Старик и Зверь

Нависнув над опустелой медвежьей массой, охотник нарочно глубоко вбирает запечатленный с детства запах. Запах предельно откровенный – в последний смертный момент медведь обнародовал впечатляющий объем работы кишечника. Сердце победителя еще больше торопится, вынуждая его как-нибудь действовать, чтобы расходовать разгоняемую по телу энергию и не перегреться ею.

Намереваясь довыпустить из медведя кровяную жидкость, Павел Владимирович элегантным, скупым движением вонзает нож ему в нижнюю часть шеи, туда, где она граничит с грудью. После этого сердечные удары в охотнике сливаются в сплошной, почти неразрывный гул, а мир для него, ало запульсировав, сокращается до рук с ножом и медвежьей туши.

Дальнейшее происходит в горячечной тесноте полусознания. Охотника и его добычу одинаково плотно осаждает вечернее комарье, еще не раскусившее их разницу. Ерохин же бесчувственен к подобным мелочам. Он вынимает нож из туши. С лезвия на губу мужчины отлетает медвежья капля. Он автоматически пробует вещество на вкус и забывает сплюнуть. «Ага, крови еще полно! Пусть выбегает! Ну, пожалуй, приступим. – Павел Владимирович по ходу дела малозвучно беседует с собою, как бы диктуя себе порядок действий и стараясь удержаться человеком. – Так, а ну-ка давай сюда свою головушку. – Охотник хватает обеими руками преогромную башку зверя, разворачивает ее прямо и запрокидывает назад. – Я буду тебя щекотать, но ты не хохочи, а то получится некрасиво». Ниже подбородка мастер пронзает концом ножа шкуру и, поддев, двигает нож вниз. Шкура под ножом с легким скрипом расходится, словно расстегивают «молнию». Дыра от пули остается на обочине слева от срединной линии разреза.

Шея быстро заканчивается, и нож теряется в недавно выполненной им же прорези для удаления крови на границе с грудью. «Ничего, начнем сначала». Препаратор, не изымая нож из рассечения, тут же вновь поддевает шкуру и движется дальше, разъединяя ее на груди… Нечаянно Ерохин наступает на что-то всхлипнувшее под ногой, ненадежно зыбкое. Оказывается – охотнику повезло. Оставляя медведя, кровь не подтекает под него, пачкая шкуру, а скапливается, частично впитываясь, поблизости, в неглубокой ложбине почвы. Под примятым овсом кровяного болотца не видать. Зато армейский ботинок проваливается в него как следует, выдавливая сквозь овсяную зелень на свет божий черно-бордовую густоту. Понуждая себя думать хоть какие-то мысли, Павел Владимирович прикидывает, сколько же этого главного телесного сока накопил медведь за все годы проживания?

А нож, не колеблясь, дальше распускает шкуру на брюхе зверя. Живот слегка вспух кишечным газом, но строгий специалист в Ерохине и через серебристое марево экстаза неотступно следит, чтобы острие не вскрыло брюшную стенку и не выпустило кишки на волю. Добравшись до промежности, разрез огибает испачканные последним опорожнением анус и гениталии и заканчивает путь на внутренней поверхности хвоста. Тут работник оскальзывается во вневременную одышливую темноту, а когда возвращается, то обнаруживает, что в удобном беспамятстве произвел остальные два уже поперечных разреза. Один – от грудины, по внутренней стороне передних лап, через подмышки и локти, до кистей; другой – по внутренней стороне задних лап, через выходное отверстие. Теперь можно освобождать медведя от шкуры.

11

Общаться самому с собой словами осатанелому становится все трудней. Он лишь бормочет механическое: «Так! Так! Вот так! Вот так!» – и качает кистью руки вверх-вниз, вверх-вниз. Нож, продолжающий ее, начинает отделять шкуру тем участком лезвия, где оно из горизонтали переливается в закругление. Далее кисть, опускаясь, режет закругленной частью ножа и заканчивает – острием. Местами дело идет споро и без инструмента – в подмышках, паху шкура просто отлипает от медвежьего тела с приятным чмоканьем. Этот звук легкого труда нравится охотнику, здесь профессионал-препаратор в нем отдыхает, сберегая силы для грядущих терний, а они приближаются…

Лишая покрова медвежьи лапы, Ерохин добирается вплоть до когтей и быстрым хрустящим движением пересекает-отламывает одну за другой концевые фаланги пальцев, оставляя когти при шкуре. Для работы со спиной и боками тушу требуется повернуть на живот. Сделать это одномоментно и целиком невозможно. Но талантливый мастер предугадал такую свою слабость. Из подлеска он вырубает припасенным топориком несколько молодых стволов и переделывает их в длинные колья. Следом – благо мертвое тело обмякло и свободно маневрируется в позвоночных суставах – орудуя колом, как рычагом, поворачивает заднюю часть туши и закрепляет в достигнутом положении, вбив кол в землю обухом топора. Затем он повторяет подобные действия и с передней частью медведя. И вот мертвец распластался на голом, освежеванном животе, раскинув такие же обнаженные лапы, прикрытые сверху рукавами снятой шкуры. Можно продолжать! На шее, боках рядом с позвоночником и особенно на крестце шкура приращена к мясу намертво. Кажется, волос стремится прямо из мышц. Преодолевая такую анатомию, Павел Владимирович получает усладу уже другого толка – от яростно сосредоточенного внимания и филигранного манипулирования ножом. Здесь любой «сквознячок», даже самый малый, не говоря о порезе, – это неприемлемый удар в пах самолюбия. Лучше полоснуть ножом себя!

Накатывающие сумерки уже мешают Ерохину, чье зрение и так не по-людски заострено. Поэтому он снова обращается к своему полезному рюкзаку и вынимает оттуда новенькую шахтерскую каску, оснащенную фонарем, надевает, включает фонарь, и придирчиво яркий свет заливает поле деятельности, рассекречивая малейшие подробности. Остается заключительный и самый требовательный кусок работы – голова медведя. Исступленный на минуту присаживается в овес, отдыхом успокаивая дыхание и сердцебиение и фокусируя последние силы. Его тело мелко дрожит, словно пропуская сквозь себя неведомый ток, а внизу живота набухает ожившая плоть.

Медвежья голова – вот он, пик мастерства! Работая с медвежьими губами, Павел Владимирович отождествляюще выворачивает свои. Мякоть, наполняющую губы, он выскребывает почти по волоконцу. Закончив, подбирается под носовые хрящи и отсекает их от кости, вместе со шкурой отбирая у медведя и нос. Приближаясь к глазам, анатом счищает с костей чуть ли не надкостницу, чтобы не испортить веки…

Полная луна смотрела вниз циклопьим глазом и видела много чего, но ничего нового. Например, две схожие сущности, объединенные страстным процессом перераспределения жизни. Как обычно, луна не вникала в детали, в «плюс» или «минус» происходящего, поскольку мало интересовалась итогом, всегда предсказуемо трехвариантным. Либо число сущностей убавится, либо умножится, либо останется прежним.

Хаотичный луч фонаря непрерывно кромсает серую лунную ночь, то и дело выхватывая из нее вычурные лесные образы, способные напугать, будь здесь люди. Охотник заканчивает с медведем. Он оттаскивает собственноручный трофей в сторону и расстилает по овсу. Желаемое совершено, но голова охотника по-прежнему полна пульсирующей кровью, ее цвет и гул затмевают зрение и слух. Это ненужный теперь адреналин с избытком выдается на-гора по инерции возбуждения и треплет сердце вхолостую. Но сердечную гонку пора прекращать, потому что красная зона достигнута, и материальная часть может не выдержать. Посему, уже ничего не понимая и не помня, на защитном автопилоте Павел Владимирович бредет в подлесок, валится на лучшую в мире травяную постель и в тот же миг выключается в немую целебную непроглядность. А обесшкуренное медвежье тело глыбой расплавленного стекла остается поблескивать в лучах лунного света.

12

О прибывшем госте Макар Оверьянович знал, что тот в одном лице владелец и управляющий крупного предприятия, вырабатывающего военную технику. Однако означенное сведение и несколько часов более плотного знакомства почему-то не позволили ему обобщить Павла Владимировича в доступный разумению личностный типаж. «Все же удивителен этот директор завода, – рассуждал об охотнике в коротких зазорах между дневными трудами Макар Оверьянович, – остался с утра в лабазе. Не высидит же». Но какое-то глубинное, беспрекословное чувство, называемое им «чуйка», подсказывало фермеру, что завтра надо выдвинуться к месту охоты на грузовой «Газели» в сопровождении пары ребят покрепче. На ум впопад явился Гриша – недюжинной мощи и роста парень, так и не посланный в прошлом году на конкурс силачей в Москву. И правильно, что поостереглись. Не стоит сельскому юноше с неиспорченной наивностью глядеть на эти каменные джунгли. «И Женьку, пожалуй, возьму, – планировал Макар Оверьянович, – он, хоть ростом и не удался, зато в руках силен и будет у Гриши на подхвате». Разработав план действий, начальник местности сделал несколько распорядительных звонков.

* * *

Беспамятный период сна заканчивается, когда Ерохин становится участником сновидения. Он знает, что происходящее лишь мнится, но все равно рад. Иллюзорное событие начинается выходом Павла Владимировича на просторную лесную поляну, приготовленную для празднества. Охотник видит встречающий его на поляне покрытый белой скатертью обеденный стол и понимает, что головокружительно голоден. На стол кто-то поставил блюдо, наполненное кусками жирного, жареного, еще дымящегося мяса. Рядом – литровая кружка с пивом, налитым только что, и пена пока не осела. Пиво дразняще холодное – стеклянные стенки кружки мгновенно запотели из-за противоречия температур. Созерцая кружку, алкающий ощущает, что его жажда еще злее, чем голод. Но первым берет все-таки мясо – зажаренный, исходящий жиром кусок, что сверху. От него во рту взрывается вкусовая бомба, а желудок отвечает неутоленной болью пустоты. Тогда дорвавшийся, чтобы заполонить эту боль, хватает кусок за куском и – хорошо, что мясо удалось нежнейшим, – почти не жуя, заглатывает их. Далее приникает к кружке и расправляется с ней несколькими протяженными глотками. Но ледяное пиво, как и предыдущее горячее мясо, пропадает втуне. Желудок не верит в еду, и голод терзает его вдвойне. Накатывающая волнами голодная боль столь нестерпима, что пространство сна рвется, и Ерохин пробуждается, словно от удара сапогом в живот.

Спал он, оказывается, в траве, приспособив рюкзак под голову. Вблизи валяется шахтерская каска с – что интересно – выключенным фонарем. Первым делом Павел Владимирович лихорадочными руками влезает в рюкзак и добывает жестянку с сардинами. Тянет за металлический ключ, открывает и черными от заскорузлой медвежьей крови пальцами торопливо потребляет куски рыбы в рот. Поначалу, ускоряя путь рыбы в горнило, он запивает ее маслом, в котором та ожидала съедения, а когда голодная дрожь унимается, достает из рюкзака запасенную флягу с водой. Впервые, пожалуй, мужчина завтракал так вкусно.

Встав с земли, охотник принимает во внимание вчерашний марафон и не удивляется, что каждая мышца переработавшего организма нудно и сладко саднит. Заметив в траве свой бесхозяйственно оброненный нож, поднимает, вертит в руках. И вот тут-то, наконец, отвлекшись от плотских ощущений, вспоминает про трофей в поле. Поворачивается и, как ему кажется, не идет, нет, а отчаянно устремляется туда всем телом.

13

Оставив «Газель» на грунтовке, трое мужчин (один – в возрасте, двое других – молодые) следуют через овес узнать результат охоты. Их торопит любопытство, потому что Макар Оверьянович несколько раз набирал номер мобильника гостя, но не добился ответа. Овес скоро закончится, упершись в лес. Глава экспедиции уже довольно отчетливо различает лабаз на березе. Охотника в нем нет. Вскорости тройка взойдет на выступ, искривляющий поверхность поля, и окажется на возвышенности, примыкающей к лесу. Подымаясь, мужчины слышат отдаленный гул, напоминающий многочисленное, коллективное жужжанье. Гриша с детства подсобляет отцу на пасеке, и ему кажется, что они увидят не один ряд уликов, дымящихся пчелами.

И они видят. Макар Оверьянович и Женя при этом от неожиданности одновременно, но каждый со своей интонацией и подтекстом матерятся. Гриша же замирает, пока его «компьютер» искрит, обрабатывая непривычные данные. Прежде всего, он впервой встречает столько летающих насекомых, в большинстве – мух, собравшихся в одном месте. Их гуд он принял за пчелиный. Черными роями-волнами мухи охлестывают какую-то гигантскую тушу, покрывают ее текучим, жаждущим покровом, а сквозь него временами проглядывает ярко-красный, мясной цвет. Такой цвет имеют новорожденные существа, но это не новорожденный, а наоборот! Гриша догадывается, что перед ним освежеванный медведь, чью шкуру временно заменили питающиеся насекомые. Обоняние тоже не врет, отмечая сладковатую вонь лежалого сырого мяса. Грише делается противно, и он отворачивается, чтобы не дразнить подступившую тошноту.

Что и говорить, Макар Оверьянович восхищен. Единолично ошкурить такое чудище! Небывальщина! Вонючий медвежий остов, облепленный мухами, не волнует свежеиспеченного поклонника ерохинского таланта. Он всматривается в развернутую под ногами широчайшую шкуру. Возводит глаза и наталкивается на Павла Владимировича.

14

Первое, что вспыхивает в охотнике, когда он застает трех претендентов на своей территории, – короткий страх внезапного покушения и ответный злобный инстинкт обороны. Нож восстает в самостоятельно сжавшейся руке и едва не вырывается вперед, увлекая за собой хозяина. Спустя мгновение Ерохин подавляет эту запретную атавистическую эмоцию, повторно облившись страхом от самого ее появления. Нож он опускает и скрывает за спину, в то же время напрягая на лице приличествующее выражение. Но с лёту вылепить его не удается, и мимика смутившегося еще некоторое время сохраняет гримасу застигнутости.

По реакции явившихся мужиков Павел Владимирович узнает, что остался незамеченным в своих ужимках. Слишком заслоняет такие мелочи картина освежеванного медведя. Кропотливо вчитываясь в лица гостей, охотник подмечает спортивный восторг Макарыча, на глазах взбухающее изумление невысокого молодого человека рядом с ним и отвращение юного, но огромного парня, стоящего дальше. Бесспорно, что этот крайний из прибывшей троицы стесняется накатившей гадливости перед старшими товарищами и неуклюже пытается залакировать ее улыбкой. Макарыч решительно высказывает Ерохину нечто торжественное, энергично трясет за руку, а счастливый обладатель трофея бубнит ответные фразы и всматривается в кривящееся лицо юноши. В изучаемой пластике охотнику чудится что-то щемящее, давно забытое, но вот-вот откроющееся. Однако вместо воспоминания открывается, противно чавкнув, невидимый клапан, и горечь стыда и брезгливости затопляет душу.

На телесном же уровне Ерохина торкает куда-то в печень, и внешний мир обнажается в неудобной правде. В нос шибает ядреный, надолго липнущий к обонянию запах теряющего свежесть безмогильного трупа. Вспоминается эксклюзивный московский хоспис, где подобное зловоние смерти изгоняли всей силой цивилизации, а оно хоронилось в щелях и закутках, чтобы в неподходящий момент просочиться и среди красивого интерьера напомнить посетителю, где он. Взгляд Павла Владимировича проясняется и видит окружающее место – место бойни. Полутораметровый радиус близ задрапированного мухами тела вытоптан, нет, вымешан его фанатичными ночными ногами, а недалеко на подушке овса проветривается звериная шкура. Охотник холодеет внутри, представив, сколько дыр, наверное, проделал в ней во вчерашнем неуправляемом раже. Как бы между прочим он обходит продукт своего полоумного творчества по кругу, наклоняется к самой сложной части работы – покрову головы. Приятно и… поразительно! Беглый, замаскированный, но вместе с тем хозяйски въедливый взгляд не может разыскать на шкуре очевидных оплошностей.

Откуда у него взялись силы на озираемую сейчас работу? За небольшими вычетами он помнит вчерашнюю канву событий, но не понимает, – как наворотил все это?! Несомненно, вчера им владело вдохновение охотника, но, видимо, имелось что-то еще, неведомое ему.

Вот тут-то Ерохина настигает яркая, самоё себя озаряющая мысль: «Я заблудился». Ее очевидность потрясает, опускает виновного ниц перед собой. Но в следующий миг этой мысли уже нет, она умчалась, как скорый, не вернуть. И остается самому додумывать остальное. Где заплутал? В лесу, а может, – в огромном доме? Не распознать, ведь потемки кругом и никак не можешь найтись. Нужно сделать еще одно решительное насилие над собой, крикнуть: «Ау!» и услышать где-то невдалеке, совсем близко, тонкий, испуганный голосок: «Я здесь!» Но нет, нет сил или смелости, и отступаешь обратно, во мрак ненайденности.

Впервые в жизни Павел Владимирович робеет перед обнаружившейся собственной загадочностью, подойдя почти вплотную к краю и вглядываясь в ее волнующуюся рябь. Но устрашается табу и прянет назад, мотнув закружившейся головой и предпочтя захлопнуть крышку, литую, без продушин. И сверху еще каменюку положить.

«Получается, что если я могу быть не целиком в себе, то на месте медведя может оказаться кто угодно», – вместо разбора выносит Павел Владимирович резюмирующее, беспощадное умозаключение. Теперь многое придется оставить, да просто забыть. Он не должен позволять себе быть не собой и тем более демонстрировать это окружающим.

Проследовав взглядом от туши к своим ботинкам, облепленным застывшей, с зелеными прожилками овса, чернотой и поднявшись выше – к животу и груди, охотник видит, что ткань куртки там пропиталась медвежьей кровью и загрубела ломким гемоглобиновым панцирем. «Мясник», – презрительно характеризует он себя. Тяжелая и рыхлая, как огромная пуховая перина, на разочарованного наваливается усталость. Тем временем пришедшие люди, осознав масштаб наблюдаемого подвига, уже в полном составе искренне радуются удаче и мастерству горожанина. Хорошие люди, простые и хорошие. Охотник завидует им.

«Надо бы собрать вещи», – думает виновник радости, намерившись побыстрее обесцветиться, сжаться и вообще исчезнуть из внимания присутствующих. Перечисленным желаниям мешают разбросанные вкруговую личные охотничьи средства Ерохина. Они раздвигают его «Я» до границ места охоты, приглашая на огонек всех подряд. Карабин, топорик, моток веревки, нож, тихонечко брошенный им позади… Пора закончить стриптиз и освободить от своего пребывания этот пейзаж.

Пока жители поселка увлеченно гомонили между собой, Павел Владимирович подсобрал в рюкзак свое имущество, а «Зауэр» повесил на плечо. На его лице фигурировала предназначенная для внешнего внимания скупая, хмуроватая улыбка героя.

Дальнейшие события миновали легко и организованно. Учитывая огромность туши, «четырехчленная» команда не смогла вынести ее с поля боя для погрузки в «Газель». Поэтому Макар Оверьянович оперативно выкликал на помощь дополнительных людей. Удвоенными силами останки медведя водрузили на импровизированные дощатые носилки и, плюясь и матюгаясь в облаке мух, отправились с поля вон.

Ерохин выспался, успокоился и еще несколько дней оставался в Крутом Логе, отдыхая в доме Макарыча, как в санатории, и доводя до ума добытую шкуру – пожалуй, самый крупный трофей в его охотничьей истории. Потом Павел Владимирович вернулся к себе в Москву и больше уже не охотился.

Часть ІІ

Глава 1. Голод

1

Старик чувствует пробирающую, вгрызающуюся зябкость и поднимается, оглашая ближайшую округу сухим хрустом сработанных коленных суставов. В дом он входит нехотя, ожидая ногами привычно ненавистную дрожь пола, идущую из забетонированной глубины подвала. К счастью, вибраций еще нет, но ждать их следует когда угодно – близится час кормежки. Старик скидывает ботинки и, с выдрессированной бережностью двигая разутыми ступнями, стараясь не шаркать, пробирается в зал. Там достает из захудалого серванта фото и садится в кресло пожить несколько минут в лучезарном, бодрящем созерцании. Фото получено по почте несколько лет назад и с тех пор дарит ему счастье красоты и оттеняет смысл его существования. Долго разглядывать прекрасное изображение не удается, потому что в животе разражается громкими ругательствами недопустимо опустевший желудок, а в голову ударяет слабость. «Это я не завтракал сегодня, а уже время обеда, – вспоминает Старик. – Так и свалиться можно». Выйдя в приземистую кухоньку, он наливает себе тарелку жидкого яичного супца – зубов для жевания у него во рту давно не водится – и, не ощущая вкуса, хлебает. Вскоре ему предстоит хотя и очередная, но непривыкаемо отвратная процедура подготовки к кормлению Зверя. Повинуясь этой неотъемлемой теме, сознание Старика отстраняется от участия в трапезе, острием своим вонзается в толщу памяти и добирается до времени отлучения Зверя от живой еды…

Месяц тогда, после столь подробного и незабвенного освидетельствования Стариком зверства Зверя, пролетел очертя голову, вернее, прокатился на бешеных колесах тревоги – как же воспримет чудовище перемену питания? Старик помнил, как озлился Зверь из-за преждевременной смерти Пеструхи… В последнюю, четвертую неделю этого куска времени Зверь, как обычно, накапливая голод, становился день ото дня неистовей и буйной лютостью раскалял атмосферу сарая. Ждать было некуда, и Старик наконец выбрал дату решающего эксперимента. Приготовив короткую дубинку в виде обмотанного изолентой куска железной трубы, он отправился создавать пищу.

2

Не имея в жизни какого-либо достоверного, натурального утешения вроде жены или детей, Старик пользовался немногими радостями. Одна из них – кролики. Кролики для него – это символ трогательной беззащитности и полной зависимости от человека. Старик населял ими свой скудный мир с трепетным, почти материнским чувством. По-детски ликовал, когда рождались новые крольчата. Часами мог пестовать питомцев, вычесывая им из шерсти колтуны, наполняя кормушки, вычищая клетки. Даже прививать выучился сам и делал это мастерски. Зарывая вечно зябнущие пальцы в кроличий ласково теплый мех, Старик приобщался к пульсирующей, вечно живой Вселенной и любил ее. С другой стороны, он не мог не кормить Зверя, опасаясь, что тот в голодной ярости прорвется за пределы. И кролики оказались подходящей пищей для чудища. Хотя, скорее всего, вначале они подошли в качестве удобной еды, а уж потом Старик прикипел к ним. Тем не менее с годами Старику становилось все жальче отправлять питомцев на расправу, хотя он никогда не решался стать ее свидетелем и поэтому не знал, как монстр приканчивает несчастных. Так в хозяйстве появились безразличные Старику куры. Кролики стали гибнуть в два раза реже, а рацион Зверя разнообразился курятиной.

Характерно, что если кур Старик позволял себе использовать для собственного поддержания, то кролей ни разу не лишал жизни собственноручно, относясь к ним как к домашним любимцам. Теперь же для спасения их от ужасных мучений требовалось перемениться и сделать именно это. Но каким образом?

Технологию-то он знал. Ознакомился, в том числе просмотрел иллюстрации в изжелтевшем от давности журнале по кролиководству. Необходимо было поднять животное за задние лапы, дождаться, пока оно утихомирится в неприятной позе, и чем-то тяжелым и твердым хватить по затылку между ушами. «Мандражировать непозволительно, – подготавливал себя Старик к запланированному делу, – это помешает умертвить кролика сразу и безболезненно – с первого удара».

Рядом с решившим ограничить Зверя экспериментатором словно распахнули дверь в студеную январскую ночь. Лютый мороз пополз оттуда, сковывая тело Старика часть за частью, вот уже отбирая и руки. Разгоняя стынущую кровь и возвращая чувствительность онемевшим кистям, Старик начал сжимать и разжимать кулаки, затем схватил дубинку и несколько раз тренировочно ударил по воздуху. «Без боли и страдания, – отрешенно скользя мыслью, думал он, – аккуратно и быстро…»

3

Проигрывая событие в уме и собираясь с духом, Старик принялся за дело с курицы. Не суетясь, по-деловому зашел в курятник – куры лишь встрепенулись в ответ. Без пугающих, избыточных движений взял одну из обитательниц с насеста и понес в отгороженное место за сараем. Птица в прохладных руках тревожно причитала, не понимая происходящего. Хозяин держал ее мягко, не впиваясь, как коршун, но крепко и что-то приговаривал, как бы убаюкивая. В загородке, под металлическим навесом, встречал их хорошо укорененный в землю чурбачок. Если присмотреться – на нем сохранились засохшие остатки крови прошлых кур, израсходованных Стариком для собственного питания. Нынешняя курица уже угомонилась в свойских объятьях и осматривалась по сторонам глупыми, ничего не предполагающими глазами. «Имея такой скудный мозг, существо не понимает свою смерть, что хорошо», – рассказывал себе палач, укладывая птицу на чурбачок. Кстати, неподалеку находилось заранее установленное ведро, куда надлежало бросать обезглавленное куриное тело, дабы ограничить его в последних конвульсиях и не дать забрызгать кровью окружающий порядок.

Распластав курицу на боку, Старик одной рукой притиснул ее к поверхности плахи для сохранения заданного положения, а другой вытащил из подмышки до поры зажатую там палицу. Курица же, привыкнув, не пыталась исправить навязанное неудобство и только шевелила лежащей на чурбаке головой, что-то разглядывая. Понятно, что Старик не собирался, как обычно для себя, рубить голову намеченной пище, намереваясь сберечь ее для Зверя в максимально маскирующей смерть телесной целости. Поэтому он и действовал дубинкой: размахнулся и ударил по куриной шее, чуть ниже головы. Во время замаха под ложечкой у Старика занемело от мерзкого ощущения всесилия. А потом он услышал почти потерявшийся в стуке палки о чурбак треск раскрошенной между ними костной ткани. Курица под рукой забила крыльями и засучила ногами. Ее глаза закатились в смертную чужину, а клюв судорожно открывался и закрывался, то показывая, то пряча обратно заостренный язык. Избавляясь, Старик швырнул птицу в ведро, и она еще долго ерзала там, гася о никелированные стенки энергию уходящей жизни.