Старик и Зверь

Чувствуя готовность и не теряя ни минуты, Старик обошел дом и приблизился к крольчатнику. Его обитатели всегда радовались появлению кормильца, ожидая чего-либо вкусного – сочных сорняков, моркови или капусты. Вот и сейчас они порывисто заегозили в клетках. Старику на грудь будто опустился кирпич, и стало туго дышать. «Какого же из них взять? – подумал он. – Нет, безразлично, какого. Не хватало еще истязаться выбором». Не глядя, Старик сунул руку в клетку и выхватил оттуда первого подвернувшегося. В забравшей свободу стариковской пятерне возмущенно трепыхался черно-серый упитанный самец. «Все мы дергаемся, когда нас изымают из равновесия привычной жизни в неизвестность», – заключил Старик и напоследок прижал живое, беспокоящееся создание к груди.

Осознав вдруг, в каких невыразимых страданиях погибали эти нервно-нежные твари в предыдущие годы, Старик решительно вернулся к еще не остывшему месту забоя курицы. Левой рукой поднял кролика перед собой за задние лапы. Тот под своей тяжестью вытянулся и повис длинной неугомонной колбасой. «Хорошо написать: „подождите, пока животное успокоится…“» – забрюзжал Старик, чья рука начала наливаться усталостью, но тут же припомнил, что для убыстрения желаемого в журнале рекомендовалось хорошенько покрутить висящего кролика. И действительно – прием сработал. Кролик ско́ренько подустал ерепениться и, то прекращая, то вновь принимаясь сучить передними лапами, с каждым разом замирал вниз головой на больший отрезок времени и вот подчинился совершенно.

Примериваясь, Старик сместил кроля пониже и без усилия, с виду нехотя, хлопнул его палочкой по затылку. Дубинка и голова встретились, вернее, состыковались, потому что первая слегка погрузилась во вторую с характерным звучанием – будто кокнули завернутое в материю яйцо. Больше зависимый от своего мозга, чем курица, кролик незамедлительно обмяк и окончательно затих. Старик и не гадал, что умерщвление пройдет так гладко. С опытом он приобрел уверенность в себе и уже знал, что сможет без запинки повторить нынешнюю процедуру. От сердца у него неспешно, но ощутимо отодвинулось нечто большое, довлеюще главное, и стало свободней существовать дальше.

Теперь всем этим банальным мясом предстояло накормить Зверя. Бросив тушку кроля в компанию к курице, Старик оторвал ведро от земли и отправился к сараю. По-честному, ему хотелось остановиться и задуматься, но неизвестно, что из этого бы вышло. Не стоит отвлекаться мыслями, когда решение утверждено. Поэтому он кряхтел, шаркал, зачем-то оглядывался, однако плелся вперед, к неотвратимому будущему.

4

Перед тем как Старик вошел, Зверь маялся как неизбывным голодом, так и непривычной интуитивной тревогой. Хотя в итоге его малочисленные и простые эмоции сплавлялись в одну – бешеную ненависть. Отдавая ее миру, Зверь носился в своем застенке с грозным ревом. Периодически он бросался, как таран, на ограду, и гул возбужденной стали захлестывал пространство сарая, добираясь до последней щелочки. Когда же в видимости возник главный раздражитель – проклятый тюремщик-кормилец, Зверь полностью выплеснулся из привычных берегов.

«Он что-то предвидит», – оторопел вошедший, с трудом проглотив вместо слюны сухую пустоту.

Да, Старик тут же отличил новизну ярости чудовища – в ней появились какой-то надрыв и безоглядность. Конечно, Зверь всегда отказывался признавать барьер между собой и Стариком. Но в сей момент он не просто атаковал решетку своей массой. Он с остервенением вцеплялся в ограждение зубами и в невыполнимой злобе, иногда взвизгивая, пытался грызть запрещающий металл. Скрежет стоял неимоверный. «Обломает себе зубы», – мысленно пробормотал Старик, сразу усомнившись в этом, и каждый волос на нем восстал, как бы порываясь покинуть кожу. Зубовный скрежет Зверя стряхнул со стариковского страха толстый слой привычной будничности, и тот оказался таким же пронзительно острым, как и раньше. Словно из трухлявой доски вынули вполне подходящий, избежавший ржавчины гвоздь.

В какой уж раз окоротив свой страх, Старик подошел к железному ящику в ограждении, устроенному для кормежки Зверя, открыл и выгрузил туда из ведра обезжизненные имитации еды. «Сейчас, сейчас, – произносил он, ни в коем случае не глядя на Зверя. – Придется тебе с этого дня по-другому столоваться». Чудище буйствовало в полуметре, тыча кинжальной смертоносности когти в ячеи сетки. С невиданной прежде злобной истеричностью, торопясь убедиться в пище, оно начало ожесточенно царапать неподдающуюся прочность пластины, загораживающей доступ в ящик со стороны вольера.

«Да, да, да, – приговаривал Старик наподобие кормящей матери, подносящей молочную грудь к требовательному рту младенца. – Да, да, да». Замкнув ящик снаружи, обманщик нервозными, заикающимися пальцами сместил задвижки на его стыке с решеткой и опустил вниз сдерживающую Зверя внутреннюю перегородку. Молниеносно Зверь зацепил долгожданные объекты пищи когтями и выкинул из ящика в свой зарешеченный мирок. Пока они совершали в воздухе вольера сальто-мортале, монстр прыгнул и поймал их на лету. Это был первый элемент начинаемой им игры, леденяще виртуозный и столь стремительный, что даже взгляд не поспел за свершившимся, чего уж говорить о попытке тела. Подымая стальную переборку и изолируя опустевший ящик-кормушку от вольера, Старик с печальной завистью подумал, что насколько он стар, слаб и медлителен, настолько Зверь вечно молод, силен и быстр. Не желая видеть реакцию подстражного на новшество, он в меру физических возможностей поторопился убраться из сарая. «Будь что будет, – решил тогда Старик, укладываясь в доме на ночлег: он всегда отсыпался после кормления чудовища. – Зайду к нему завтра проверить».

5

Какое-то время Зверь не признавал еду испорченной. Он подбрасывал тушки животных, надеясь, что после приземления те очнуться и станут улепетывать от него; старался пробудить их, уязвляя остриями когтей; распахивал куриные крылья и пытался сам махать ими. Но усилия тратились впустую – сладостная полнота пищи не появлялась. И Зверь сердцевиной своего темного нутра понял, что странная тревога сбылась, став кошмарной истиной, – надсмотрщик сожрал его пищу, а ему кинул никчемные объедки. Такого прежде не бывало. Пожалуй, впервые с рождения, когда ощущение голода обособило Зверя от остального мира, чудовище охватила едкая, не испытанная еще внутренняя вибрация – страх. Страх неутоления голода и ярость бессилия составили гремучий коктейль, и началась цепная реакция. Зверь заметался по клетке, как безумный. Ему казалось, что стены подступают к нему впритык и неизбежно раздавят. И тогда Зверь, сжигаемый холодным огнем паники, кинулся им наперекор, чтобы или расшибиться насмерть и больше не чувствовать, или пробиться вовне и слиться с ненавистным миром в экстазе пожирания.

Массив каменного сарая слегка вздрогнул, а спящий Старик в доме недовольно поджал губы. Удар, в который Зверь вложил, не жалея, всего себя, был очень силен. И сталь ограждающих конструкций наконец-то поддалась ему. Правда, совсем ненамного. Зверя же, отразив его наскок, стальная твердыня отшвырнула назад. Шкура у него на груди лопнула в нескольких местах, и из открытых ран на решетку в первый раз брызнула кровь невольника, а не разрываемой им пищи. Узкое сознание чудовища перестало отражать мир, заполнившись черной жижей, а внутри тела что-то сместилось или надломилось, задев мягкие части острыми краями. Из-за этого Зверь на секунду почувствовал щекочущее препятствие дыханию и тотчас выкашлял его сгустком алой крови. Рассеченный акульим зубным набором, сгусток вылетел из звериной пасти фонтаном мелких брызг.

Оглушенное ударом, чудище тупо мотало головой, разгоняя слепящую тьму. Одновременно оно силилось вернуться в стоячее положение, но, отшибив себе все, в том числе и равновесие, валилось обратно на бетон пола. Только прекратив тщетные старания встать, Зверь помаленьку отдышался, откашлялся, темнота развеялась, и он увидел перед собой прежнюю, так и не разрушенную им решетчатую стену. И тогда вторая за сегодня новоявленная эмоция – безысходность – вспорола его каленым, наверчивающим на себя все что попало буравом. Не в силах сдерживать в себе страшную боль, Зверь завыл ею.

Доныне подобный звук еще не источался этим кровожадным, приспособленным для иного горлом. Вначале он был так тонок и высок, что резал воздух, как бритва. Далее стал утолщаться, расширяться, набирая мощь, и вдруг опять взлетел в нестерпимую высь. Столь резкий перепад ударил по окружающему, и молочно-мутное, уже надтреснутое стеклышко небольшого оконца – узкого, едва руку просунешь, и единственного в помещении – раскололось вдребезги. Препона исчезла, и вой из разомкнутого места сарая последовал в простор внешнего существования.

6

Старик давно поверил, что ему удалось спрятать Зверя навсегда – нужно лишь следить за крепостью выстроенного узилища и периодически подкармливать чудище, стравливая его взрывную ярость. Поэтому ночевал он тогда в полной безмятежности, всецело полагаясь на незыблемость вольера и сарая. Что ему снилось тогда, неведомо, но во сне Старик улыбался, морщины озабоченности на изношенном лице расправлялись, и он казался моложе и здоровее. Окно в спальне оставалось приоткрытым по причине жаркого лета, наличествующего в природе. Вообще времена года не особенно волновали Старика, так как в сарае со Зверем время было всегда одно – промозглая, тусклая и вонючая осень. Но духоты он из-за застарелой болезни легких совершенно не переносил.

Небывалый, пульсирующий трагически-истерическими переходами поток воя, казалось, не проник в Старика из окна, а родился в сонной глубине головы. На меже дремоты и яви он хватил Старика рвущей безнадежностью такой силы, что того сбросило с кровати. В потемках полусна Старик не сразу понял, что за ужас творится и где. А когда очухался, целиком и полноценным слухом воспринял окружающий звук, то немедля, как был, в заношенных и драных кальсонах, бросился во двор. И хотя он отродясь не слыхал ничего схожего, определенно, это – вой Зверя, с которым что-то случилось. Старик предполагал, что заточённый как-то отзовется на смену диеты, но подобного не ожидал. В неловкой спешке отмыкая дверной замок, он своими чудом до сих пор не выпотрошенными Зверем внутренностями сжался в холодный, твердый ком от мысли, что разбуженный поселок сейчас бежит к его дому.

Не считаясь с трещащей болью в коленях, Старик ковыляющей рысцой обогнул сарай: массивная железная дверь, как и полагается, наглухо закрыта, значит, звук проникает через окошко. Так и есть, стекло разбито, осколки усыпали землю под окном и играют лунным светом.

Оконце располагалось на уровне головы Старика. И ошибкой было подойти близко и позволить с ним сравняться. Вот тут-то по ушам Старика уже концентрированно врезало таким выворачивающе-мерзким, зовущим к самоубийству гласом, что сердце заплясало на веревке аорты, готовое оборваться. «Дурак, дурак, – обзывал себя Старик, захлебываясь собственным сердцем, – зачем надо было оставлять этот проем?!» Далеко в себе Старик знал – зачем. Хотел позволить Зверю луч света, чтобы тот отличал день от ночи. Такая вот ерунда. Гуманизм, понимаешь.

Кинув туда-сюда по милостиво освещенному луной двору умоляющий взгляд, Старик радостно вскрикнул от подвернувшейся рядом находки – полупустого мешка с недорозданной вчера кроликам свежей травой, подхватил найденное и запихнул в воющую оконную пасть. Звук увяз в травяной густоте мешка и на несколько порядков заглох. Старик перевел дух, проверил, надежно ли держится затычка, и двинулся к двери сарая. Вдруг остановился, будто вспомнив о чем-то, и вернулся в дом. Там натянул брюки и высокие резиновые сапоги; отрезал ножницами от носового платка два фрагмента ткани; мокрыми деснами разжевал кусок хлебного мякиша, из него скатал два клейких шарика, завернул их в подготовленные лоскутки и наглухо залепил уши. Пока делал это – до самооглушения, – придирчиво вслушивался в окружающий ночной мир, еще опасаясь визита разбуженных соседей, но улавливал разве что нотки закупоренного, насилу пробивающегося звериного воя. «Иду, иду», – уже ничего не слыша, сказал Старик и отправился к Зверю.

7

Войдя в сарай, укротитель зажег все лампы дневного освещения и своевременно прижмурился, чтобы ярко-белый медицинский свет не выел отвыкшие глаза. Зверь никак не воспринял внезапную иллюминацию и появление Старика. Он лежал на полу вольера и выл, странно исказив набитый зубами рот. Полупустая емкость сарая отлично резонировала, усиливая невероятный, режущий звук. У Старика в ушах словно не имелось заглушек – он ясно слышал протест заключенного, единственное, что без травмирующей боли в барабанных перепонках.

На стене сарая был закреплен мощный противопожарный шланг. Старик подвел к нему ответвление водопровода буквально две недели назад. К этому сподвигла угроза воспламенения, созданная Зверем в прошлое кормление, когда он в ярости высекал искры из решетки. Кроме того, Старик собирался водой из шланга периодически смывать нечистоты Зверя с бетонного пола вольера и оздоровлять тем самым атмосферу в сарае. Ранее Старик проделывал такую санобработку, плеща воду из ведра. При помощи жидкости фекалии нужно было устранять из вольера аж через отверстия стоков по его периметру. Для этого ведро приходилось набирать пополнее и взмахивать им покруче, а поясница у Старика напоминала о себе все чаще.

Старик сбросил на пол с крюка в стене пеньковые кольца противопожарного рукава. Схватился за водоносный вентиль и открутил по полной. На глазах шланг по-змеиному задвигался, наполняясь энергией воды. Будто наново набухала живым телом некогда опустевшая питонья кожа. Едва импровизированный пожарный успел поднять металлический наконечник, как из спрыска вырвалась тугая почти до твердости и вполне самостоятельная струя. Вцепившемуся в пожарный ствол Старику показалось, что ему не совладать с этой силой и напор утащит его за собой, куда-нибудь к потолку. И действительно, первоначально струя шарахнула в потолок, отразившись оттуда снопом ледяных брызг. Потом Старик, справившись с брандспойтом, обуздал ее и направил в вольер.

Водяной столб пересекся с прутьями решетки, раздробился и вмиг обдал Зверя отрезвляющим душем. Чудовище дернулось, но не умолкло, а Старик сместил брандспойт, и струя через просвет ограды достала Зверя прямо в пасть. Мощь водного удара оказалась непререкаемой – вой тут же захлебнулся, став на секунду утробным бульканьем, а голову монстра ударило о заднюю бетонную стену вольера. Несколько минут Старик стегал Зверя водяной плетью и гонял по клетке. Поначалу чудище пыталось огрызаться, рыча и кидаясь на заграждение, но удары плети были тяжелы. Каждый раз Старик затыкал Зверя ледяным кляпом, сбивал с ног, хлеща в пах и в разбитую грудь. Наконец Зверь начал скулить. Его трясло от холода и усталости, шерсть на нем слиплась в мокрые патлы, сочащиеся струйками воды. Трепало и Старика.

– Будешь терпеть и молчать! Терпеть и молчать! – орал он и лупцевал Зверя новоизобретенной нагайкой. Когда обессиленный Зверь, сипло дыша, повалился на залитый водой пол вольера, Старик опустил ствол шланга. Вода извергалась вниз, обступая предусмотрительно спрятанные в сапоги ноги, а Старик какое-то время не мог разъять пальцы рук – настолько сильно они сжились с металлом наконечника. Вскоре пальцы немного поддались Старику – шланг выпал, плюхнув в залившую все вокруг воду, но Старик с хлебом в ушах ничего не слышал. Не обращая внимания на то, что территория сарая неуклонно заполняется водой, он приблизил к лицу кисти рук, окоченевшие в форме, словно приготовленной для взятия стакана. Пристально рассматривая их, Старик продолжал разжимать пальцы и удивлялся, как это у него выходит. Одновременно он громко и отчетливо произнес, даже продекламировал:

– Если снова попытаешься выть – будет вода, много воды.

В ответ Зверь выдавил какой-то интонационно невразумительный, не преодолевший стариковские беруши хрип. На большее не хватило. А Старик еще непослушными, насквозь прозябшими пальцами завинтил кран и вернул шланг на стену.

Вымученный, до капли потребленный совершившимся усмирением подопечного, Старик пребывал ногами в воде, а головой среди полной тишины. Она казалась какой-то болезненной, раздражающей, и Старик вытащил из ушей хлебные пробки. Вот так-то лучше. Мир перестал быть безъязыкой картинкой, зазвучав сипением Зверя в клетке и журчанием воды, уходящей в свой вечный круговорот через щели между досок пола (забетонирован он был только в вольере). «Это не закончится вовек», – подумал Старик, желающий, как и Зверь, упасть прямо здесь, на мокрые доски, и отключиться. Но он перемог наплыв слабости и потащился в дом. Завтрашний день обещал немалые хлопоты, и нужно подготовиться к ним, ночным отдыхом восстановив силы.

8

Как это ни странно, ранним утром Старик поднялся вполне бодрым и сразу взялся за работу. Замесил цементный раствор и заложил кирпичами окошко сарая, предварительно выломав из него деревянную раму. Не управился он и руки толком вытереть, как в калитку требовательно постучали. Визиты к Старику – крайне редки, и он ненавидел их, всякий раз страшась, что люди обнаружат Зверя. Никого и никогда он не впускал во двор, выходя к явившимся наружу, за забор. Сейчас хозяин решал, стоит ли отвечать неизвестному пришельцу, и решил, что все-таки стоит, после повторного, настырного стука. «Наверное, кто-то услышал вой», – заподозрил Старик и оказался прав.

Оплот Старика нарочно возведен на самом отшибе поселка, в километре от основного скопления жилья. Улочка, им и заканчивающаяся, давно обезлюдела, и соседей у Старика было мало. Ближайший – через два брошенных дома Гусев Сергей Петрович.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лабаз – помост, настил охотника на дереве, откуда бьют медведей.

2

Каталище – место в траве, где медведь, предварительно помочившись, валяется, прежде чем выйти кормиться в поле.

3

Засидка – укрытие для наблюдения за животными, птицами, для подкарауливания зверя, дичи.

4

Закус – след от медвежьего укуса на стволе дерева, которым медведь метит границы своей территории в лесу.

5

Сквозняк (охотн.) – срезание во время снятия шкуры некоторой части мездры (подкожной клетчатки) вместе с волосяными луковицами, что приводит к выпадению волос на этом участке.