Старик и Зверь

Впереди появляется очередная клетка, гораздо больше предыдущих. Вонь для Павлика становится нестерпимой, и он незанятой рукой зажимает нос. Возле клетки столбят («чего столбишь» – так мама любит произносить, если Павлик стоит и мечтает без дела) несколько людей и смотрят внутрь. Один из них – мальчик года на три взрослее Павлика – не пойми для чего размахивает руками и кричит туда: «Повернись, повернись!» Павлик тоже заглядывает в клетку, но там никого, темнота. Какая-то неравномерная, как бы шевелящаяся, живая. И прежде, чем у ребенка получается толком разобрать что-либо, темнота выполняет приказ и поворачивается к зрителям. Павлик испуганно вскрикивает и прячется за отца, потому что видит того самого зверя, чья вонища наполняет воздух. Огромный медведь не просто разворачивается к зрителям, а встает на задние лапы, передними хватаясь за ограничивающие прутья. Он устало огрызается натужно озлобленным рыком: ведь его, наверное, разбудили призывы этого старшего мальчишки, а может, он не выносит шума. Маленький Павлик с ужасом видит черные медвежьи когти и слышит их скрежет о металл ограды. Поднимает взгляд выше, чтобы подробнее разглядеть гримасу чудища. Свою гигантскую голову медведь хотел бы протиснуть между толстыми прутами ограждения, но не может. Просовывает лишь морду, пасть при этом раскрыта, с отвисшей нижней губы вниз тянется приваживающая мух слюна. Нос медведя активно шевелится, пристально обоняя мир. Павлик уверен, что медведь обнюхивает собравшихся, как вкусную, но недоступную еду. «Папа, медведь хочет нас всех сожрать», – говорит он. Отец объясняет что-то про малину, мед и коренья, но мальчик не слышит. Он глядит на медведя. А нанюхавшийся зверь тем временем урчит, периодически прихватывает зубами прут решетки, облизывает его. Взгляд у него подслеповатый, безразличный, замутненный печалью неполного насыщения.

И вдруг Павлик выскакивает из-за отца и с остервенением рычит. Рычит со стремительно нарастающей громкостью и на пике рокочущего звучания делает выпад всем телом вперед, к клетке. Лицо Павлика кривится в угрожающей гримасе, зубы оскаливаются. (Павел Владимирович до сих пор ясно помнит те мимические движения. Сидя на березе спустя пятьдесят лет, он снова воспроизводит их. Также мужчина, оглядываясь назад, предполагает причину той выходки – наверняка на него тогда накатила небывалая злость на медведя, понимающего людей чисто как еду и желающего их съесть.) А затем ребенок, инстинктивно оберегая себя, отпрыгивает на исходную позицию.

Событие развертывается столь непредсказуемо и скоропалительно, что отец спохватывается не сразу, а когда мальчик подается назад. Он подхватывает Павлика на руки и привлекает к себе. Медведь в ответ мгновенно свирепеет – бешено ревет, ударяет лапами по ограде, выбрасывает их между прутьями, пытаясь настигнуть обидчика для убийства. Вокруг отдаленно, как из глубокой бочки, гудят возмущенные голоса посетителей зверинца. Мальчик извивается и бьется в руках отца. «Что на тебя нашло?!» – кричит тот и с чрезмерной сдерживающей силой сжимает тельце сына, такое напряженное и по-животному верткое. По избыточной отцовской хватке Павлик чувствует его панику и продолжает буйствовать. «Я вырасту и убью тебя!» – выкрикивает он удаляющемуся медведю в клетке. Удаляющемуся – потому что отец второпях уходит, нет, почти убегает, унося Павлика с места позора…

С тех пор запах медведя для Павла Владимировича – это тяжелый, чадный дух неухоженного зверинца, а сам медведь – непримиримый объект охоты.

6

Вынырнувший из детства открывает глаза, лицом ощутив горячее внимание солнца. День уже разгорелся, и луч светила, пробившись сквозь неплотность листьев, уперся Ерохину в лоб. Тот отодвигает голову и пропускает луч дальше. День собрался быть жарким, но среди ветвей держится удобная для охотника прохлада. Нагреваться и потеть ему нельзя, так как пот – это опознавательный аромат для замечательного медвежьего нюха.

Уже не отягчаясь какими-либо воспоминаниями, Павел Владимирович повторно изыскивает себе в лабазе удобную позу вне солнечного подгляда и без заминки отдается новым эмоциям. Они словно поджидали его у двери. Вначале им овладевает гармония полного покоя и удовлетворения текущим моментом, наставшим потому, что он неплохо организовал и выстроил жизнь. У него даже мелькает тут же испепеленное внутренним критиком представление, что жизнь эта вторично стартует из новой точки именно сегодня и именно здесь. Сейчас освободившийся вдовец постигает, в каком непосильном распятии существовал полтора года, и, прочувствовав контраст с нынешним состоянием, воспринимает это состояние как награду. Он все старательно взвесил и спланировал, сделал то, что ему нужно и чего он хочет. Большего не прибавить, и остается ждать, когда искренняя работа принесет плоды.

Осознание столь полного проживания и реализации себя ошарашивает задумавшегося непомерным, счастливым восторгом, какой не удержишь дольше нескольких минут. Дальше он гасится страхом утерять найденное и всякими мелкими, мельтешащими сомнениями, портящими, как мухи торт, любой душевный подъем. Предыдущие вспышки счастья, когда он нашел дерево для лабаза и облюбовал засидку, в сравнении с наступившим приливом кажутся лишь искрами рядом с костром. Вскоре, однако, костер тухнет, и Павел Владимирович решает, что не стоит расслабляться. Ожидание тоже должно быть безошибочным. Ведь в деле охоты чем ближе цель, тем безнадежнее может оказаться любая мелочь.

Отметив первый, отдаленный позыв помочиться, охотник безоговорочно пресекает его и изобретает, как обуздать настырную физиологию на время выжидания. В ближайшие дневные часы, пока медведь точно не появится, мужчина станет чутко, вполглаза дремать. Дремать так, как приучился в последние месяцы умирания жены. В таком состоянии он не чувствовал физических претензий тела и был настроен на одно: мигом окончательно проснуться в решительной готовности. Главное в изобретенном методе – не зажмуриваться целиком, а, чуть прикрыв веки, закатить глазные яблоки куда-нибудь в сторону или вверх, в мертвую зону, и, едва сон начнет смаривать, быстро вернуть их на место и распахнуть глаза. Сперва особенно важно не позволять сну затащить тебя в глубину, и тогда, через несколько возвратов, станет легче – промежутки зависания между сном и явью удлинятся. Но время субъективно сожмется, и выход из каждого зависания будет отсекать от него по двадцати-тридцатиминутному куску. Да, как только солнце сядет за лес, он покинет дрему и вернется на стражу. А пока будет пережидать, то затемняя сознание, то обостряя его, – и в эти секунды умудряясь возвращать кусок леса и овсов в поле зрения. Закрывать и открывать, поглядывать и не поглядывать, ждать и готовиться, готовиться и ждать… А это еще что?

Выйдя из бог знает какого по счету зависания и пошире отворив веки, Ерохин вскидывается, когда видит, как кто-то движется сквозь овсяное поле, неминуемо приближаясь. Человек! Павел Владимирович в гневе сжимает карабин. Макарыч же обещал, что никто не вмешается в их замысел! Медведя ведь так легко вспугнуть! Внутри охотника вслед за гневом собирается страх неудачи и подымается паника. Он направляет на неожиданную помеху карабин с оптическим прицелом и, пропустив взгляд через оптику, четко и несомненно различает, что по овсам идет женщина. А именно – его жена. Она нисколько не изувечена болезнью и имеет обычный, спокойный и пристойный облик, навсегда укорененный в памяти мужа. Наблюдатель не удивляется происходящему. Он охвачен более сложной, многослойной эмоцией. Первый ее слой схоронившийся в ветвях муж чувствует наиболее полно и остро – он не хочет быть замеченным женой. Но этот слой тотчас снимается, как луковая пленка, и становится неважным, потому что, пройдя большую часть поля и остановившись, Елена Ивановна смотрит прямо на него и приветствует жестом руки.

Теперь Павел Владимирович снова испытывает опасение, что жена своим приближающимся к лесу запахом, шумом ходьбы и вообще присутствием отпугнет медведя или… или приманит его? Эта новая мысль странно будоражит мужчину, так как окрашена одновременно азартом выслеживания добычи и двойным, парадоксальным страхом перед ее потерей и перед злом, которое может причинить явившаяся добыча жене; а за всем этим маячит какая-то ностальгическая, не разгаданная еще печаль. Но разгадать ее охотник не поспевает, потому что Лена нежданно машет рукой в сторону колышущейся поросли кустарника, что межует лес и поле. Кто-то выбирается оттуда, раздвигая растения. Настропаленный Ерохин целится и стреляет в расплывчатую, размазанную ветвями фигуру, в тот же самый миг фокусирующуюся в выходящего из зарослей отца. Или наоборот: сначала фигура фокусируется, а потом он стреляет? Возникшее сомнение очень мучительно, и он, потрясенный, склоняет долу обесценившийся карабин, а вместе с ним и голову и не видит, как отец падает в овес, хотя знает, что падает. Вдруг охотника озаряет чувство нелепости своего сидения на дереве и желание сиюсекундно слезть и пойти к жене. И тогда…

…Он вздрагивает, просыпается, и лабаз защищает его несобранное спросонья тело от падения, удержав в надежной деревянной ладони. Павел Владимирович очумело озирается по сторонам, а сновидение, только что яркое и обескураживающее, скоротечно меркнет и теряется в слепящем потоке реальности, заполняющем пробудившегося через жадно разинутые глаза. Спервоначала охотнику не понять: где наваждение, где правда. Но вот от сновидения осталось не более чем неловкое и тревожное послевкусие, а избавившийся от него Ерохин усматривает, что солнце как раз зашорилось лесом, и летний вечер родился.

7

Закатное солнце бросило разогревать лесной массив с той одержимостью, какая присуща ему в зените августовского дня. Воздух в лесу остыл и прохладной влажностью коснулся медвежьего носа. Зверь встряхнулся и, отодвинув телом большую еловую ветвь, загораживающую проход в убежище, вылез на долгожданный простор начавшего меркнуть внешнего мира. Внутри косолапого уже разгорался привычный по последним дням жор. В лесу темнело быстрее, чем на открытом пространстве, и мрак все плотнее теснил худосочные солнечные остатки, цедящиеся сквозь тесноту деревьев. Медведь поднялся на задние лапы и застыл в вопрошающей позе, слухом и нюхом разоблачая лес. Из всех частей его громадного организма один нос двигался, испытывая сгустившийся сырой воздух на чужие запахи. Не учуяв подозрительного, медведь тронулся в путь.

Перемещался по лесу он восхитительно тихо для своего внешне громоздкого, неуклюжего сложения: ни сучок не хрустнет, ни подлесок не зашуршит. Несмотря на очевидное окружающее одиночество и словно играя в прятки с кем-то пока невидимым, но на редкость опасным, медведь несколько раз пятился задом и ходил кругами. Наконец ему повезло в этой забаве с запутыванием следов. Огромная сосна умерла когда-то много лет назад и пала обратно на породившую землю. Трупом сосны законно пользовались для собственной жизни мизерные, но многочисленные обитатели почвы, а мох застлал внизу рыхлым зеленым бархатом. Увидев мертвое дерево, медведь вскочил на него и, по-заученному ловко перебирая лапами, засеменил по найденному мосту. Теперь если кто и преследовал медведя, то наверняка потеряет верное направление и не сможет добраться до него.

Угнездившиеся в погибшей древесине постояльцы приходились медведю известным лакомством. Он любил их нежные личиночьи тельца. Чтобы достать вкусное, ему достаточно ударить по трухлявому стволу лапой. Но это он сделает как-нибудь позднее, потому что сейчас охвачен другим, более настойчивым инстинктом.

Миновав три четверти длины дерева, медведь прыгнул в сторону. Пролетев пару метров над влажной низиной, где так хорошо остаются вмятины лап, он пружинисто приземлился на толстую подстилку из прелой хвои. Здесь, под густой пожившей елью, медведь снова обнюхал воздух и отправился дальше.

Ему нравился здешний нетронутый, ничейный лес, и медведь вознамерился обосноваться в нем. Для сбережения нового жилья от чужаков нужно ограничить приобретенные владения. Медведь занялся этим по пути к овсяному полю. Первой он углядел пригодную, умеренной толщины сосну, произраставшую на окраине леса. Она, как пограничный столб, разделяла лес и поле, распаханное под пары. Для начала медведь помочился возле комля дерева намеренно оставленной для такого дела мочой. Затем новый хозяин поднялся на задних во весь двухметровый рост, обнял сосну и с немалой энергичностью стал тереться о ее ствол грудью, мордой и даже лбом, урча и оставляя в излучинах коры клочки шерсти. Одновременно когтями передних лап он наносил дереву глубокие экстатические царапины. Скоро урчание превратилось в рычание, и медведь взялся кусать сосну, вырывая из ствола лоскутья коры и шматы древесины. Совершив закус[4], медведь остался доволен. Поворотившись к сосне спиной, он и ее почесал о жесткую кору, а в конце ритуала запрокинулся назад, ухватился лапами за ствол выше головы и потерся о дерево холкой и затылком.

Двигаясь по кордону леса с человеческими угодьями, медведь освоил еще пару деревьев. Вот началось вожделенное овсяное поле. По его краю воришка, зная свой грех, пробирался с особой острасткой. Солнце к сему времени полностью сгинуло за лесом. Его завершающий свет пока владел оголенными участками, но с густым лесным сумраком уже не справлялся. Вскоре тьма выползет из леса и спрячет поле, а потом и остальной мир. Это радовало медведя. Ничем не сдерживаемый, он, перед тем как забраться в овсы, решил обработать еще одно дерево.

8

Внутрь, на самое дно живота, притаившемуся словно поместили невыносимых размеров булыжник, собственной тяжестью стремящийся продавиться между ног на свободу. Чтобы удержать до срока просящуюся выйти обузу, охотник поджимает к животу колени и продолжает раз за разом прореживать взглядом видимые с дерева окрестности. «Через час стемнеет, и придется…» – оправдательно думает мечтающий справить малую нужду Ерохин, но мысль его прерывается невообразимым событием.

Массивная береза, кажущаяся незыблемой в своей заматеревшей древесности и не шелохнувшаяся, когда Павел Владимирович лазил по ней и мастерил лабаз, внезапно содрогается. Снизу вверх по телу дерева пробегает волна, достигнув и покачнув запрятанного в скоплении листвы медвежатника. Там, внизу, какая-то неведомая сила атакует березу. Верящий в планирование, он не ожидает такой каверзы и оказывается застигнутым врасплох. Ледяная игла мгновенного ужаса пронзает его. Ужаса, чей корень, уходящий в давние глубины, – это извечный подспудный страх живого существа сделаться пойманной добычей. Это чувство становится тем более взрывным из-за контраста с предыдущим комфортным ощущением полной укрытости и безопасности. Подловленный охотник индевеет в деревянной люльке лабаза, страшась издать хоть один саморазоблачительный шорох, а взгляд и дуло карабина настороженно обращает вниз. «Неужто, пока я подстерегал медведя, он выследил меня? – проносится в голове безумное, почти бессловесное представление. – Тогда мне конец: медведь доберется сюда за считанные секунды». Уверовавший в близость гибели, Ерохин навостряет карабин и изготавливается отбиваться. Однако секунды утекают, береза продолжает дрожать и покачиваться, до человеческих ушей доносится какой-то слабый шум и что-то вроде рычания, но больше ничего не происходит. Тогда, осмелев, охотник нагибается и поводит головой, пытаясь найти в пробелах листвы удачный ракурс обозрения происходящего у подножия дерева. Слишком уж много ветвей он вырезал из кроны и прикрепил к стволу березы ниже лабаза, создавая маскировочный экран. Теперь увидеть что-либо в деталях сквозь него сложно не только снизу, но и сверху.

Вскоре Ерохин приноравливается и замечает в просвете ветвей маячащую внизу медвежью башку. Вернее, в обзор попадают сменяющие друг друга ее части: ухо, кусок затылка, нос… Медведь явно интересуется всего-навсего деревом. Домовито и удовлетворенно ворча, он что-то делает со стволом березы, из-за чего она беспрестанно подрагивает. После короткого замешательства к Павлу Владимировичу является правильное суждение. Потрясающе! Изредка случается, что медведь выходит из лесу прямо под лабаз охотника. Но умудриться при этом пометить дерево, на котором устроена засада? Видано ли такое?!

Возбужденная кровь гулко бьется в голове обнадеженного стрелка, а кожа вскипает пупырышками волосяных луковиц. Такой шанс вытаскивают лишь раз в жизни! Примериваясь, охотник снова глядит через оптический прицел туда, где сквозь листья мелькает еще живая цель. Тут же его окачивает студеным разочарованием, швыряющим душу куда-то к переполненному мочевому пузырю. Вероятно, медведь сместился в сторону относительно ствола, и виднеется уже не его голова, а подвижная, неопределимая часть туши. Стрелять наобум нельзя. «Только в голову или грудь, – напоминает себе непреложные вещи трезвомыслящий профессионал, – и то нет полной гарантии, что достанешь до смертельной точки или что медведь не окажется стойким на рану… Тогда, не погибнув с первого раза, он может уйти в лес так далеко, что и с собаками не отыщешь, и бесполезно издохнуть там, где-нибудь в глуши. Значит надо ждать, усмирить нервы и ждать…» Уговаривающий свою страсть Ерохин медленно, бесшумно и глубоко вдыхает и выдыхает несколько раз подряд, выпуская избыток энергии нетерпения.

Покончив с березой, медведь спешит куда-то по кромке поля и замечательно, на этот раз целиком, попадает в поле зрения Павла Владимировича. Охотник было ловит его в прицел, но тут зверь рушится на землю, дабы поваляться в траве. Следящий сразу схватывает, что трава там загодя примята на приличной площади. «Ага! Так вот где медвежье каталище!» – догадывается он.

Вдоволь навалявшись, медведь на четырех лапах выходит в поле. Он облизывает овес, пробует зеленые метелки на зуб, выискивая понежнее, помолочнее. Вот медведь определяется, тормозит и воздвигается на задние лапы в полный рост. Настроив уши и нос на обостренный прием мира, зверь вбирает все доступные ему запахи и звуки окружающей смеркающейся природы, чтобы напоследок, перед едой, удостоверить свою безопасность.

Вынюхивая угрозы, медведь приоткрывает пасть и задирает голову. Павел Владимирович находит в центре перекрестья прицельной сетки искомую точку под медвежьим подбородком, где шея заканчивается, переходя в голову, и бережно, почти лаская, прижимает курок.

Он предвидел, что этот час настанет. И исподтишка, за стыдливой ширмой общепринятости, отделяющей сиюминутное сознание от прочей психики, основой себя чувствовал, что живет именно ради таких свершений. И нет уже отдельного стрелка, карабина или пули, разрывающей медвежье горло. Есть цельный Павел Владимирович Ерохин, выбросивший к медведю протуберанец своей жизненности. Когда безудержный жгут энергии коснется медведя, откроется обоюдный канал и произойдет неравноценный обмен. Погибнув, медведь заберет у человека часть того главного, но такого утомительного и тяжкого, заместо отдав все свое медвежье.

Отправляя пулю, Ерохин слышит, как внутри у него что-то ёкает, и он обмирает от накатившей рассоединенности: одна часть его ликует, другая, что совершенно внове, как бы сомневается в происходящем. Но ликование оказывается сильнее, когда охотник видит, что медведь, совершив незаконченный полубросок в сторону леса, замертво обрушивается в овес.

9

Перед медведем в каких-то десятках метров вздымалась махина лесного тела – дышащего, живого. Зверь тщательно вызубрил его за все дни пастьбы, осязая отсюда в одинаковое время. Нынче оно было почти таким же, как всегда. Медведь не сразу вычислил разницу. Хорошенько пройдясь по нему слухом еще раз, новый хозяин почуял, что ближайший клочок неохватной общности – собственно, то дерево, окруженное густым подлеском и помеченное последним, – звучит не так. Этот кусочек леса почему-то заглушил свой голос, завернул обратно в себя, будто страдая от тайной боли, заставляющей молчать. Да! Медведь уловил – сегодня часть листьев дерева в прохладном вечернем сквозняке шелестит не туда. И не хватает в их неправильном шелесте привычной, нудной настойчивости цикады… Дерево выделялось на общем фоне онемелой напряженной замкнутостью, оно нахохлилось, словно скрывая подвох, и внушало тревогу. Постигая опасность, топтыгин весь подобрался, группируя мышцы. Надо немедленно спасаться – бежать и прятаться! Но спастись медведь не поспел – в глубине зловещей кроны громыхнула красным всплеском боль и ударила ему в шею.

Пуля тотчас убила медведя, вспоров горло и раздробив позвоночник, но зверь не знал этого. К тому же масса застреленного резко, чуть не до полного испарения, убыла, и он, пользуясь благодатной переменой, проворно порхнул в сторону, к другому крылу леса. Впрочем, вместо леса перед ним открылась сияющая, зовущая бездна. От неожиданности медведь хотел затормозить движение, но не смог, и бездна поглотила его навсегда.

* * *

В голове Ерохина равномерно гудит наслаждение опустошенности. И хотя впереди – радости осмотра туши, снятия шкуры, удовлетворенный знает о них где-то вдалеке абстрактным непереживающим умом. На другое просто нет пороху, он весь взорвался, и дым развеивается в тишине. Не мешкая, взамен потраченного исполнением довлеющего желания, к человеку возвращаются остальные, ранее подчиненные им. Во-первых, охотник чувствует, насколько его тело утомилось повиноваться неотлучной позе – оно оцепенело, чтобы не ощущать боли спазмированных мышц, и отвечает хозяину с обидой. Павел Владимирович принимается разминать плечи, двигать затекшими, протезоподобными ногами… И от возобновления движения к нему стремительно возвращается, до боли усилившись, нужда помочиться. А уже за ней становятся в очередь второстепенные пока голод и жажда. Хватаясь за ветви, мужчина на неверных, полуоживших ногах поднимается в своем лабазе. Одной рукой обнимает ствол дерева для опоры, другой – расстегивается, решив облегчиться.

Послав мочевому пузырю обычную команду опростаться, долготерпящий не получает ответа, потому что отвыкший орган задумался, выполнять ли распоряжение. Запертая в сбоящем организме, моча плещется в шести метрах над землей и не может отправиться по адресу. Сердце Ерохина перепуганно спотыкается. «Эх, черт! Передержал!» – морщится он и продолжает «жать на кнопку». В конечном счете пузырь удается принудить, и вниз понемногу капает, барабаня по листьям, потом прерывисто льется, и вот полновесная струя дугой направляется вслед за силой тяжести, звучно шурша в густой траве при приземлении.

Опорожнившись, охотник собирается; с педантичной надежностью привязывает к толстой ветви один конец уже служившей ему сегодня веревки; другой конец роняет вниз и, держась за созданное обстоятельство, спускается на земную поверхность.

К медведю он подбирается с чуткой осторожностью, держа карабин наготове. Когда-то другие охотники рассказывали, что, казалось, пораженный насмерть медведь может вскочить и кинуться на врага. В этот раз Павел Владимирович полагает такое маловероятным, но не брезгует перестраховаться.

Медведь опрокинулся навзничь, и из раны на его шее уже без напора, под остаточным давлением сочится бывшая жизнь. Зверь, безусловно, мертв, хотя пока и не в полной мере. Как в любом моментально остановленном сложном устройстве, в нем продолжают по инерции двигаться и функционировать различные части. Павел Владимирович слышит, как в медвежьем брюхе шкворчат еще ожидающие вкусного обеда кишки, как журчат, просачиваясь через положенные отверстия, пищевые соки. Видит, как кое-какие недавно могучие мышцы, не получая обычных приказов, подергиваются в растерянности.

Всё больше учаща́яся дыханием и сердцем, Ерохин рассматривает поверженную его волей массивную груду, в которой затихает только что самостоятельная действительность, и незаметно теряет куда-то свое поверхностное, ежесекундное «Я». В нем воскресает испоконная, первородная восторженность победителя, неопровергаемая и неподчиняемая, как выплеск магмы. Обступивший было вечер ненароком прекращается, залитый светом. Обновленному, просветленному Павлу Владимировичу неудержимо, как десять минут назад помочиться, хочется тактильно ощутить этот конкретный результат своего существования, согреть руки в тепле уходящей жизни и, более того, немедля вторгнуться в покорную добычу ножом, отделяя шкуру от остального, еще трепещущего тела. Выхватив нож, он склоняется над медведем.

10

Ранее Павел Владимирович освежевывал медведя раз, наверное, семь. Первые три он, осваивая секреты метода, был вдохновенно приподнят, даже несмотря на допускаемые «сквозняки»[5] и порезы в шкуре. Добившись же мастерства, охотник малость поскучнел в этом деле. Чего-то в нем ему не хватало. Чего-то едва осознаваемого. Теперь он выпукло понял – чего. Одиночества для безоглядного растворения в захватывающем труде. Никогда, обрабатывая медвежью тушу, Ерохин не оставался один. Постоянно имелись соучастники, наблюдатели, советующие, переживающие. Они раздражали и стесняли охотника, и ему приходилось сдерживаться («чтобы не повернуться и не покромсать всех ножом»). Наконец-то пришло время, когда он освободился.