Старик и Зверь

Пронизывающе разглядывая Врага (но внемля ли ему?), Зверь исподволь затих. Непредвиденно в загадочных мозгах поднадзорного что-то переключилось, он потерял интерес к происходящему, развернулся и потрусил вглубь вольера. Там звучно зевнул и улегся дремать. Старик подивился, но не стал морочиться объяснением странного успокоения Зверя, подумав, что переборщил с оценкой его сообразительности. «Раз так, значит, так», – решил он. Вот именно с того дня жизни диета Зверя переменилась, а Старику прибавилось забот и нервотрепки.

Выкарабкавшись из воспоминаний, Старик снова сидит на лавочке возле необитаемого ныне сарая. Теперь-то он знает, что монстру для гашения голода мертвечины требуется в несколько раз больше, чем живой еды. Кроме того, Зверь стал гораздо необузданней, что придало ему силы. Как следствие, пришлось изолировать хищника по-новому и гораздо строже… «Наверное, я ошибался тогда, не стоило менять сложившееся», – малодушно сомневается Старик. Потом глядит на ждущих корма кроликов, тужится представить, что уготовил бы для них Зверь, терпит неудачу и признает, что был-таки прав.

Глава 2. Охота

1

Жил такой человек – Павел Владимирович Ерохин. Стаж охотника у него – больше четверти века. Всю страну он обошел, облазил: и гнусом таежным был кусан, и на Камчатке мерз, и по горам кавказским карабкался, и в реки сибирские окунался. Но ни разу за прожитое не задумался, что его к этому делу влечет. Кто-то так обстановку меняет для отдыха, напряжение сбрасывает; кто-то очередной трофей в красивом кабинете повесить хочет; кто-то азартом поиска и выслеживания охвачен, нехваткой ощущения опасности томим… И вроде бы все это имелось у Павла Владимировича – и того и другого по чуть-чуть. Как гарнир к основному блюду. А вот что за главное лакомство там его манит, уяснил наш человек, когда последний раз на медведя ходил. Да так, что с тех пор и не охотился больше. Только карабины из своей коллекции в руки брал, поглаживал и на место клал.

Переломное событие последовало сразу после смерти его бездетной жены Елены Ивановны. Метастазы уже пронизали женщину, и сильнодействующие обезболивающие едва справлялись с болью. Ерохин поместил жену в хоспис, чтобы дать ей уйти тихо и достойно, и каждый день навещал, оставаясь на несколько часов. Он держал супругу за тонкие, с обтаявшей плотью пальцы и смотрел в глаза, что, в отличие от сожранного раком тела, собственно, и вмещали ее всю, такую же, как до болезни. Дело шло к концу, тратились последние отпущенные дни. Павел Владимирович почти перестал покидать хоспис, а когда отлучался ненадолго, то в безотчетном томлении бродил по особняку, прикасался к различным вещам и, как правило, заходил в оружейную. Здесь висели на стендах собранные им за многие годы образцы ружей, пистолетов, автоматов. Каждую минуту ожидая звонка из хосписа – ведь существенное часто происходит, когда мы вдалеке, – мужчина направлялся к любимой части коллекции – охотничьему оружию. Трогал первые свои, давно неиспользуемые гладкостволки, снимал со стенда что-нибудь нарезное, отечески приголубливал, с автоматической быстротой разбирал и вновь собирал. Сообщение пришло, когда он радовал руки, взяв в них свой рабочий «Зауэр 202». У жены начался отек легких, и Ерохин поспешил в клинику, чтобы успеть проводить ее.

Когда муж вошел в палату, Елена Ивановна уже не справлялась дышать, потому что легкие заполнила жидкость. Но грудная клетка еще полминуты настырно вздымалась назло смерти. После остановки дыхания сердце женщины осталось бороться в одиночестве. Сквозь истонченные, прозрачные межреберья Павел Владимирович видел, как оно трепещет в замершей груди. «Очень сильное сердце», – заметил находящийся рядом врач.

Прощаясь, мужчина положил руку на грудь жены. Молочные железы там давно перевелись: одну, пораженную опухолью, вырезали больше года назад, другая же иссохла в жару болезни, как и большинство других нежных тканей тела. Сердце за тонкой костной стенкой рвалось наружу, словно плененное самостоятельное существо, не желающее погибать вместе с окружающей тюрьмой. Павел Владимирович почувствовал это стремление прохладной ладонью. И тотчас в памяти восстало схожее ощущение из детства – так бились под руками завернутые в тряпку жабы, пойманные им, чтобы надуть через соломинку. Воспоминание было острым, как игла, и Павел Владимирович отдернул руку. Агония, спалившая остатки жизни, сошла на нет, и доктор участливо взял Ерохина за плечо. А новоиспеченного вдовца передернуло от раздваивающих чувств – безвозвратного опустошения личной жизни и постыдного удовлетворения тем, что мытарства супруги наконец-то окончены.

Навсегда покидая хоспис, уполовиненный человек катал в голове оглаженную частым навязчивым обдумыванием, неотпускающую идею о том, что внезапный, без подготовки, уход близкого человека всегда переживается, как несправедливая трагедия. Ее невозможно пережить до конца. Тебе словно ампутируют накопленную радость проведенной жизни, причем грубо, быстро и под символическим наркозом того, что ушедший хотя бы не успел понять случившееся. И дальше, как ни старайся, ты живешь уже не тем, кем был. Даже если сможешь отыскать что-нибудь хорошее для дальнейшего существования. Однако предшествующая смерти долгая и мучительная болезнь все меняет. Ведь в этом случае прелести, удобства, теплые привычки совместной жизни, делающие человека близким, постепенно замещаются абсолютным и хроническим несчастьем. Так, за два года беспощадной болезни жены несчастье Павла Владимировича наглухо вписалось в распорядок его жизни, стало регулярным набором мероприятий. Поездки в разные клиники, встречи и беседы с докторами, когда пытаешься расслышать какую-нибудь зацепку, позволяющую жить дальше. Операция, курсы и схемы лечения, постоянная борьба с тошнотой, болью, бессонницей, запором… Сражение за лейкоциты, гемоглобин, за каждый телесный килограмм…

«После такого, – раздумывал Ерохин, – прожитая до болезни жизнь видится как выцветшая фотография из неправдоподобной хроники, где все лица подставные, а близкий для тебя человек, как оказывается, тебе совсем не известен. Ты усиленно изучаешь его и узнаешь, но лучше бы этого не знать». И чем больше мучается твой близкий, но чужой тебе в своей болезни человек, тем практичней жалость к нему. Потому что жалость становится выработанной сноровкой: какое лекарство и когда дать, чтобы новый тебе человек не стонал от боли, чем и когда накормить, чтобы съел хоть что-то и не выблевал… Вот тут в тебе образуется желание скорой смерти для близкого, самого родного… Это высшая форма жалости, когда надежда обнулена, а страдание бессмысленно.

2

Через два дня после похорон в рабочем кабинете Павла Владимировича случился телефонный звонок. Потревожил директор какой-то агрофирмы. Поверхностный, официальный пласт сознания Ерохина после произошедшего горя словно не имел права с ходу опознать звонящего, поэтому вдовец попросил повторить, кто к нему обращается. Основная же часть его личности отлично помнила, о чем речь, да что там, с нетерпением ждала этого звонка.

На связи был владелец крупного сельхозпредприятия, обосновавшегося в Кировской области. Ерохин познакомился с ним некогда во время деловой поездки. Посевные площади предприятия, где, в частности, произрастал и овес, соседствовали с мощным хвойным лесом. Когда к концу июля овес набирал молочную спелость, из тайги являлись медведи и портили урожай.

«Вреда от них немного, поля-то большие, но все равно непорядок, – жаловался хозяин угодий Макар Оверьянович. – И если б просто ели, а то не столько съедят, сколько вытопчут, вымнут, когда от радостной сытости своей по полю валяться начинают». Зато местные охотники, довольные открывшейся перспективой, устраивали охоту на медведя «на овсах» ежегодно. Павел Владимирович, постоянно изыскивающий новые места и возможности для охоты, тогда с жаром ухватился за подвернувшийся случай и снабдил фермера номером для общения. «Как медведь повадится – звоните, я тут же приеду», – не сомневаясь, пообещал он, как будто ничто не могло помешать замысленному. Полгода погодя звонок прозвучал, и действительно ничего уж не мешало. Павел Владимирович выслушал знакомого и без раздумий сообщил, что будет у него не позднее чем через двое суток.

Удалось же гораздо быстрее. Скупо уведомив подчиненных о недельной отлучке, охотник побросал в джип необходимое снаряжение и ранним утром махнул в Кировскую область. Более девятисот километров пути машину гнал, где позволяла обустроенность дорожного полотна, на предельной скорости; за дорогой особенно не следил и разбиться не боялся, поручив править вождением малой, узкоспециализированной толике своего «Я».

Зато перед внутренним взором торопящегося непрерывно конкурировали, сменяя друг друга, варианты предстоящей охоты. Овсяное поле и лес в его представлении разворачивались друг относительно друга и так и эдак; и дерево, где он мастерил лабаз[1], было то одной породы, то другой, и высота его менялась неоднократно; и лабаз получался то удобный и просторный, то такой, что немела спина и ноги сводило судорогой. А верный «Зауэр» Павел Владимирович, целясь, то держал на весу, то укреплял в «У»-образной ветке… Но главное – медведь в оптическом прицеле карабина был убиваем вожделеющим охотником многоразово: то с большого расстояния, то с малого; то в голову между ушей в положении зверя на четырех лапах, то в грудь или в шею при его стоянии на задних, а то медведь оказывался раненым и скрывался в чащобе. Опытный ум Ерохина просеял массу вероятностей, и по прибытии оставалось определиться на местности и выбрать наиболее подходящую из них.

К пяти часам вечера Павел Владимирович домчал – о восторг! – до желанной цели. Новенькая асфальтовая трасса – признак здешнего благополучия – делила небольшой поселок Крутой Лог пополам и прямо вела на агрофирму с тем же названием. Этим совпадением предприниматель как бы указывал пришельцам и напоминал коренным обитателям, что созданное им дело полезно произрастает из здешней жизни и неотрывно от нее. Путешественник обратил внимание на аккуратные, под «евро» сработанные корпуса свинокомплекса и птичника, между которыми опрятно зеленели лужайки и пестрели цветники. Затормозил Ерохин около двухэтажного административного здания. Макар Оверьянович, по телефону прояснявший ему маршрут в течение последнего часа, уже поджидал гостя на пороге.

Владелец предприятия – коренастый юркий мужичок с лицом, посеченным морщинами на крупные складки, – выступал настоящим хозяином края, куда добрался Ерохин. Это чувствовалось по его радушию и тут же высказанным приезжему здравым соображениям. Для начала он пригласил гостя к себе в дом, размещенный неподалеку, чтобы за ужином обсудить с ним ближайшие планы. Предложенная еда была простой, но сытной. Жена хозяина – женщина приятная и малозаметная – выносила ее в тарелках и расставляла по столу: отварное мясо, свежие овощи, хлеб личной выпечки… Наблюдая за ней, прибывший – сам недавний муж – вспомнил, что у него когда-то тоже имелось похожее благоденствие, и огорчился до щемящего нытья в сердце. Но теплые мысли о начавшей сбываться охотничьей затее и располагающая обстановка оказались быстродействующим лекарством, и тоска отступила.

– Водку не предлагаю, – испытующе подначивал Макар Оверьянович. – Медведь эту заразу учует вмиг, особенно если рассчитываете выезд на завтра. – Павел Владимирович же, как бывалый охотник, лишь молча радовался такой благоразумной шутке нового знакомого. – Я две недели, как овес в молочную спелость вошел, самолично оглядывал прилегающий к лесу участок чуть не каждый день, – излагал далее важное Макар Оверьянович, – и утверждаю, что медведь первый раз наведался дня три назад. Далеко не заходил, с краю поля овес пробовал. То есть еще опасался, осматривался. Я, чтобы его не насторожить, всегда через поле подходил. В сам лес ни ногой. Единственно по каталищу[2] в траве на границе с лесом я этот визит и приметил. Второй раз медведь вышел позавчера, зашел в поле метров на тридцать. Тут уже типично – жрал, топтался, валялся, овса испортил порядочно. Короче, начал наглеть. Больше я туда не ходил и мужикам воспретил, поэтому медведь непуганый – будет борзеть с каждым днем. Ну, для вас это хорошо, быстрее встретитесь. Зверя пока никто не видел, так что сказать, когда он выходит, точно не можем. Но, скорее всего, вечером или на восходе…

Потом мужчины условились, что отправятся завтра на рассвете. Павел Владимирович намеревался охотиться с лабаза, для чего у хозяина в подсобном помещении оказались заготовлены обрезки прочных толстых веток разной длины, куски досок и прочий потребный материал. После ужина Ерохин смыл с себя в душе следы дневных треволнений, проглотил таблетки от давления, растянулся на постели и отсоединился от мира в желанное нигде. Казалось, небытие длилось всего пару секунд, и вот кто-то уже тормошил его за плечо. То хозяин дома отвлекал Павла Владимировича ото сна, потому как настала пора выезжать. Поднявшись, гость испытал краткосрочную растерянность и неловкость. Многие месяцы он дремал очень чутко, лишь поверхностно плавая по глади сна: вначале – из-за стонов мучающейся жены, потом – выжидая звонок из хосписа. Теперь он даже не помнил, когда позволял себе спать так опрометчиво крепко, оставшись в беспомощности то ли перед наружной действительностью, то ли перед внутренней, доверху наполненной несчастьем глубиной.

3

Джип съезжает на обочину проселочной дороги и, подминая высокую, полную утренней влаги траву, бесшумно замирает. Охотники выбираются из машины на свежий воздух. Вокруг них на отобранных у леса просторах разбросаны поля агрофирмы. Прямо перед людьми не меньше чем на километр вперед простирается зеленым, недвижимым из-за безветрия морем та самая овсяная нива. Дальше сплошной, беспросветной стеной громоздится таежный лес. Где-то там, в необъятной чаще, родился и живет медведь, вздумавший лакомиться чужим овсом и посему обреченный, вероятно, на скорое убийство. Над полем остатками ночного прохладного спокойствия висят кое-где клочья тумана. Скоро они пропадут в лучах утреннего солнца.

– Вон там, – Макар Оверьянович обращает внимание Ерохина на несколько вдающийся в овсяное поле кусок леса. – Там он выходит, и напротив – в поле, в тридцати метрах от леса – попорчены всходы.

Охотник подносит к глазам бинокль и обостренным взглядом шарит по кромке леса, оценивая обстановку и сразу подыскивая дерево, удобное для лабаза.

– Надо подобраться туда вплотную и осмотреться, – подытоживает он. Тогда Макар Оверьянович вытаскивает из рюкзака пакет с искрошенной еловой хвоей, и они вдвоем натирают походную одежду, обувь и предметы этой хвойной массой, скрывая оттенки человеческого запаха. После, прихватив ружья, повесив на спины рюкзаки и связки палок для лабаза, мужчины двигаются через овсы к месту медвежьих шалостей. Мокрый, росистый овес хватает за ноги, тормозя ход, но идти через лес – то же, что крикнуть медведю: «Привет, мы здесь!»

– Вот гадство! – тихонью бранится Макар Оверьянович, когда, пересекая поле, они внезапно оказываются на обширной и, судя по всплеску фермера, неизвестной ему прогалине, сотворенной медведем совсем недавно. Зеленый молочный овес здесь торчит из почвы отдельными печальными кустиками, в основном же он вмят в нее уже в виде соломы с обсосанными и объеденными метелками, а местами полег и скручен словно каким-то странным вихрем.

– Он здесь нагадил еще и в прямом смысле, – шепотом добавляет Павел Владимирович, едва не угодив ботинком в кучу помета, оставленного медведем. Помет образован исключительно остатками овса, а это значит, что зверь последние дни кормится только на поле. Медвежье дерьмо – «с пылу с жару» и над ним с нетерпеливым гудением клубится рой мелких любителей такой свежести. «Прекрасно, – думает охотник. – Медведь привязался к полю ежедневным питанием и жирует тут по несколько часов в сутки». Осторожно, стараясь меньше следить, мужчины минуют место пиршества и по нетронутому овсу выходят к лесу. У его опушки они останавливаются, чтобы оглядеться и утвердить план действий.

С минуту утренний лес мрачно, оценивающе молчит навстречу врагам и в итоге все же предупреждает медведя – надоумленная сойка выкрикивает что-то и улетает восвояси. Крик этот, дробясь и умаляясь в лесных дебрях, достает-таки до слуха медведя – двухметрового самца лет семи, пришедшего сюда издалека. Овсяное поле приманило его ароматным шелестящим обилием. Бери и ешь, и не надо искать и нагибать рябину, курочить муравейники, когда муравьи без зазрения устремляются в нос, глаза и уши; по ягодке подбирать чернику… Впрочем, медведь знал: поле появилось неспроста. Сколь манило оно, столь и пугало правильностью формы и чистотой – сплошной овес, да и только. А ведь это признаки человека. И действительно – люди жили в нескольких километрах и вовсю пахли своими свиньями и птицей. Но на поле и в ближайшем лесу людей он не заметил, чуял лишь ничтожный, косвенный запах. Такое положение успокаивало и подстегивало жор. Однако инстинкт, позволивший медведю дожить до семилетнего возраста и шестисоткилограммовой массы, все же сдерживал его. Потому в первый раз медведь маленько отведал овес с краю поля и решил посмотреть, что будет. Ничего опасного не стряслось ни в первый, ни во второй, ни в третий раз. Хотя как-то медведю почудилось человечье присутствие в поле – то ветер принес оттуда в лес остатки какого-то неясного неопределенного духа. Всего-то почудилось. Видимо, пока люди забыли о поле, и медведь ел, ел и ел. Сегодня он не мог расстаться с полем до рассвета, а когда начало светать, вдруг перетру́сил, дристанул овсяной струей и убежал в лес. Там, под вывороченными корнями павшей ели, он учредил себе логово, полное мрака и прохладной сырости, где и дневал, переваривая краденый овес.

Сейчас, насытившись до отвала, медведь посапывал в сладкой безмятежности, иногда полупробуждаясь и отгоняя навязчивых насекомых. Сойка нарушила его дрему, встревожив своим невнятным утренним недовольством. Медведь встрепенулся, стал прислушиваться и принюхиваться к окружающему. Ничего не услышав и не унюхав, он не захотел выбираться на разведку из облюбованной темной прохлады и вскоре вновь дремал. Так сытость подкузьмила бдительность.

4

Охотники долго не трогаются с места и общаются друг с другом знаками рук и лица. Они знают, что медведь, пристрастившись к овсам, на день залегает в лесу, обычно не дальше чем в полукилометре от еды, и отмечает людские запахи и звуки уже с трех сотен метров.

Хвойный лес, прекращаясь у поля, предварительно редеет и разбавляется лиственными породами: мелькают здесь и липы, и дубы, и березы. Одна такая береза, мощная, старая и раскидистая, почти вторгается в пространство поля в компании нескольких елок и дубков. Ее Павел Владимирович отметил среди общего скопления деревьев, еще глядя в бинокль. Тогда в нем вспыхнуло радостное чувство удачной находки. Теперь, когда он рассматривает березу вблизи непосредственными глазами, радость разгорается по-настоящему, во всю душу, и за секунду становится счастьем. Да, дерево превосходит мечты охотника и идеально для засидки[3]. Ерохин враз представляет, как расположится среди его маскирующих ветвей в удачно смастеренном лабазе, как застынет там, обрывая несообразные мысли и желания, и будет внимательно осязать природу вокруг, чтобы вовремя засечь добычу, когда та выйдет под удар…

На эту березу он и указывает спутнику. Тот кивает. Неплохой вариант для лабаза. Товарищи приближаются к дереву и опускают свою ношу на землю. Здесь Макар Оверьянович удивляется, когда гость, человек хотя с виду и крепкий, но ведь городской и немолодой, споро и без очевидной натуги карабкается по стволу к кроне дерева. С удовольствием фермер посматривает, как рифленая подошва берцев горожанина цепко хватается за древесную кору.

Освоившись в архитектуре ветвей, Павел Владимирович бросает помощнику конец веревки. Пятью метрами ниже Макар Оверьянович ловит веревку и крепит к ней вязанку палок для лабаза, рюкзак и карабин. Охотник втаскивает подготовленное добро на дерево и принимается беззвучным пауком сновать в березовой кроне. Алюминиевой проволокой он в нужных местах приторачивает запасенные прочные деревяшки к ветвям и стволу березы, оформляя «скелет» засидки. Так вскоре появляются упор для ног, спинка и сиденье в виде обернутого войлоком куска доски. В завершение он острейшим алтайским ножом срезает несколько густых ветвей и укрывает ими засидку от внешнего внимания. Итак, вещественная основа намеченного дела готова, и пунктуальный рассудок Ерохина ставит себе галочку о выполнении важнейшего этапа. А в душе при этом звучит очередная, вторая за сегодня, вспышка счастья, хотя и давно знакомого, но какого-то по-новому опаляющего и что ли дикого. И тут Павел Владимирович понимает, что забрался в устроенный лабаз слишком рано, что может не высидеть в нем положенный срок, что правильно покинуть его и вернуться сюда к концу дня. Но сама мысль о том, что предстоит слезть с осиленного дерева и провести в постороннем ожидании несколько часов, ввергает в смятение. Смятение постыдное, и разбираться в нем хочется не больше, чем рыться в грязи, разыскивая упавший туда собственный, но не очень-то нужный предмет. Смятение, уже стучащее в висках лишним кровяным давлением. И Павла Владимировича осеняет: если он сейчас уйдет, то нарушит хрупкую удачу, ощущаемую на каждом шагу. Например, медведь заприметит частые людские хождения туда-сюда и остережется выходить в поле. Поэтому он достает ключи от джипа, подает знак Макарычу, как коротко прозвал Макара Оверьяновича, и швыряет их вниз. Тот ловит посылку и изображает на лице недоумение. Отвечая, охотник жестами передает помощнику, что остается и что пусть Макарыч едет на его машине домой, а возвращается завтра утром. Крестьянин пожимает плечами, мол, «хозяин – барин», подхватывает свое ружье, рюкзачок и ретируется через овсы к дороге.

5

Наконец-то Ерохин получает в распоряжение достаточно одиночества, чтобы распробовать сложившуюся обстановку. Он разваливается в лабазе во все тело и слегка ворочается, проверяя изделие на скрип, – лабаз молчит. Тем не менее контролер подмечает кое-какие неуверенные места, достает из поцепленного на сук рядом рюкзака плоскогубцы и туже подтягивает, где надо, проволочные скрутки, укрепляя деревянную конструкцию. Закончив, скрупулезно шерстит доступную видимости сквозь прорехи в листве местность – вначале безоружным взглядом, потом – через оптический прицел карабина. Радует хороший обзор поля. По нему как раз прошелся первый за сегодня ветер, словно погладив поле огромной невидимой рукой. По уклону зеленой волны охотник определяет, что это слабое дуновение донеслось откуда-то сбоку, со стороны леса и через поле двинулось дальше, унося с собой пятна запаха, оставленные там их с Макарычем пребыванием. Но в том и коварство ветра: он ни с чего может перемениться и подуть обратно, доставляя их запахи в лес, к медведю. Павел Владимирович прекращает думать о неподвластном и затевает другое: полностью обмякает телом, прикрывает глаза и направляет силу восприятия в слух. Слухом он пытается постичь звуковой портрет леса, нарисовать его себе в главных штрихах, чтобы вовремя просечь любые необычности в нем и успеть насторожиться. В маловетрии листья березы вокруг едва касаются друг друга, даже не шелестя, а пришептывая. Дятел методично стучит по гнилью где-то невдалеке, а подальше кукушка все никак не войдет в ритм – то берется считать чьи-то годы, то бросает… Сам того не замечая, Ерохин не только вслушивается, но и внюхивается в лес, потому что подстерегание медведя взбудораживает со дна памяти охотника обрывок прежней, детской жизни. Потихоньку этот конкретный «медвежий» фрагмент всплывает на поверхность, овеществляясь деталями и проступая под тонкой пленкой сознания. И снова его рука…

…Маленькая, взмокшая ручонка затиснута в массивной, охраняющей отцовской руке. Солнце, кажется, заняло полнеба и печет вовсю, но малышу не жарко в тени отца. Зато отец свободной от ребенка рукой то и дело достает из кармана пиджака платок и утирает лоб. Они вдвоем идут вдоль клеток зверинца, и отец что-то рассказывает ребенку о запертых в них животных, но маленький Павлик не слушает, потому что это рассказ о тех зверях, что нарисованы в книжке. Про них он знает наизусть. А эти – другие. Вот в клетке какие-то грязные собаки. Одна лежит, печально дышит всем телом, и ее, как и дворовую Павликову собаку по кличке Динго, что на цепи, тоже одолевают мухи, а другая сидит с высунутым языком и совсем неинтересно смотрит куда-то. В следующей клетке еще одна собака, хотя папа говорит, что это лиса. Но лисе полагается пушистый рыжий хвост, а не этот тощий и мокрый, с налипшими какашками. И запах – странный и страшный, напугавший Павлика еще при входе в зверинец. Малыш представляет великана-людоеда из сказки, точно так же, наверное, воняет в его пещере. «Кто здесь так пахнет?» – спрашивает ребенок. «Все звери», – отвечает отец. Но Павлик не верит. Не могут эти усталые собаки или вон тот олень с поломанными рогами выдыхать такой грозный запах. Ребенку почему-то кажется, что окружающий смрад идет из пасти какого-то большущего и жуткого зверя. И он обязательно этого зверя найдет и узнает.