Кровь Купалы

— Да, секунду! — крикнула я, хватая телефон и засовывая его поглубже в карман куртки.

— Давай быстрее! Водитель уже ждёт! — донеслось из-за двери, и я вышла в коридор.

До встречи со следователем оставалось три часа. За это время нужно было успеть придумать, как отвлечь сестру, чтобы незаметно ускользнуть на разговор. Задача из разряда невыполнимых: Маша цеплялась за меня, как ребёнок за новую игрушку, и явно не собиралась отпускать далеко.

В машине она без умолку болтала. Показывала снимки коляски, кроватки, каких-то невероятных мобилей ручной работы. Я рассеянно кивала, вставляла односложные реплики, но мыслями была далеко. Пугало даже не то, с каким фанатичным блеском она рассуждала о предстоящих родах. Пугало, что дата выходила ровно на те числа, когда должна начаться Купала.

— Представляешь, — щебетала она, листая телефон, — если малышка родится прямо на ретрите? Это же знак! Такого в нашей истории ещё не было!

Меня передёрнуло. Она говорила о собственном ребёнке как о части ритуала. Как о символе, который должен освятить очередную резню.

Мы зашли в пару магазинов, прежде чем оказались в бутике для новорождённых, где Маша зависла над стойкой с крошечными боди. Она перебирала вешалки, поднимала то одно, то другое, прикладывала к себе и умилялась.

— Как тебе это? — спросила она, протягивая мне комплект: нежно-мятный слип с вышитыми ушками на капюшоне.

— Неплохо. Только я в этом мало что понимаю.

Сестра тихонько рассмеялась, возвращая вещицу на место.

— Всё ещё впереди! — воскликнула она с той легкомысленной уверенностью, от которой мне становилось не по себе.

— Знаешь… я хотела спросить…

— М? — Маша обернулась и приподняла бровь.

Я набрала в грудь воздуха и заговорила как можно мягче, почти безразлично:

— Там, за ужином, Рада сказала, что тебе не позволят, чтобы я проектировала лабиринт. Кто не позволит? Ведь я думала, что Рада — главная.

Маша снова тихонько захихикала — на этот раз в голосе проскользнуло снисхождение, будто я спросила какую-то детскую глупость.

— У нас нет главных. Ну, точнее, есть старейшины, но решения принимаются путём голосования. Рада иногда бывает чересчур заносчивой. Не обращай внимания.

— Старейшины? — я зацепилась за слово. — Кто они?

— Ну… — она потянулась к очередной вешалке, разглядывая миниатюрные пинетки с кружевом. — Святослава и Раду ты уже знаешь. С остальными познакомишься позже. Они как раз все будут на ритуале перед заездом новичков. А вообще…

Она вдруг замерла. Опустила пинетки обратно и долгим, оценивающим взглядом посмотрела на меня.

— Ты слишком много вопросов задаёшь. Откуда, что, почему… Это начинает напрягать.

— Я просто хочу понять.

— Ева, — голос сестры стал тише, — иногда кажется, что ты что-то вынюхиваешь.

Я быстро отвела глаза, сделала вид, что заинтересовалась стойкой с комбинезонами, и схватила первое, что попалось под руку.

— Смотри, какой милый! — воскликнула я, разворачивая к ней крошечный комбинезон. — По-моему, будет смотреться гораздо лучше.

Маша перевела взгляд на вещь. И выдержала мучительную паузу.

— Хм, а знаешь, мило, — наконец произнесла она, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

Я выдохнула. Неразумно было спрашивать сейчас. Ничего, утешила я себя. Всё узнаю на месте. Главное — дожить до встречи, не выдав себя раньше времени.

Я судорожно косилась на часы. Времени оставалось впритык — стрелка неумолимо подползала к назначенному часу, а я всё ещё была привязана к сестре. В голове уже крутились заготовленные фразы: «я устала», «хочу побыть одна», «давай встретимся через час». Я репетировала их про себя, пока мы шли к выходу из бутика, как вдруг Маша остановилась и произнесла:

— Слушай, я жутко проголодалась. Тут неподалёку есть отличный ресторан с божественным крем-супом. Поехали?

Вот она. Возможность улизнуть, которую я так ждала.

— Я не слишком голодна, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Да и хотела зайти в пару магазинов, присмотреть себе что-нибудь для выхода. Может, на выпускной что-то найду.

Маша задумалась. Она перевела взгляд на витрину, поправила выбившуюся прядь и медленно выдохнула — было видно, что решение даётся ей с неохотой.

— Ладно, — сдалась она. — Ты гуляй, а я быстро перекушу. Телефон взяла?

Я машинально дотронулась до кармана.

— Да, взяла.

— Хорошо. Тогда созвонимся.

Она уже развернулась, чтобы уйти, но вдруг замерла на полушаге и бросила через плечо:

— Только давай без глупостей.

Я усмехнулась — одними губами, пряча то, как всё внутри скрутило от этих слов.

— Думаешь, я сбегу?

Маша загадочно улыбнулась, по-своему, не разжимая губ, и пошла к эскалатору. Я проводила её взглядом, пока лёгкое пальто не растворилось в толпе, а затем развернулась и быстрым шагом направилась в противоположную сторону, где на четвёртом этаже меня уже должны были ждать. Сердце билось так, что заглушало музыку, льющуюся из динамиков торгового центра. Я не знала, что скажу ему. Не знала, можно ли ему верить. Но я знала одно: если не сделать этого сейчас, второго шанса может не быть.

Всю дорогу до кафе я машинально оглядывалась. Вдруг Маша не уехала? Вдруг идёт следом, прячется за колонной, следит из-за витрины? Каждая женщина в светлом пальто заставляла меня вздрагивать. Но вот я перешагнула порог кафе, выбрала столик у окна, села и только тогда позволила себе выдохнуть.

Время тянулось мучительно медленно. Заказала кофе — просто чтобы чем-то занять руки. Экран телефона мелькал перед глазами, но я не видела ни времени, ни уведомлений.

— Добрый день, — раздалось за спиной.

Я обернулась. Константин обогнул круглый столик и сел напротив. Обычный мужчина лет пятидесяти: серое пальто, аккуратная стрижка, усталые глаза. Ничем не примечательный. Именно такие люди и вызывают у меня наибольшее недоверие — слишком легко растворяются в толпе.

— Здравствуйте, — ответила я, откладывая телефон в сторону.

Он коротко кивнул официантке, сделал заказ и снова перевёл взгляд на меня. Без лишних предисловий, без светских улыбок.

— У меня немного времени. Поэтому по существу. С вами уже связались организаторы?

Внутри что-то взорвалось. Что ответить? Что он знает? Откуда?

— А почему они должны со мной связаться? — осторожно спросила я, решив, что лучшая защита — нападение.

Константин чуть приподнял уголок губ. Не улыбка — так, тень одобрения. Он понял, что я играю осторожно.

— Ладно. Мы в курсе, что организаторы собираются провести новую Купалу. Несмотря на прошлую трагедию.

Он выдержал паузу, сканируя моё лицо. Я молчала, придав лицу то самое непроницаемое выражение, которому научилась за эти месяцы.

— А я тут причём? — вырвалось у меня.

— Всплыло несколько важных фактов про этот ретрит. Например, что некоторые участники после выезда бесследно исчезают. А те, кто был один раз, часто фигурируют в последующих. Это система, а не случайность.

Он поблагодарил официантку, поднесшую кофе, и сделал глоток, не сводя с меня глаз.

— Я по-прежнему не считаю, что прошлогодний случай и гибель людей были просто трагической случайностью. Доказательств и прямых улик у меня нет. Но, возможно, вы знаете что-то стоящее.

Его взгляд стал тяжёлым, давящим. Я поняла: если расскажу всё, покажу диктофон — подставлю себя. Если продолжу отнекиваться — упущу шанс. Он словно предлагал мне выбор, и оба пути вели в неизвестность.

— Я понимаю, вы можете быть запуганы, — продолжил он тише. — Всё это очень похоже на секту. Но у нас есть программа защиты свидетелей. Всё, что вы скажете, останется в тайне.

Я сглотнула. В горле пересохло. Я открыла рот, чтобы ответить, и в этот миг вспомнила камеру в лампе. Вспомнила, как легко они узнают о каждом моём шаге.

— Дело в том, что мне нечего вам сказать.

— Тогда что вы делаете в Москве, а не учитесь?

— Я приехала к сестре.

— Которая тоже участвовала в Купале ранее, — вставил он, и я почувствовала, как внутри всё сжимается.

Вот оно. Он не спрашивал. Он знал.

— Вы ведь знаете об этом?

Молчание. Я смотрела на него, он — на меня. Две пары глаз, две шахматные партии, разыгрываемые одновременно.

— Да, — ответила я наконец.

Константин не отвёл взгляда. Он ждал. Не давил, не торопил — просто сидел и смотрел, как человек, который умеет слушать тишину лучше, чем слова.

Я взяла чашку с остывшим кофе, сделала глоток — только чтобы дать себе секунду. Рука не дрожала. Хорошо. Значит, я ещё могу контролировать хотя бы тело.

— Что вы хотите от меня? — спросила я, не опуская глаз.

— Правду, — ответил он. — Или хотя бы её осколок, за который я смогу ухватиться.

Где-то в кармане лежал телефон с записью. Где-то в сумке — чертежи лабиринта. А между нами, на маленьком столике, стоял недопитый кофе и зияла пропасть недоверия, которую каждый из нас боялся перешагнуть первым.

— Простите, я не смогу вам дать того, чего вы хотите, — произнесла я, поднимаясь и забирая сумку.

— Ева, постойте, — негромко окликнул он, даже не привстав.

Я обернулась.

— Если что-то узнаете или окажетесь в опасности, мой номер у вас есть. Звоните в любое время.

Я коротко кивнула и быстро пошла к выходу, чувствуя, как колотится сердце. Дверь кафе закрылась за мной, и только тогда я позволила себе вдохнуть полной грудью. В голове пульсировала одна мысль: «Ещё чуть-чуть — и случилось бы непоправимое». Я едва не рассказала. Едва не выложила всё. А может, и надо было? Может, зря ушла?

Но уже через минуту, лавируя в толпе торгового центра, я заставила себя думать трезво. Нет. Я сделала всё правильно. У него слишком мало информации и доказательств, как, впрочем, и у меня, но власти уже следят за культом. Это главное. Теперь у меня есть не просто имя и номер — у меня есть точка сброса. Если я соберу достаточно неопровержимых фактов, мне будет кому их передать. Без лишних слов, без риска, что мне не поверят.

Я остановилась у витрины, сделала вид, что разглядываю платье, и перевела дыхание. В отражении поймала своё бледное лицо. Уголки губ едва дрогнули. Впервые за долгое время я почувствовала нечто похожее на надежду. Тонкую, хрупкую, но живую.

В сумке зажужжал телефон. Маша. Я сбросила вызов и тут же набрала сообщение: «Задержалась, скоро буду». Экран погас. Я развернулась и пошла к эскалатору — туда, где меня уже, наверное, высматривала сестра. Назад, в пасть к чудовищам. Но теперь уже не с пустыми руками. Теперь у меня есть цель, ради которой стоит вернуться.

Месяц пролетел стремительно, не оставив и следа. В воздухе уже пахло самой настоящей весной, с набухшими почками на деревьях, первыми неуверенными бабочками и сухим асфальтом, обещавшим скорое тепло. Проект лабиринта был завершён. Я передала его сестре, и та, радуясь, всё же не могла скрыть грусть: пришло время отпустить меня.

Я улетела в Екатеринбург, с головой ушла в учёбу, сдала экзамены — будто между этими событиями не прошло и дня.

Я словно пересекла невидимый рубеж. Вот я держу диплом архитектора, вот улыбаюсь на выпускном, а в мыслях лишь одно: как дотянуть до следующего лета.

С Машей я поддерживала связь: принимала её поздравления, старательно играла роль хорошей сестрёнки, но больше не пыталась вытянуть из неё информацию. Она звонила почти каждый вечер. Иногда просто поговорить. Иногда — чтобы напомнить, что билеты на самолёт уже куплены.

И вот, стоя у стойки регистрации на рейс Екатеринбург — Москва, я с холодной ясностью осознала: шансов вернуться в этот город почти не осталось. Меня здесь больше ничто не держит. Мне не за что ухватиться, и, даже если я выживу, сестра заберёт меня в своё логово.

Регистрация закончилась. Я закинула сумку на плечо и пошла к выходу на посадку. Шаг за шагом — спокойно, размеренно, будто не к самолёту шла, а к приговору, который сама же себе подписала в тот момент, когда решила не бежать. Впереди был рейс. А за ним — лето, запах свежескошенной травы, река Нёмда и Купала, которая уже точила ножи где-то в Костромских лесах.

Глава шестая.

Дорога вилась сквозь сплошную зелень — поля сменялись глухими лесами, и казалось, этому коридору нет конца. Машину то и дело встряхивало на ямах и поворотах, а молчаливый водитель лишь крепче сжимал руль. Я потеряла счёт времени: пять часов, шесть, — какая разница, если всё слилось в одно утомительное мельтешение за окном.

Резкий толчок, и автомобиль замер у самой кромки леса.

— Всё, дальше не повезу, — бросил водитель, не оборачиваясь. Я замерла, не сразу сообразив, что происходит. И только когда к машине неторопливо приблизились двое высоких мужчин в светлых рубашках, до меня дошло: дальше — либо река, либо бездорожье.

— Спасибо, — выдавила я, выбираясь наружу с сумкой в руке.

Воздух ударил в лицо запахом свежей хвои и сырой земли. Никогда не думала, что этот аромат будет вселять в меня не безмятежность, а страх. Я шагнула вперёд, и один из встречающих показался мне знакомым.

— Здравствуй, Ева, — произнёс блондин, и по его губам скользнула усмешка.

Илья. Пастух этого кровавого праздника. Я узнала его не сразу — с первой нашей встречи, за ужином, прошло почти три с половиной месяца.

— И тебе привет, — ответила я, растягивая губы в подобии вежливой улыбки.

Он протянул руку, и я без слов отдала сумку. Илья взвесил её и улыбнулся.

— Ты налегке, как я погляжу?

— На опыте, — отрезала я. — Одежду выдадут, косметику и технику отберут, а средства гигиены вежливо предложат. С папоротником, разумеется, чтобы мозги лучше плавились.

Илья тихо рассмеялся, потом кивнул в сторону, где среди стволов просматривалась едва заметная тропа.

Мы шагнули в лес, и тишина сразу сомкнулась за спиной, отрезая дорогу, машину, весь привычный мир.

— Долго идти?

— Не быстро, — лениво отозвался он. — Обычно прибывают на лодке, но народу много, и часть решили прогнать через лес.

Я не ответила, лишь скользнула взглядом на второго, незнакомого, молчаливого парня, смотревшего куда-то в самую глубину леса, словно видел там то, чего не видела я.

— Эх… — вдруг досадно протянул Илья. — Жаль, в этот раз я не смогу быть твоим пастухом. Было бы забавно.

Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Внутри мгновенно вспыхнуло — жар поднялся от груди к горлу, опалил щёки.

— Не думаю, что у тебя получилось бы так же хорошо, как у Виктора, — процедила я, стараясь не сорваться. — Хотя… его план со мной тоже провалился.

— Разве? — он приподнял бровь. — Ты же тут.

Он прав, и от этого тошно.

— Да, но изначально он собирался и дальше меня вести. А я его разоблачила. Меня просто загнали в угол.

Илья чуть сбавил шаг, будто обдумывая услышанное. Ветка хрустнула у него под ногой, и звук этот повис в молчании, как вызов.

— Значит, мне нужно просто не накосячить так же, — проговорил он наконец, и в голосе его не было ни тени издёвки. Он говорил серьёзно, и от этого стало ещё противнее.

Мне вдруг отчаянно захотелось его ударить — так, чтобы слетела с лица эта уверенность. Но я сдержалась. Просто отвернулась и зашагала дальше, чувствуя, как гнев тает.

Всю оставшуюся дорогу мы не разговаривали. Лес становился плотнее, тропа вилась между корнями, как старая жила. Где-то высоко шумели кроны, и в этом шуме слышалось что-то недоброе. А потом деревья расступились разом, и впереди открылась поляна. На краю её, уходя в серое небо, стояла массивная деревянная арка. На грубо стёсанных досках красовалась надпись: «Ночь Ивана Купала». Буквы казались выжженными, будто кто-то вдавил их в дерево не краской, а огнём.

Я ещё какое-то время стояла перед аркой, не в силах заставить себя сделать этот последний шаг. Илья обернулся и нетерпеливо спросил:

— Ну? Чего встала?

Я шагнула вперёд, и мне почудилось, будто невидимая плёнка лопнула, пропуская меня внутрь. Граница осталась за спиной. Привычка оглядываться, оценивать, запоминать никуда не делась. Я скользнула взглядом по поляне и сразу отметила: всё изменилось.

Арка стояла неподалёку от реки, но вода теперь была дальше, чем в Пермском крае, выровненный берег, с пологим, будто специально сделанным спуском. Дом общины, тяжёлый и тёмный, теперь высился слева от арки, развернувшись спиной к реке. А всё те же треугольные домики выстроились по правой и левой стороне леса ровным квадратом, словно кто-то расчертил поляну по линейке. Шатёр больше не разделял лагерь надвое, одиноко стоял в дальнем конце, у кромки деревьев, и от этого внутри казалось пусто, слишком много голого пространства. Брёвна для кострищ только готовили, и люди суетились между ними, будто отчаянно не успевали к какому-то невидимому сроку.

— Ева! — женский голос резанул справа.

Я повернула голову. Сестра махала рукой, улыбаясь так широко, что казалось, ещё немного, и её лицо треснет. Она шла ко мне, и я невольно задержала взгляд на её животе: он вырос, округлился, стал огромным, и даже белый льняной сарафан с красной вышивкой по подолу не мог его скрыть.

Я двинулась навстречу, но не успела и рта раскрыть, как она уже стиснула меня в объятиях, крепко прижимая к себе.

— Я ужасно соскучилась! — выдохнула она мне в плечо.

— Да, я тоже, — ответила я ровно, ощущая, как её беременный живот давит на мой собственный, угрожая раздавить рёбра.

Она ослабила хватку, отстранилась и заглянула мне в лицо своими светлыми, сияющими глазами — такими знакомыми и одновременно чужими.

— Ты голодна?

— Да, дорога вымотала. Я бы ещё поспала…

— Тогда сначала еда, потом сон! — перебила она и, не дожидаясь ответа, потянула меня за руку к дому общины.

Я позволила себя увести. Тёплая ладонь сестры сжимала мои ледяные пальцы, и от этого прикосновения внутри разливалось что-то странное, похожее на тоску.

Она толкнула тяжёлую дверь, и та подалась с низким, протяжным стоном, впуская нас внутрь.

В холле пахло свежей зеленью и воском, девушки расставляли повсюду полевые цветы, и от этого казалось, будто дом дышит луговым разнотравьем. Я не успела разглядеть ни стен, ни лестниц: сестра, не сбавляя шага, потянула меня влево, в узкий коридор, где шаги отдавались глухо, как в колодце. Ещё несколько торопливых шагов — и мы оказались в комнате.

— Так, я сейчас попрошу принести тебе поесть, а ты пока оставайся здесь, — бросила она и выскользнула за дверь, оставив меня одну.

Я медленно выдохнула и впервые за долгое время позволила себе просто стоять на месте.

Комната была обшита тёплым деревом, и от стен исходил едва уловимый смолистый запах. Огромная двуспальная кровать с высоким изголовьем занимала почти всё пространство, с белым балдахином, который свисал с потолка мягкими складками, точно приручённое облако. В углу — шкаф с резными славянскими символами, тёмный и старый. У стены — зеркало в тяжёлой раме и рабочий стол, заваленный бумагами и сухими травами.

Я подошла к окну. Оно выходило на реку, и сквозь стекло я увидела, как к берегу причаливает моторная лодка. Несколько человек неспешно выходили на деревянный настил, улыбались, поправляли одежду. Я вгляделась в лица и вздрогнула: седовласая женщина, стоявшая у самого борта, была мне знакома. Это была Рада.

Дверь резко распахнулась за спиной, и я обернулась. Маша, тяжело ступая, подошла к кровати и лениво опустилась на самый край, сжав ладонями колени.

— Сейчас всё принесут, садись, — сказала она, кивнув на стул.

Я послушалась, но взгляда от неё не отвела. Пятен витилиго стало заметно больше: раньше на лице и шее у неё их почти не было, а теперь светлые, неровные островки поднимались по левой щеке, словно кто-то небрежно вылил на кожу белила. Это делало её лицо ещё более отстранённым, несмотря на улыбку.

— Как ты? — спросила я, сама не зная зачем.

Маша улыбнулась, но вздох получился вымученным.

— Поскорее бы родить… тяжело уже, — ответила она и положила ладонь на живот.

— Тебе ведь вот-вот рожать, а ты тут… — вырвалось у меня.

— А где мне ещё быть? — она устало рассмеялась. — Не беспокойся. Если всё начнётся здесь, я буду только рада. Есть акушерки, всё необходимое. Всё продумано, не переживай.

— И Рома не против? — спросила я, но ответить она не успела: в дверь негромко постучали.

— Заходи! — крикнула Маша, и в комнату, опустив голову, вошла девушка с подносом.

Двигалась она бесшумно, как тень. Не поднимая глаз, расставила на столе тарелки и кружку с чем-то горячим, от чего по комнате поплыл терпкий запах, и так же молча исчезла за дверью, будто её и не было.

Голод оказался сильнее приличий, я схватила ложку и принялась за горячий, густой суп, пахнущий копченостями и домашним хлебом. Рядом лежала выпечка, ещё тёплая, с хрустящей корочкой, которая ломалась под пальцами и таяла во рту. Я ела быстро, почти не жуя, чувствуя, как по телу разливается тяжёлое, сонное тепло.