Кровь Купалы

Глава третья.

Архитектор во мне уже включился помимо воли — анализировал размеры, прикидывал пропорции, чертил в воображении первые размытые контуры. Но параллельно в голове билась другая, тёмная мысль: я держу в руках план собственной западни. И меня просят сделать её красивой.

— Теперь ты понимаешь, — произнёс он негромко, — почему именно ты. И почему бумаги, а не файлы.

Я понимала. Следов не остаётся. Ни цифровых отпечатков, ни взломанных серверов, ни случайных утечек. Только я, моя рука, мой карандаш — и лабиринт, рождающийся из этих линий. Если что-то пойдёт не так, крайней окажусь именно я. Ещё один способ запачкать мои руки или показать верность.

— Условия можешь дополнить, — добавил Виктор, поднимаясь. — В разумных пределах. Завтра принесут план участка с геодезической съёмкой. И да, птичка…

Я подняла глаза.

— Не пытайся сделать вид, что ты просто жертва. Ты умнее. Умнее многих в этом доме. — Он помолчал, и странная, едва заметная усмешка тронула его губы. — Построй им такой лабиринт, какой они заслуживают.

Он вышел, оставив меня одну. Я долго смотрела на закрытую дверь, пытаясь понять его последнюю фразу. Что он имел в виду? Лабиринт, достойный их жестокости? Или лабиринт, который я смогу обернуть против создателей?

Я разложила листы на столе и склонилась над ними. В комнате сгущались сумерки, но я не включала свет — в темноте думалось острее. Два пути к центру. Квадрат в сердце лабиринта. Укрытия для пряток. Два с половиной метра высотой — не перелезть. Но если нельзя вверх, значит, нужно искать другой выход. Под землёй? В дренажной системе? В стыках между брусами? Игры будут в тёмное время суток, а значит, нужно освещение, факелы? Да. Нужно их разместить таким образом, чтобы они служили крючками, чтобы забраться наверх.

На чистом листе я набросала первый эскиз: чёткий квадрат, рассечённый радиальными коридорами. Тупики, ложные повороты, ниши, которые кажутся укрытиями, но на деле — ловушки. Они увидят идеальную машину для убийства. Я — нет. Я увижу то, чего они не заметят: место, где ловушка станет выходом.

Я знала правила прошлых игр: заяц не должен был знать, как выжить. Но я буду знать. Я начерчу каждую линию, просчитаю каждый угол. У меня будет три месяца, чтобы выучить лабиринт так, как не выучит ни один волк.

Если только они не решат изменить схему в последний момент. Если только Виктор не заметит, что каждая линия, которую я черчу, служит двум хозяевам.

Но пока — я рисовала. И с каждым штрихом страх отступал, уступая место холодному, расчётливому гневу. Они хотели архитектора? Они его получат. Только вот архитекторы умеют не только строить. Они умеют закладывать мины в фундамент.

Я чертила наброски до глубокой ночи, пока строчки не поплыли перед глазами, а карандаш не начал выскальзывать из онемевших пальцев. Уснула прямо за столом, уронив голову на скрещённые руки, и даже не слышала, как дом погрузился в тишину.

Утром меня разбудил короткий, осторожный стук, без голосового сопровождения. Светлана. Я открыла дверь, приняла из её рук чашку чая — от кофе она теперь предусмотрительно меня избавила — и кивком поблагодарила. Спустилась в столовую, где уже сидели Маша и Рома.

Завтрак прошёл в тишине: сестра что-то спрашивала, я отвечала односложно, не поднимая глаз от тарелки. Мысли были уже наверху, у разложенных листов, у неоконченных линий. Я быстро доела, скомкала салфетку и, пробормотав что-то про срочную работу, направилась к лестнице.

— Ты снова за своё!

Резкий крик ударил в спину, с той истеричной нотой, что бывает у людей, слишком долго державших себя в руках. Я вздрогнула и обернулась.

Маша стояла посреди столовой. Плечи напряжены, пальцы стиснуты в кулаки так, что побелели костяшки. Подбородок мелко дрожал — и весь её облик кричал о том, что она больше не может притворяться.

— Снова меня игнорируешь? — выкрикнула она, и голос сорвался на высокой ноте. — Если это твоё наказание за мои действия — пусть так! Но так и скажи!

Рома привстал было со стула, но Маша почти грубо выставила ладонь в его сторону, и он замер.

Я стояла у подножия лестницы, держась рукой за перила.

— Я просто занята работой, которую вы же мне поручили, — ответила я. Голос прозвучал ровно, может быть, даже слишком ровно для момента, когда воздух между нами искрил от напряжения.

— Ну да… — протянула она с сарказмом, и её глаза налились слезами. Влага стояла у самых ресниц, но ещё не скатывалась по щекам.

— Маш, — я сделала шаг к ней, всего один, осторожный, — если хочешь поговорить… давай. Я не против.

Она вскинула голову. Слёзы всё-таки сорвались в две быстрые дорожки, но голос теперь звучал иначе:

— Ты делаешь мне одолжение?

Я смотрела на неё — на её кулаки, на мокрые дорожки на щеках, на то, как она пыталась удержать остатки достоинства, и впервые за долгое время почувствовала не злость. Что-то другое. Похожее на жалость, но глубже.

— Нет, — ответила я тихо. — Я не делаю тебе одолжение. Я просто… тоже устала быть одна в этом доме.

Я соврала. Слова про одиночество и усталость были лишь удачно подобранной монетой, брошенной в автомат её эмоций. Я не хотела сближаться. Маша оставалась для меня ребусом, который я разгадывала без всякого азарта.

Но одна искра мысли, точно лезвие, прижатое к запястью, всё же скользнула. Я могу воспользоваться её положением. Беременность делала Машу уязвимой: эмоциональные качели, потребность в поддержке, это отчаянное, почти животное желание опереться на кого-то, кто разделяет с тобой кровь. Она очевидно тянулась ко мне, а значит, это шанс. Не на воссоединение семьи — на информацию.

Это не делало меня святой. Я понимала: использовать беременную женщину, пусть даже замешанную в чудовищных делах, — поступок, лежащий где-то на грани между тактикой и подлостью. Но выживают здесь не святые. Выживают те, кто умеет считать ходы наперёд.

— Прости, — прошептала она наконец, вытирая щёки ладонью. — Я не должна была срываться. Гормоны, наверное.

Я шагнула ближе и, поколебавшись, положила руку ей на плечо. Ткань шёлкового халата была прохладной и скользкой.

— Всё в порядке, — сказала я. — Давай поговорим. Только не здесь. У тебя есть место, где нас никто не услышит?

Она подняла на меня глаза — красные, опухшие, но уже загорающиеся чем-то похожим на надежду. И я поняла: первый ход сделан. Она клюнула.

— Эмм… да, — ответила она и потрясла головой, будто пыталась вытряхнуть из себя остатки напряжения. — Я буду ждать тебя в саду. Накинь что-нибудь потеплее, на улице прохладно.

Она неуверенно шагнула назад, развернулась и удалилась.

Я не теряла времени. Быстро поднялась наверх, натянула плотные штаны, застегнула куртку до самого горла и уже на выходе задержалась на секунду. Телефон. Я вытащила его из-под подушки, разблокировала, нашла диктофон и нажала красную кнопку записи.

Возможно, этот разговор станет свидетельством. Возможно — оружием. А возможно, просто подушкой безопасности: если я что-то упущу, запись потом напомнит.

Я сунула телефон в карман куртки, проверила, чтобы микрофон не был прикрыт тканью, и спустилась в сад через боковую дверь веранды.

Весенний ветер дул порывами, ещё холодный, пахнущий талой землёй и прошлогодней листвой. Солнце уже поднялось над кронами, но грело слабо, лишь слепило глаза, заставляя щуриться.

На деревянной скамье под голыми ветвями яблони сидела Маша — сгорбленный, уязвимый силуэт. В руках она держала что-то… не книгу, как мне показалось издалека, а скорее потрёпанный блокнот или альбом в тёмном переплёте. Она прижимала его к груди, будто это был спасательный круг.

Я медленно подошла, хрустя гравием дорожки. Сестра привстала, услышав шаги, и поплотнее запахнула пальто, пряча нижнюю часть лица в высокий воротник.

— Садись, — сказала она тихо.

Я опустилась рядом, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь куртку. Я молчала, давая ей начать первой. В конце концов, это был её разговор.

— Я не успела тебе тогда показать, — начала она неуверенно и раскрыла потрёпанный альбом. Страницы были пожелтевшими, с уголками, обклеенными скотчем. — Это наша последняя совместная фотография.

Она указала пальцем на цветной снимок, чуть выцветший от времени. Я склонилась ниже, вглядываясь. На фото были мы — две маленькие девочки с одинаковыми косичками, а рядом родители. Я впервые увидела отца: высокий, светловолосый, с открытой улыбкой и большими руками, которые бережно обнимали маму за плечи. Позади них зеленел густой лес, солнечные пятна дробились сквозь листву, мама была в венке из полевых цветов. Все выглядели счастливыми. Не наигранно — по-настоящему. Так, как не умеют притворяться даже хорошие актёры.

— Где он? — спросила я тихо, не отрывая глаз от снимка. — Про маму ты говорила. А отец? Ты сказала, что он ушёл в работу с головой…

Я не закончила фразу. Не хотела с порога вываливать главный вопрос — о том, кто на самом деле управляет культом, кто стоит даже над Радой. Но мысль, что отец может стоять за всем этим, не давала мне покоя с того самого момента, как Маша обмолвилась о деле родителей.

— Я знала, что ты это спросишь, — ответила она.

Маша захлопнула альбом и откинулась на спинку скамьи. Ветер растрепал её волосы, выбившиеся из небрежного пучка, и она даже не попыталась их поправить.

— После того случая с мамой он стал много работать. Уже не на Купале. У него появилась другая семья, и нас разлучили… — говорила она рвано, спотыкаясь о каждое слово.

Я нахмурилась: в прошлый раз она рассказывала иначе. Тогда мама была просто «женщиной, что нас родила», а теперь она сказала «мама». Что-то изменилось. Или она просто забыла, какую версию рассказывала мне раньше.

— Твою мать, — вдруг выдохнула Маша и сжала переносицу пальцами. Голос её сорвался в почти истеричный смешок. — Я готовилась к этому разговору так долго, репетировала каждое слово, а теперь не могу ничего внятного ответить!

— Не торопись, — сказала я и, поколебавшись, положила ладонь на её руку.

Она вздрогнула от прикосновения, но руку не отдёрнула. Напротив — повернула ладонь вверх и слабо сжала мои пальцы.

Я выждала паузу, давая ей прийти в себя, а затем осторожно вернулась к разговору:

— Ты говорила, что наши родители основали Купалу в нулевых, кажется. Потому что жили бедно. Вот только почему именно Купала?

Маша выдохнула.

— Ну, чего хотят люди? Счастья, веселья, а главное — любви. А этот праздник хорошо отражает эти желания. Костёр, венки, ночь, когда всё можно. Сначала это были совместные походы, обряды. Ничего такого — песни у костра, гадания на воде. Люди ехали за атмосферой; игры появились уже позже.

Она замолчала, подбирая слова.

— Для чего? — спросила я осторожно, чувствуя, как телефон в кармане продолжает беззвучно записывать каждое её слово.

Сестра повернулась ко мне. В её глазах больше не было слёз, только сухая, выжженная горечь.

— Адреналин, — произнесла она. — Люди, у которых есть деньги, власть, безнаказанность, рано или поздно перестают чувствовать вкус жизни. Обычные развлечения им надоедают. Им нужно… острее. Сначала они просто смотрели. Потом стали платить за право выбирать, кто победит, а кто нет. А когда в игру входят такие деньги, остановиться уже невозможно. Ты не представляешь, сколько нулей на счетах тех, кто сидел позавчера за этим столом. И сколько таких, кто ждёт приглашения годами.

Она перевела дыхание и посмотрела на альбом, лежащий у неё на коленях.

— Отец даже не пытался это остановить. Когда мама погибла — он понял, во что превратилось их детище. Но было поздно. Машина уже работала. И те, кто стоял за ней, не собирались её выключать.

— Но… если отец бросил нас, почему спустя столько времени ты ещё с ними? Почему не могла отказаться от всего этого?

Маша вскинула голову и на секунду задумалась.

— Потому что не могла. Они меня воспитали! — выпалила она с горькой иронией. — Я обязана быть частью семьи.

— Разве это семья? — я подалась вперёд, вглядываясь в её лицо. — Семья, которая рискует твоей жизнью ради наживы? Семья, где за непослушание ломают, а за верность награждают правом убивать?

Маша молчала. Потом медленно покачала головой.

— Ты многого ещё не понимаешь, сестрёнка.

Я не стала спорить. Вместо этого я задала вопрос, который вертелся на языке с самого начала нашего разговора:

— Да. Но хочу понять… Тебе, тебе страшно?

Она посмотрела на меня, будто впервые увидела. А затем рассмеялась. Смех был невесёлым — сухим, похожим на хруст ветки под ногой.

— Нет, — ответила она, отсмеявшись. — Мне уже не страшно. Страх прошёл давно, ещё в детстве, когда я поняла, что никто не придёт и не спасёт. Ни отец, ни мать, ни кто-то ещё. Страх сменился пониманием.

Она оглянулась через плечо, проверив, нет ли кого в саду, и когда убедилась, что мы одни, заговорила тише:

— Купала — это не только игры и спонсоры. Всё, что ты видела — охота, ставки, лабиринты, — всего лишь фасад. Витрина для тех, кто хочет пощекотать нервы. А внутри — совсем другое. Желания, Ева. Такие, которые нельзя загадать ни в одной церкви и ни за какие деньги.

— Желания? — переспросила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Я всё ещё не понимала, к чему она клонит.

Маша спокойно кивнула, почти торжественно, будто собиралась открыть мне главную тайну мироздания.

— Вот ты, чего хотела до того, как попала к нам? Друзей, семью, любовь. Инна стала твоей единственной подругой. Виктор — первой любовью. А потом ты узнала, что у тебя есть настоящая семья, не приёмная. Твои желания сбылись. Да, возможно, исковерканные, извращённые, но сбылись. И всё потому, что ты ещё не приняла нас душой, не прошла ритуал.

Я ожидала чего угодно: угроз, манипуляций, очередной попытки разжалобить меня слезами. Но такого мистического, почти религиозного поворота я не предвидела. И от этого внутри всё похолодело сильнее, чем от мартовского ветра. Да, я действительно желала всего этого: близости, тепла, чувства, что я кому-то нужна. А кто не желает? Но то, как она это преподносила, с какой фанатичной убеждённостью, с какой верой в каждое слово, пугало меня куда больше, чем любые признания о жертвах и крови.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь.

— К тому, что это не просто праздник. Это пограничье, — ответила сестра, и глаза её загорелись огнём, который бывает только у глубоко верующих или глубоко безумных.

— Ночь, когда исполняются желания. Ты сейчас думаешь: я издеваюсь или сошла с ума. Но это правда. За все годы те, кто был с нами, не только получали деньги. Они получали исцеление от неизлечимых болезней. Выходили сухими из воды после таких обвинений, что любой другой давно бы гнил в тюрьме. У них срастались переломанные судьбы. Кровь, которая проливается, — это жертва. Плата. Без неё ничего не работает.

Она замолчала, переводя дыхание, а я сидела, оцепенев.

— Ты… ты действительно в это веришь? — спросила я наконец.

— Да, — ответила Маша без тени сомнения. — И ты сама всё поймёшь на общем ритуале. Он будет перед заездом новичков, там соберутся старейшины. Тогда и увидишь.

Я молчала, не веря тому, что услышала. Она поёжилась, поправив воротник пальто.

— Ладно, разговор затянулся, и я уже замёрзла…

И в этот момент телефон в моём кармане завибрировал, так что ткань куртки задрожала. Маша заметила. Её взгляд метнулся к моему бедру, где лежал телефон, и брови чуть приподнялись.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, засунула руку в карман и вытащила телефон. Экран светился: входящий вызов, номер не определён. Я мысленно выругалась: связь здесь была, и диктофон всё ещё писал.

— Ответишь? — спросила сестра, скорее с любопытством, чем с подозрением.

— Это… скорее всего, преподаватель звонит, узнать по поводу пропущенных занятий, — быстро соврала я, хватаясь за первое, что пришло на ум.

— Так ответь, — сказала она, — и предупреди, что на экзаменах ты точно будешь.

Я удивилась. Она помнила о моей учёбе. Я отошла на пару шагов, прижала телефон к уху и провела пальцем по экрану, принимая вызов.

— Алло?

— Ева Витальевна? — раздался незнакомый мужской голос.

— Да. А это кто?

— Константин Алексеевич, отдел Следственного комитета по Пермскому краю. Я хотел бы с вами обсудить новые вскрывшиеся детали дела.

Сердце резко заколотилось. Следователь. Тот самый, что вёл дело о прошлогодней резне. Я скосила взгляд на Машу: она стояла у скамьи, закутавшись в пальто, и наблюдала за мной.

— Ааа… меня, к сожалению, нет в Екатеринбурге. И в ближайшее время я очень занята.

— Могу я уточнить ваше местоположение? Дело ещё не закрыто, а вы — главный свидетель.

— Я в Москве до лета.

— Отлично. Я буду там в командировке на следующей неделе. Могу я вам перезвонить, чтобы уточнить дату и время встречи?

— Ага, — ответила я коротко.

— Хорошо, всего доброго.

Гудки. Я опустила телефон и нажала на кнопку блокировки, надеясь, что диктофон остановился. Маша всё ещё смотрела на меня.

— Всё в порядке?

— Да, — ответила я, пряча телефон обратно в карман. — Преподаватель. Говорит, чтобы я не затягивала с дипломным проектом.

Маша кивнула, но взгляд её ещё секунду задержался на мне. Потом она развернулась и медленно пошла к дому, и я двинулась следом, чувствуя тяжесть телефона в кармане, с компрометирующей записью, а в голове билась одна мысль: следователь в Москве. На следующей неделе. Если я сумею выбраться из этого дома и передать ему запись, у меня будет шанс обрушить культ не через лабиринт, а через закон. Но сначала — нужно дожить до этой встречи.

Глава четвертая.

Я быстро прошла в свою комнату, плотно прикрыла за собой дверь и, не снимая уличной обуви, повесила куртку на спинку стула. Пальцы сами вытащили телефон из кармана. Экран погас, но я уже знала: запись сохранилась.

Я закинула файл в скрытую папку и поставила пароль — длинный, бессмысленный набор цифр, который не угадать никому, кроме меня. Телефон снова стал просто телефоном, но теперь в нём спрятана бомба.

Мысли о том, что рассказала сестра, прокручивались в голове, как одна и та же сцена, поставленная на повтор. Желания, жертвы, кровь как плата. Фанатичный блеск в глазах, когда она говорила о пограничье и старейшинах. Как эта информация может помочь следователю? Да никак. Слишком мало. Ни списков участников, ни имён спонсоров, ни дат, ни мест. Только голос сестры на фоне весеннего ветра, рассуждающей о мистике и крови. В суде это назвали бы религиозным бредом, не имеющим отношения к делу. Мне нужны факты. Документы. Доказательства того, что здесь происходит на самом деле.

Я села на кровать и уставилась на стену, где на уровне глаз темнела едва заметная трещина в штукатурке. Итак, что я имею? Следователь в Москве. У него — новые вскрывшиеся детали дела. Он хочет встретиться. Но что, если это ловушка? Что, если Купала уже знает о его расследовании и проверяет меня? Или… что более вероятно — он действительно нащупал что-то важное и хочет поделиться со мной как с главным свидетелем.

Решение пришло не сразу. Я прокрутила в голове несколько вариантов и остановилась на единственном, который имел смысл. Узнать, что у них есть на Купалу. Выведать, что за новая информация появилась у следствия. А уже потом, сопоставив факты, решать: стоит ли рисковать и показывать запись нашего с Машей разговора, красть схему лабиринта и впутываться в разоблачение всего этого чудовищного механизма.

Я легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса.

Не помню, как провалилась в сон. Должно быть, усталость взяла своё, скрутила и утянула в темноту без сновидений.

Разбудил меня настойчивый стук.

— Ева! Я войду? — голос сестры звучал взволнованно, почти испуганно.

Я приподнялась на локтях, сбрасывая остатки сна. За окном было ещё светло, и, судя по солнцу, уже далеко за полдень.

— Да! — крикнула я, и дверь тут же распахнулась.

— Ты что, уснула? Я зову, зову тебя на обед, а ты не отвечаешь! Я уже начала переживать… — Маша вошла и медленным шагом направилась прямиком к столу, где были разложены мои чертежи.

— Да, я плохо спала... — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

Она склонилась над столом, разглядывая наброски.

— Видимо, это задание тебя сильно изматывает…

Я вдруг резко подалась вперёд и захлопнула листы, прижав их ладонью к столу.

— Он ещё не готов!

Маша тяжело вздохнула, но не отстранилась. Вместо этого она выпрямилась и посмотрела на меня с какой-то новой, непривычной мягкостью.

— Не торопись. У тебя ещё много времени. И до экзаменов успеешь. Я уже договорилась, чтобы тебя отпустили.

— Боюсь, что я их провалю, — ответила я обречённо. — Я не готова к сдаче.

— Перестань. Если тебе нужна помощь с лабири…

— Нет, не надо, — перебила я её быстрее, чем следовало. — Я сама. Здесь всё равно нечем заняться, так что постараюсь закончить по-быстрее.

Она улыбнулась и затем вдруг оживилась:

— Знаешь, что я подумала? Тебе нужно развеяться. Не хочешь со мной в торговый центр съездить?

Я замерла. В голове мгновенно пронеслось: вот он, шанс. Выбраться из особняка. Оказаться в городе. В толпе, где можно затеряться, где можно найти способ связаться со следователем без прослушки и слежки. И как же вовремя.

— Может, на следующей неделе? — протянула я неуверенно, стараясь не выдать своего интереса. — Я пока слишком погружена в процесс…

— Отлично! — воскликнула Маша, и лицо её озарилось почти детской радостью. — Тогда решено!

Я смотрела на её глаза, на то, как она сцепила пальцы в замок, будто загадала желание, и думала: кто из нас кого ведёт? Она меня к очередной ловушке? Или я её к разоблачению всего, во что она верит?

— Ладно, пошли, мальчики уже ждут, — вдруг сказала она и с улыбкой направилась к выходу.

— Виктор уже здесь? — спросила я, и желудок неприятно сжался.

— Ага. Кстати… ты прости его за прошлое. Он, как-никак, нам родственник. И в случае чего сможет тебе помочь.

Я вставала с кровати, но после этих слов остановилась на полушаге.

— Родственник? — вырвалось у меня ошарашенно.

Маша обернулась на пороге и, заметив моё лицо, вдруг беззаботно рассмеялась.

— Ах, я же так и не сказала тебе! Он — младший брат Ромы. Забавно, да? Две сестры и два брата.

Она ещё раз усмехнулась и вышла в коридор, оставив дверь открытой. Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё переворачивается и заново складывается, но уже в другом порядке.

Виктор — брат Ромы. Муж сестры — и он. Не просто наёмный наблюдатель, не просто человек, который когда-то держал меня за руку и смотрел так, что я забывала дышать. Он часть семьи. Часть всего этого.

Я поправила футболку и вышла в коридор. Спускаясь по лестнице, я слышала голоса — сестра что-то рассказывала, Рома смеялся, звенели приборы. Войдя в столовую, я сразу нашла глазами Виктора.

Он сидел напротив моего места, как обычно, на другом конце стола, но теперь всё было по-другому. Теперь я видела то, чего не замечала раньше: тот же разворот плеч, что у Ромы. Та же манера чуть склонять голову, слушая собеседника. Те же тёмные, как перья ворона, волосы. Как я могла пропустить? Или мне просто не приходило в голову искать сходство между ними?

Виктор поднял взгляд и встретил мой. Он приподнял бровь с немым вопросом — и по тому, как дрогнули его ресницы, я поняла: он уловил. Увидел, как я скачу взглядом от него к Роме и обратно, выискивая и сопоставляя.

— Маша рассказала, — произнёс он негромко, и это был не вопрос.

— Да, — ответила я, опускаясь на стул напротив. — Рассказала. Хотя мог бы и сам. Когда-нибудь…