он говорит, и Саат ему верит. Чеченец, несмотря на молодость, обладает даром убеждения. Он ничего не говорит всерьез, но в его словах есть признак, знак неслучайности. Через него проходит сила вещей. Сила – это главное. И Аллах именно с ним свел Саата. Не просто свел, а привел к нему через предательство Керима Пустынника, в котором даже Одноглазый Джудда некогда признал величие провидца. Саат возненавидел Пустынника, из-за отступничества которого ни он, ни люди из его группы, ни брат Джудда не покрыли себя славой, превосходящей славу Усамы. Он ненавидит Пустынника и теперь, по прошествии стольких лет. Но они, эти годы, не прошли для него даром. Он уже умеет разделить ненависть к исполнителю воли и к повелителю. Напротив, закон связи поводыря и ведомого состоит в том, что ведомый должен получить знак от поводыря, куда идти, от самого ненавистного. В ненависти познается истина, не в любви. Не ненависть слепа, а любовь, если искать знаки судьбы на небе, а не на земле. Чеченец – избранный. Иначе позволено бы ему было в камере работать с компьютером и изучать бумаги и книги, которые ему туда то и дело приносили надзиратели? Он помог Саату разобраться в том, что предназначение воина, будь то воин Аллаха и пророка его Мухаммада или Укр – это послужить новым властителям-костоправам, научиться их умению вправлять мозги и на своих гончарных кругах ваять человеков по своим чертежам, овладеть этими кругами и их же уничтожить собственным их оружием. А, уничтожив их, слепить свой мир из новых людей, сильных, энергичных богочеловеков. «Что неверного возвысит, то его и погубит» – так однажды сказал Чеченец, и Саата увлек смысл, таящийся в новой для него формуле. Чеченец не был чеченцем, как поначалу подумал Саат. Не был он и арабом. Не был он и истинным мусульманином, а нес в себе какое-то свое верование, которое показалось афганцу не только не чужеродным, но привлекло его. Чем? Поначалу тем, что он без страха использует слово «смерть». Он – поклонник культа смерти. Дальше – больше. Верой в сильного Героя, в Смертника, в оправданность Вечной войны. Убежденностью в победе силы над слабостью и над сомнениями, уверенностью в возможности создать, породить народ новых, современных, сильных героев, свободных от предрассудков жизненности и манков любви. Новый народ смертников. «В каждом украинце, еврее, чеченце, русском есть энергия саморазрушения. В одних больше, в других она – почти на дне. Мы первые, кто ее умеет использовать. В нас и в вас – больше всех. Вместе – это же ядерный реактор… Народа с такой современной энергией еще не было на земле», – эти слова, насыщенные пафосом, как кандагарский гранат – солнцем, понравились Саату, а к усмешке парня он привык, он ее перестал замечать. Привлекло и слово – «современный». Оно, ранее непонятное, неведомое Саату, после встречи с Чеченцем обрело выпуклость и привлекательность. Это значит, он, Саат – не залежалый товар, а зрелый да новый. Бывало, когда рыжебородый объяснял ему, что представляет собой компьютер и нейронные сети, или растолковывал устройство трехмерных принтеров, чтобы провести аналогию с тем, как он собирается «масштабировать» опытные образцы героев, «печатать» новый народ, Саат вспоминал о Мухаммаде Профессоре. Такой помощник ему бы не помешал с его инженерными познаниями и «немецким» влечением к технике. Да, в отсутствии Мухаммада Саат обнаружил в себе неведомую прежде эмоцию – он заскучал по старому товарищу. А ведь раньше его раздражали мечтания Профессора о том, как прекрасно и разумно со временем будет устроена афганская община благодаря точным немецким машинам-землеройкам, как с пользой для людей, для новых людей она будет устроена! Раньше Саата могли разгневать рассуждения о том, что для благополучия уже есть машины немецкие, осталось только встряхнуть человечество большим взрывом, и появится новый человек, способный захотеть их использовать не во вред, а ко всеобщему благу. Лживыми, заумными и пустыми мечтаниями считал надежды Профессора Саат во времена их пребывания в Кельне. Дурной была его логика, ведь как можно ждать блага от машин, сделанных руками и умом тех, кого ты уничтожишь огромным взрывом? К тому же нынешний Саат готов был признаться себе, что не только не понимал, но и ревновал Мухаммада, не желая его близости к старому Кериму Пустыннику… Ревновал, потому что Профессор Пустынника считал своим наставником и истинным командиром, а не его… Оказывается, и в этом обнаружилась рука Аллаха… А теперь, оглянувшись назад, Черный Саат с удивлением повторил слова Мухаммада про нового человека. Конечно, ведь ни Мухаммад, ни сам Саат двадцать лет назад не могли знать про будущую встречу с Чеченцем, не могли предугадать, какой работой занят рыжебородый, какое современное оружие он создает. Какого рода гончарный круг! Нет, не ремесленный круг, а станок по конструированию и массовому производству тех самых новых людей.

В баграмской камере, вдвоем с Чеченцем, Саату перестало быть скучно той скукой, которой скучают многолетние узники. Скучная это скука, когда жизнь есть, а как будто нет. Ночь без дня, или день без ночи. Знать бы, что нет ее вообще, в природе, ночи, или нет дня. Тогда не так скучно скучать… Зато там же, и из-за Чеченца, он заскучал по Мухаммаду, но не скучанием тоскующего, а прагматичным скучанием нуждающегося. Нет-нет, а бывший командир группы смертников вспоминал рассуждения своего подчиненного, в которые нет-нет, а влезали иностранные умные словечки – Erdaushubgerät… – немецкая землеройная машина, предмет мечтаний досточтенного Мухаммада, машина для прокладки тоннелей. Метро… Метро, как в Москве… Иногда Саат развлекал себя тем, что старался представить себе судьбу Мухаммада. Жив он, или как могучий Карат и как Одноглазый Джудда, уже отправился к гуриям? Мертв должен быть и предатель Керим Пустынник, сгнил где-нибудь от собственной немощи, как древний Верблюжий царь. А Мухаммад, может быть, еще жив. Саат давно не вел счет собственному возрасту, но был уверен, что за шесть десятков он перевалил. А Профессор его моложе, пусть не сильно. Их разделили еще в Германии, в кельнской тюрьме Оссендорф. Мухаммада оставили сидеть там, а Саата вытащили оттуда и принялись таскать из одной тюрьмы в другую – на самолете люфтваффе из Нервениха в Термез, потом – в Баграм и уже затем – в Пули-Чархи, в одиночку. Жестко держали. А он не горевал, не ломался. Он был готов к такому испытанию. Что одиночка тому, кто был готов к жуткой смерти! Но Саат, считая себя гораздо более крепким духом, не исключал того, что, если такое же испытание выпало Профессору, тот не выдержит и умрет. Или, наоборот, тощий инженер, как микроб, оказался способным выживать среди плесени? А если так, то сколько ему сидеть? Есть ли в нем желание выйти на свободу и продолжить прежнее дело по-новому, под его началом? Такая мысль была чем несбыточнее, тем крепче было желание снова командовать Мухаммадом и взять наконец верх над Керимом Пустынником…

Как бы то ни было, благодаря общению с Чеченцем Саат захотел оказаться на свободе и, еще будучи за решеткой, помыслил снова о величии, о славе – и вот еще один знак – последовало освобождение! Как ему было не взять с собой рыжебородого, в котором он уже помыслил того верблюда, на котором он преодолеет пустыню жизни, отделяющую его от славной смерти и вечной славы. Имелась, впрочем, у Саата и другая причина помыслить об освобождении и даже о возвышении…

По-настоящему удивил Саата тот день, когда из Пули-Чархи его поутру перевели в отдельный подвал в Баграме – его называли «следственным изолятором номер ноль», или «нулевой допросной». Это случилось года за два до освобождения. Саат тогда быстро догадался, что никакая это не допросная, а частная тюрьма для спецконтингента. Камера была камерой, но в ней не сыро, не так мерзко, как в Пули-Чархи. Можно сказать, номер на двоих. На двоих – потому что к нему на следующий же день подселили того самого Чеченца, а затем рыжебородому принесли компьютер и еще какую-то ерунду с проводами и рожками. Провода и рожки вызвали не только удивление, но и уважение у Саата. Вот он, прогресс, о котором когда-то любил рассуждать Мухаммад Профессор… Так началось путешествие Саата в мир новых технологий. Чеченец по прошествии трех суток, проведенных вместе, посвятил Саата в свою тайну. Он – с Украины, его старший брат воевал против русских в Чечне. Поэтому – Чеченец, такой позывной на войне с «орками». И эта война – вечная. А он в ней – самый главный герой, хотя и не стрелял ни разу.

Уже тогда Саат предположил, что сосед – подсадной, а, значит, у американцев на него, на Саата, имеются виды. Вот тогда у тертого террориста родилась надежда на освобождение. Он не ошибся. Через несколько месяцев их обоих вернули в Пули-Чархи, хоть и без компьютера, но снова в одну клетуху. А еще через месяц Кабул пал и Саата одним из первых вызволили бульдоги Саваджа Ханани. Они с Чеченцем оказались во дворце, каким Саату после тюрем, после раскаленной августом камеры показался флигель особняка бывшего чиновника. Он ходил и ходил босыми ногами по иностранному зернистому мрамору и не мог находиться. Ступни впитывали холод, как корни впитывают влагу. И тогда Саат впервые осознал свою особенность – он не помнит, что такое любовь, зато ничуть не утратил вкуса к тому, что зовется интересом. Аллах послал ему чьими-то руками Чеченца, а вместе с ним – ожидание нового замысла и великой миссии. Это счастье? Нет. Саат обрел привычку не путать радость со счастьем. Так что не счастье, но удивление. По поводу того, чьи же руки привели его к Саваджу, а Чеченца к нему, он не беспокоился. Ведь все в конечном счете в руках Аллаха, а послание его приходит от ненавистного, не от любящего.

У Чеченца имеется волшебный разноцветный кубик. Еще в тюрьме никто не отбирал у него игрушку. Кубик вертится, крутится во все стороны, похрустывают в его нутре шарниры. И в умелых молодых руках из картины смешения цветов, из хаоса вселенского (такие слова нашел бы предатель Керим) возникает, создается, собирается порядок – то стороны становятся одноцветными, то на них возникают узоры, кресты или полосы. Чеченец научил Саата собирать кубик почти так же быстро, как справляется с этим он сам, и едва ли не быстрее, чем сам Саат собирал когда-то автомат Калашникова в лагере подготовки Зии Хана Назари. Тренировки, постоянное мусоление пальцами вертлявой кубической игрушки погубило несколько экземпляров этого чуда пустой инженерной фантазии, и как только снашивались шарниры у одного, ему на замену у Чеченца появлялся другой, новенький. «То есть американцы даже не скрывают, что его сокамерник – их парень», – рассудил Саат. А Чеченец все улыбался, мол, постигай, постигай. Нет, конечно, не умение собирать кубик Рубика вызвало ту степень интереса к Чеченцу, которая в чем-то сродни привязанности…

Чеченец таскал при себе кубик не просто так. «Я с помощью вот этой штуки, – он тыкал в лептоп, – должен уметь в любом мозгу любые ненависти собирать и любые пристрастия. Как в кубике, по заданным профилям сознаний. Цвета надо знать, и конструкцию, рисунок. А дальше – вперед. Та же самая технология, что с кубиком. А вот как профили сознаний составлять, чтобы все время опережать врага, чтобы его разрушить изнутри, из мозга, из его веры в желание жить и жить народом – это сейчас задача номер один. Решим ее – мир наш. А тогда задача номер два – создать новый вечный народ. Это – мое оружие. А теперь – наше оружие. Ты теперь мой старший брат, Черный Саат. Извини, что моя борода – огонь, она не почернеет».

– Ты придумал это оружие? Или британцы? (Саат всех натовцев давно уже прозвал британцами.)

– Англичане давно все придумали. А я додумал. У нас на Украине мозги пошустрее. У нас и у вас. Вот ты – ты ведь не просто афганский араб. Ты из тех потомков пророка Мухаммада, которые из Аравии пришли на эту землю и принесли ислам. Значит, ты – особенный. Ты уже перешел грань смерти, как и я, как и мой народ.

Саату было приятно слышать про великую роль его предков. Он не слышал насмешки, скрытой в рыжих клочковатых волосах.

– Украинцы – разве не те же русские?

– Есть такая штука – этногенез. В точках кипения истории гибнут прежние народы и создаются, свариваются новые народы, более энергичные и готовые к героическому. Я – зерно нового народа, и ты – зерно нового народа. Русских не станет, не станет немцев. Зачем нам немцы? Айн-цвай-драй… А будем мы. Новые люди.

– У тебя есть дети? У меня нет и не будет сыновей. Я не стану зерном нового народа, – ради объективности констатировал Саат.

– Ты не вполне понял мою мысль. Что объяснимо – нам еще предстоит понять друг друга. Не семя рождает народ, а герой. И вот эта штука, которая соберет мозги по-геройски… У одних. И разрушит – у других. Очень скоро, брат. Стали бы нас кормить кандагарскими грантами, если бы не ждали моей атомной бомбы для мозгов.

Что еще требовалось Саату, чтобы убедиться – американцы и всякие прочие британцы не просто так свели их вдвоем. И тогда он спросил молодого человека прямо: зачем? Чеченец как раз елозил возле компьютера, выбивал чечетку на клавиатуре, которую он по-русски называл «клавой». Оторвав темно-зеленые глаза от экрана, он хмыкнул в бороду.

– Мочить неверных бомбами или химией – дело не такое сложное, верно? И войну до конца так не выиграть.

– Не в одной победе на земле моя цель, – возразил афганец и ощутил себя в роли своего старшего брата, Одноглазого Джудды. Тот умел произносить слова, которые сродни ступенькам из мрамора, ведущим к самым небесам, – вера и дух…

– Между землей и духом еще есть кое-что или кое-кто, – перебил Чеченец с присущей ему снисходительной усмешкой.

– Кто же?

– А мировое сознание. Есть такое.

Чеченцу было невдомек, как больно резанули эти слова по самому сердцу его собеседника. Черный Саат вспомнил облик того, к которому ревновал, того, которого ненавидел. Про мировое сознание мог зарядить фразу Керим Пустынник. Только называл старик всю эту мороку то ли Джинном моста, то ли еще как-то. До сих пор по ночам мерещилась Саату фигура высокого сухого человека, его узкое горбоносое лицо, его взгляд не на, а за тебя. Слышался голос, который вещал про Джинна моста… «Джинн моста – не вершина, а сумма сущностей пути. А путь – это не ясность, не средняя линия, не единица. Если обрести такую зоркость, чтобы угадывать в себе цельное, чтобы на себя глядеть глазами своего Джинна моста, на свои побуждения, на дела свои, то можно узреть подобие низшего высшему». Шайтан-старик, не оставляет его. Двадцать лет скоро будет, как из Кельна ушел от них с Профессором и нырнул в никуда Пустынник, – а как будто случилось это вчера. Нет, сегодня. Говорил ли он про мировое сознание?

– Я знаю. Был у нас один старик, он пел нам песню о том, что твое Мировое сознание – это Джинн моста.

Саат за время, проведенное с Чеченцем, успел отметить, что вызвать выражение удивления на его лице невозможно ничем. Заносчивый украинец информирован обо всем на свете. В единении с чудесным его компьютером он возомнил себя высшим существом, небожителем. И уж в том, что касается таких современных материй, как мировое сознание, он в Черном Саате точно не видел равного. Откуда боевику Назари знать о вещах, которым его самого обучали лучшие британские специалисты! И тут впервые глаза собеседника полезли на лоб. Что это за Джинн моста, про которого знает Саат?

– Джинн моста? Забавно. Не слышал. Зашпайхерил. Услышал я тебя, как сейчас говорят русские. Посерфлю в сети. Респект.

– Услышь. Посерфи, – в тон ему добавил афганец. Он считал, что высокомерие Чеченца ему безразлично, а тут – оказывается, испытал удовлетворение, как от прикосновения к холодному кувшину в зной. Чеченец заметил это и мгновенно овладел своим лицом.

– Значит, ты, брат, в курса́х про мировое сознание. Хорошо. Отлично. Вундербар. Так вот те, кто завоюет эту территорию, те и победят.

– Это как, завоюют? – Саат крупной бурой ладонью прижал бороду к груди.

– А вот так. Когда я, мы станем хозяйничать там, где исток мирового сознания, – а мы станем, – вот тогда мы сможем диктовать, кто за что воюет, что для кого победа, что для кого счастье. Кто герой, а кто – пыль подковерная.

– И вера?

Чеченец отвел глаза.

– И вера?

Чеченец прикрыл крышку лептопа и откинулся в кресле:

– Твоя вера – нет. Я – это и ты. Ты тоже окажешься у истока и тоже сможешь диктовать, устат. Я же говорил тебе: мы – зерна нового великого народа, который мы масштабируем по подобию Смертника.

– Многое, но не все понятно мне в твоих словах, Чеченец. Не обманываешь ли ты меня? Зачем британцам понадобился Саат? Зачем тебе Саат, если у тебя есть вот этот компьютер и кубик? Кубик ты ведь не ради забавы в камеру принес? Зачем нужно, чтобы твое оружие заработало на моей земле?

– Ты очень умен, устат. Вот вторая причина для того, чтобы мы объединились с тобой. Поэтому я уверен, что ты не остановишься на полпути в поиске ответа… Но не мне давать тебе сам ответ. А первая причина в том, что ты – герой. Ты – по ту сторону смерти. Ты – Черный Саат. Ключевое слово здесь – черный!

На последнем слове Чеченец артистически сделал ударение и сверкнул изумрудным глазом.

– Ты хочешь сказать, что во мне нет любви к людям и это потребовалось тебе и твоим британцам? Мы будем воссоздавать мой профиль?