Кровь Купалы

Виктория Шарло

Кровь Купалы

Пролог.

Впервые за всё время я посмотрела ему прямо в глаза. Без страха, без мольбы, просто констатация факта.

— Я готова обсудить условия.

Виктор посмотрел на меня с профессиональным интересом, в котором не было ни капли человеческого тепла, лишь азарт хирурга, чей пациент наконец перестал бояться скальпеля. Будто я сделала тот шаг, которого он ждал все эти месяцы — шаг с обрыва в пустоту, которую здесь называли семьёй.

— Разумно, — сказал он, чуть прищурившись, и это слово скрепило негласный договор.

Так я стала одной из них. На бумаге — наследницей, а внутри всё той же добычей, которая учится скалиться, чтобы однажды оскал стал укусом.

Глава первая.

За три месяца до игр.

Я вернулась в Екатеринбург, пытаясь заново собрать себя из осколков, в которые превратилась моя жизнь. Архитектурный университет, дипломный проект, привычные улицы — всё это должно было стать спасательной шлюпкой. Иллюзией нормы, за которую можно зацепиться. Но разум не обманешь декорациями прежней рутины.

Съёмная квартира оставалась моим убежищем. На счёт исправно приходили деньги, обещанные сестрой, однако я не потратила ни рубля. Каждая купюра казалась испачканной чем-то, от чего невозможно отмыться. Эти цифры в банковском приложении молчаливо свидетельствовали о цене, которую заплатили другие.

Новых лиц я в свою жизнь не пускала. После Инны во мне поселилась глухая, непрошибаемая стена недоверия. Её призрак возникал в самые неожиданные моменты: вот она смеётся, запрокинув голову, вот протягивает мне кружку с чаем, а вот ведёт меня прямиком в ловушку того грёбаного ретрита. Теперь я знала: играть можно не только в любовь. Можно годами играть в самую искреннюю дружбу, и моя сестра, наблюдавшая за этим спектаклем из-за кулис, щедро аплодировала своей лучшей постановке.

Мне было паршиво от мысли, что Инны больше нет. Не из-за любви к ней, а из-за недосказанности... Иногда я ловила себя на мысли, что отдала бы всё за один-единственный разговор. Просто чтобы спросить: была ли в этой дружбе хоть секунда настоящей? Или каждая наша прогулка, каждый секрет, доверенный под шум дождя, были лишь строчками в её донесениях? Выходит, я никогда не знала настоящую Инну, а только её функцию — идеально сыгранную роль лучшей подруги.

Единственным, что держало меня на плаву, стал тренажёрный зал. Беговая дорожка заменила исповедальню, дружескую беседу, и объятия. Монотонный стук подошв, ритмичное дыхание, мерное движение в никуда забирали напряжение, вытягивая его по капле из измученного тела. Где-то на периферии сознания, почти в подкорке, зрело холодное понимание: этот навык, эта способность бежать долго и не оглядываясь, скоро пригодится мне. Но не в этих стенах и не в этом городе.

Телефон вибрировал исправно, каждую неделю высвечивая на экране имя сестры. Маша словно завела ритуал, не понимая, что я превратилась в немую крепость, закрывшую ворота перед её голосом. Я пробегала глазами по строчкам, но не удостаивала её даже скупым эмодзи. Должно быть, неизвестность давалась ей тяжело — прежде она всегда держала руку на пульсе, всё знала, всё контролировала, а теперь лишь всматривалась в пустой экран. Эта мысль доставляла мне мрачное, почти садистское удовольствие.

По тону её посланий я безошибочно считывала попытку навести мосты, заштопать зияющую между нами пропасть парой дежурных фраз. Выглядело это жалко и фальшиво. С чего бы вдруг? Она оставалась для меня чужим человеком, фигурой из параллельной вселенной, где у неё была своя, неведомая мне жизнь. Мы делили кровь, но не больше. Родство не делало нас близкими, оно лишь отягощало прошлое грузом взаимных претензий и молчаливых обид.

Лишь одно сообщение заставило меня нарушить молчание. Короткое, лишённое прелюдий, как приказ: «15 марта общее собрание, явиться нужно всем без исключения, адрес ты знаешь». Ни тебе пожалуйста, ни вопросительного знака. И в этой сухой властности я узнала прежнюю Машу — ту, что привыкла распоряжаться судьбами, не утруждая себя объяснениями.

Я ответила ещё лаконичнее: «Беру билеты». Два слова, которые должны были дать ей понять, что я больше не жертва, я партнёр поневоле, принимающий правила игры с холодной головой.

Ближайший рейс до Москвы. В аэропорту меня не встречали, никакого эскорта, никакой золотой клетки на колесах. Всё верно — конвоиры нужны тем, кто рвется бежать. Я же возвращалась добровольно, чтобы исполнить взятые обязательства, и сестра это отлично понимала.

Я заказала обычное такси. Сквозь залитое дождем стекло смотрела, как вечерняя Москва подмигивает мне тысячью огней. Знакомый маршрут, знакомый особняк, где воздух пахнет деньгами и чужими тайнами. В доме, где меня уже ждали.

Тяжёлые створки ворот разъехались с механическим гулом, и машина скользнула внутрь. Водитель притёрся у самого крыльца. Я расплатилась, толкнула дверцу и ступила на брусчатку, чувствуя, как вечерняя сырость мгновенно облепляет лицо.

Перед массивной входной дверью я замерла на секунду, чтобы медленно выпустить воздух сквозь сжатые зубы. Ладони стали влажными, пульс стал нарастать. Я знала: стоит перешагнуть порог и начнётся очередной акт этого тщеславного фарса, где каждый держит лицо, а нож за спиной начищен до блеска.

Дверь распахнулась резко, без предупредительного звонка. На пороге стоял Виктор в безупречно белой рубашке, в строгих брюках, будто только что покинул благотворительный приём. Я машинально стиснула ручку дорожной сумки так, что пальцы хрустнули.

— Ты вовремя, — бросил он нарочито сухо, старательно изображая безразличие. Но его зрачки беспокойно метались, ощупывая пространство за моей спиной.

— И тебе здравствуй, — отозвалась я ровно и переступила порог.

Не успела я оглядеться, как из глубины холла ко мне уже неслась Маша. Стремительный шаг, лёгкое платье струящегося шёлка до самого пола — но что-то в её движениях было не так. Исчезла та хищная плавность, та отточенная безупречность, с которой она прежде плыла по паркету. Теперь походка казалась чуть более тяжёлой, словно тело слушалось её уже не столь покорно.

— Ну наконец-то! — воскликнула она с интонацией, отрепетированной перед зеркалом. — Я так соскучилась!

Она кинулась обнять меня, раскинув руки, но я упёрлась ладонями в её плечи и мягко, но непреклонно отодвинула от себя. Она замерла на вытянутых руках, и улыбка на её лице чуть потускнела.

— Как добралась? Пробки, наверное, ужасные? — затараторила она, но взгляд её уже скользил по мне оценивающе, сверху вниз, сканируя каждую деталь моего затрепанного вида.

— Нормально, — отрезала я, сбрасывая обувь и ставя сумку на пол. Ветровка полетела на вешалку.

— Слушай, у нас сегодня просто званый ужин, ничего официального, — засуетилась сестра, и в её голосе прорезалась брезгливая нотка, которую она не умела прятать. — А завтра обсудим все планы. Здесь все организаторы, главные участники… Тебя нужно переодеть.

Она всё ещё разглядывала меня, задержав взгляд на простой водолазке и джинсах.

Я подняла глаза. Посмотрела на её руку, на пятна, что проступали и на моей коже. Наше общее проклятие, наш общий генетический росчерк. А потом тихо, но отчётливо произнесла:

— Тебе не обязательно разыгрывать заботливую сестрёнку. И в твоё шмотьё я наряжаться не стану.

Виктор не сдержался и издал короткий смешок. Маша тотчас вонзила в него взгляд, и он осёкся, спрятав усмешку в уголках губ.

Не теряя ни секунды, она переключилась на меня. Её пальцы цепко сомкнулись на моём запястье, с неожиданной для хрупкой на вид женщины силой. Движение вышло отточенным, почти змеиным. Она притянула меня чуть ближе к себе, и я ощутила запах её духов.

— Ты в моём доме, — зашипела она сквозь зубы, снизив голос до едва различимого шёпота, предназначенного лишь для моих ушей. — И здесь существуют правила. А значит, ты будешь делать то, что тебе говорят. И слушать меня.

Слова сочились ядом, но лицо её по-прежнему хранило маску любезности. Я резко дёрнула кистью вверх, разрывая захват. Кожа на запястье загорелась, но я не доставила ей удовольствия поморщиться. Расправив плечи, я встретила её разъярённый взгляд прямым и спокойным.

— Странно, — произнесла я почти лениво, поправляя рукав. — Просматривала договор на днях и что-то не припомню там этого милого пункта.

Маша побледнела. Не от страха, а от бешенства, которое ей приходилось теперь упаковывать обратно в позолоченную обёртку светских приличий. Виктор за её спиной с любопытством переводил взгляд с одной сестры на другую, словно наблюдал за теннисным матчем, где счёт внезапно стал угрожающим.

Я не стала дожидаться ответа. Подхватив сумку, я прошла мимо застывшей Маши, бросив через плечо:

— Комнату я помню. Расположусь сама.

Я поднялась по лестнице, стараясь не ускорять шаг, хотя желание бежать отсюда зудело под кожей. Знакомая дверь, знакомая комната. Всего два дня я провела здесь минувшей осенью, но они впечатались в память накрепко: именно в этом доме карты легли на стол рубашками вверх и все маски разом осыпались прахом.

Внутри ничего не изменилось. Кровать по центру, панорамное окно во всю стену, небольшой столик, плазма напротив и скромный встроенный шкаф. Я опустилась на край постели, так и не щёлкнув выключателем. Сумерки показались мне честнее яркого света. Машинально растирала запястье — кожа всё ещё горела после сильной хватки сестры. Снизу доносился приглушённый звон бокалов, переливы голосов, чей-то натянутый смех. Там, внизу, уже собирались гости, и мне предстояло снова нацепить на лицо выражение спокойной уверенности. Но волнение только нарастало, скручиваясь где-то под рёбрами.

В дверь коротко постучали и не дожидаясь приглашения, нажали на ручку.

На пороге возник Виктор. Я тут же свела брови к переносице, давая понять, что не рада его визиту.

— Я скоро выйду. Тебе совершенно не обязательно таскаться за мной, — начала я, надеясь захлопнуть дверь прямо перед его носом одними лишь словами.

Но он уже беззвучно проскользнул внутрь. Дверь мягко закрылась, и он привалился к ней спиной, отрезая мне путь к выходу. В полумраке его белая рубашка светилась призрачным пятном, а лица я почти не различала — лишь блеск глаз, пристально наблюдавших за мной из тени.

Я вскинула брови в молчаливом вопросе. Он не торопился с ответом, лишь растянул губы в ленивой ухмылке.

— Зря ты так с ней, — произнёс он наконец. Голос звучал почти миролюбиво, но я слишком хорошо знала этот тон: за ним всегда пряталось что-то ещё. — Она тебе не враг. Пытается помочь.

Смешок вырвался из меня прежде, чем я успела его остановить.

— Да уж, — процедила я. — Такой помощи и врагу не пожелаешь.

Повисла пауза. Я смотрела на него в упор, пытаясь прочесть за неподвижным лицом хотя бы тень настоящей эмоции. Он стоял, и молчал — как будто сам до конца не понимал, что здесь делает.

— Это она тебя попросила прийти? — спросила я, нарушая тишину.

— Нет. Я сам.

Ответ прозвучал почти растерянно, и это резануло мне слух сильнее любой грубости. Виктор никогда не являлся без цели. А сейчас он походил на актёра, забывшего текст роли.

— И зачем же? — я слегка склонила голову набок, разглядывая его так, как разглядывают музейный экспонат с сомнительной ценностью. — Решил снова поиграть в спасателя? Учти, в прошлый раз спектакль удался не очень.

— Разве? — переспросил он, и в голосе его прорезалась уже знакомая опасная, обволакивающая мягкость, которую я помнила слишком хорошо. — Мне казалось, ты мне поверила.

Я сжала челюсти так, что зубы едва не скрипнули. Ненависть — вот что я должна была испытывать. Чистую, незамутнённую, ненависть к человеку, который был частью этого чудовищного заговора. Но вместо неё под диафрагмой пульсировало что-то мутное, с привкусом чувства, которому я отказывалась давать имя. Так не злятся на врага. Так злятся на того, кто однажды держал твоё сердце в ладонях и уронил его, не поморщившись.

Я молчала, потому что сказать правду значило бы выдать себя с головой. Потому что «да, поверила» звучало бы как признание в слабости, а «нет» — было бы откровенной ложью, которую он считал бы мгновенно.

Виктор не двигался. Просто стоял, привалившись к двери, и ждал. В этой его неподвижности было что-то невыносимое — как будто он заранее знал, что тишина сломает меня быстрее любых аргументов.

Я отвернулась первой. Не потому что сдалась, а просто смотреть на него стало физически больно.

— Ты за этим пришёл? — спросила я глухо. — Чтобы напомнить мне о моих ошибках? Я их и так помню. Все до единой.

Мой голос дрогнул на последнем слове, и я ненавидела себя за эту дрожь сильнее, чем ненавидела его. Что-то внутри меня жгло, как старая рана, которая, казалось бы, должна была затянуться, но почему-то снова кровоточила при одном лишь звуке его голоса.

Я резко встала и направилась к двери, где он всё ещё перегораживал проход, точно страж у врат, которые никто не просил охранять. Остановилась вплотную. Между нами оставалась лишь узкая полоска сумеречного воздуха, заряженного недосказанностью. Я физически ощущала жар, исходивший от его тела, но не отступила ни на сантиметр.

— Дай пройти, — произнесла я тихо.

Но он не шелохнулся. Просто смотрел — долгим, странным, почти мучительным взглядом, от которого у меня пересохло в горле. Казалось, он хочет что-то произнести, но невидимая сила запечатала ему губы. Я нахмурилась, пытаясь расшифровать это выражение, но не смогла.

Наконец он медленно, словно против собственной воли, отступил в сторону. Я распахнула дверь и, не оглядываясь, спустилась вниз.

В столовой уже царила та особенная, чуть напряжённая тишина, какая бывает перед самым началом званого ужина. Стол ломился от приборов, свечи отбрасывали дрожащие тени на лица собравшихся.

Первой, с кем я встретилась взглядом, была Рада. Она величественно, точно идол,высеченный из мрамора, сидела во главе стола. Её глаза полоснули по мне, и по коже мгновенно побежали мурашки, а на её губах играла милая улыбка, от которой у меня всякий раз сводило скулы.

— Ева! — воскликнула она, раскинув руки в притворно-радостном жесте, и голос её прозвенел так, будто само провидение преподнесло ей нежданный подарок. — Дочь моя, ты с нами!

Я лишь коротко кивнула, едва обозначив движение подбородком.

— Я тебе не дочь, — процедила я сквозь зубы, понизив голос до едва различимого шёпота, предназначенного лишь для моих собственных губ. Никто не услышал. Да и не должен был.

Села за стол. Спина прямая, руки спокойно ложатся на колени. Никому не покажу, чего мне стоит это самообладание.

Я обвела взглядом собравшихся. Святослав — неизменный, с каменным лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Маша — воплощённая безупречность, и рядом с ней её муж, сверлящий меня взглядом с такой откровенной враждебностью, будто я лично отравила его бокал. Несколько уже знакомых лиц — я тщетно напрягала память, но имена ускользали, остались лишь смутные очертания прежних встреч. Двое широкоплечих мужчин с массивными часами на запястьях — их снисходительные, оценивающие взгляды безошибочно выдавали касту спонсоров. Людей, привыкших покупать всё, включая человеческие судьбы.

И Алёна.

Наши глаза встретились, и время дало микроскопическую трещину. Я сразу заметила неровный, ещё розоватый, перечёркивающий кожу шрам над её бровью. Это я оставила его там, в серверной, когда ударила её головой о стол. Она выжила. В груди что-то дрогнуло: то ли облегчение, то ли холодное осознание, что мы с ней ещё не закончили.

Моя ладонь сама собой метнулась к правому боку, где под одеждой пряталась память о её ноже. Мы обе носили отметины той ночи. И обе знали, кто кому их оставил. Я провела пальцами по ткани и, спохватившись, опустила взгляд в тарелку. Не сейчас. Только не перед ними.

Маша бросила быстрый взгляд мне за спину, и я по едва уловимому движению её ресниц поняла: Виктор спустился следом. Она тут же потянулась к бокалу, подхватила нож и коротко ударила сталью по хрусталю. Звон разлетелся по столовой, точно тревожный колокольчик, и гул голосов послушно стих.

Виктор бесшумно опустился на стул, прямо напротив меня. Я ощутила его присутствие, но не удостоила взглядом.

— Друзья! — провозгласила сестра, хорошо поставленным тембром, каким говорят ведущие благотворительных аукционов. — Сегодня мы встретились после долгой разлуки. Купала начнётся совсем скоро, и мы примем новых людей в нашу семью… после испытаний, разумеется.

Она перевела взгляд на меня. Я выдержала его не дрогнув, хотя внутри всё клокотало. Слова друзья и семья скрутили живот, от того как фальшиво они прозвучали в этих стенах. Здесь не было ни семьи, ни друзей. Здесь были соучастники.

— Полагаю, все знакомы с моей сестрой, — продолжала Маша, растягивая губы в полуулыбке. — Но она пока знает не каждого. Мира, привстань, пожалуйста.

Девушка с короткой, почти мальчишеской стрижкой приподнялась со своего места и посмотрела прямо на меня. Я всмотрелась в её лицо и не сразу узнала. Прошлым летом у неё были длинные волосы. Именно она была тем самым зайцем, которому удалось выжить. Именно она смеялась тогда, разгорячённая погоней, и небрежно бросила мне подсказку: спрятаться или напасть. Я запомнила её звонкий, почти детский смех, совершенно не вязавшийся с творящимся вокруг кошмаром.

— На этих играх Мира будет с тобой, — объявила сестра. — Сопровождать.

Девушка кивнула, улыбнулась мне открыто и дружелюбно, словно мы встретились на пикнике старых знакомых, а не в логове чудовищ. Я чуть-чуть приподняла уголки губ — ровно настолько, чтобы жест сошёл за вежливость.

— Кроме того, она будет заправлять женской территорией, — добавила Маша, и её голос похолодел. — Алёну мы чуть понизили. После инцидента.

Она посмотрела на Алёну леденящим взглядом, каким смотрят на бракованный товар. Алёна не подняла глаз. Сидела, покорно уставившись в скатерть, и лишь побелевшие костяшки пальцев, стиснувших салфетку, выдавали её напряжение.

— Илья, — произнесла Маша, и парень по правую руку от меня повернул голову. — Он будет пастухом на этот раз. Виктор — наблюдающим.

Я всё-таки посмотрела на Виктора. Он сидел неподвижно, сложив руки перед собой. Наблюдающий. Что ж, роль подходила ему идеально. Он всегда умел смотреть со стороны на то, как горят чужие жизни.

Маша вдруг поднялась, протянула руку в сторону двух мужчин, сидевших по левую сторону от Рады, и продолжила:

— Ну и наконец — Сергей Николаевич и Алексей Владимирович.

Крупные, уверенные в каждом своём жесте, они синхронно склонили головы, принимая адресованное им внимание. Первый — почти лысый, с гладким, точно отполированным черепом, на котором играли блики свечей. Второй — с благородной сединой на висках, придававшей ему обманчивый вид университетского профессора. Оба сдержанно, но довольно улыбались, как люди, чьё место за этим столом оплачено щедрыми пожертвованиями.

— С прошлой игры они внесли значительный вклад в наше общее дело, — продолжала сестра. — И мы решили выразить им особую признательность: пригласить сюда лично и доверить выбор места для новой Купалы!

Мужчины приподняли бокалы в ответном приветствии, а Маша, наклонившись через стол, потянулась чокнуться с каждым. Общий гул восхищения прокатился по столу в сдержанных аплодисментах, одобрительных кивках. И в этот самый момент, выпрямляясь, она на секунду задержала ладонь на животе — жест почти машинальный, но красноречивый.

Теперь я поняла. Вот откуда эта изменившаяся походка, эта осторожная плавность... Купала ждала нового наследника.

Когда сестра опустилась обратно на стул, она вновь сделала лёгкий, почти царственный жест ладонью и собравшиеся послушно притихли.

— И ещё одна новость, — объявила она, и взгляд её переместился на черноволосого мужчину с аккуратной щетиной, сидевшего по правую руку от неё. — Рома предложил нам вместе присутствовать в играх в этом году. И я согласилась!

Рада всплеснула ладонями и энергично зааплодировала, словно отбивая ритм, который все остальные тут же подхватили. Отлично, подумала я, сохраняя на лице всё ту же вежливую полуулыбку. Вся семья в сборе. Муж, жена, будущий наследник и предстоящая охота.

— Господа, — Рада промокнула губы салфеткой и повернулась к спонсорам, — вы собирались рассказать про место, которое уже начали обустраивать. Поделитесь с нами, не томите.

В столовой повисла тишина, какая бывает перед тем, как кто-то достанет из кармана ключи от двери, за которой чья-то судьба. Сергей Николаевич переглянулся с партнёром, медленно отодвинул стул и поднялся. Его лысый череп влажно заблестел, а толстые пальцы, унизанные перстнями, легли на край стола с собственнической уверенностью человека, привыкшего, что его слушают стоя.

Он обвёл собравшихся взглядом, смакуя всеобщее внимание, и низко заговорил:

— В этот раз Купала пройдёт в Костромской области. На родине этого праздника. А если точнее — в Чухломском районе, на берегу реки Нёмда.

Рада ахнула и прижала ладони к груди.

— Как символично! — выдохнула она с театральным восторгом, но уже в следующее мгновение, переведя взгляд на Машу, словно споткнулась о что-то невидимое.

— Вы уверены? — переспросила сестра.

— Мария… — одёрнула её Рада с интонацией, не терпящей возражений.

Но Маша словно не услышала. Её взгляд оставался прикованным к спонсорам.

— Более чем, — ответил Сергей Николаевич, ничуть не смутившись этой мимолётной перепалки. — К тому же мы решили, что игра будет сложнее. В виде лабиринта. Однако пока мы ищем проектировщика.

— Хорошо, — отозвалась сестра. Голос её прозвучал смиренно, но я услышала в нём тень какой-то затаённой мысли.

И тут заговорил Виктор.

— Его искать не нужно, — произнёс он спокойно, почти лениво, и я ощутила приближение катастрофы. — У нас есть архитектор.

Он посмотрел прямо на меня. Не скользнул взглядом, не обвёл зал, а прицельно вонзился, точно нажал на спусковой крючок.

В голове пронеслось одно-единственное: Какого чёрта!

Всё моё былое спокойствие, смыло разом, будто шквальной волной. К горлу подступила тошнота. Я открыла рот, хватая воздух:

— Я… я не справлюсь… — слова выходили рваными, запинающимися, точно я разучилась говорить. — Я не специализируюсь на лабиринтах, и к тому же…

— А это неплохая идея, — перебила меня Маша. Она смотрела на Виктора с каким-то новым, оценивающим выражением, и между ними промелькнуло что-то похожее на молчаливый сговор.

— Нет, — отрезала Рада, и слово это хлестнуло по столу. — Ей нельзя доверять.

Маша медленно, почти по-кошачьи, повернула голову к старшей и посмотрела на неё с откровенным укором. Во взгляде её читалось: не тебе решать.

— Тебе не позволят, — добавила Рада с нажимом.

— Это мы ещё посмотрим, — ответила сестра. Губы её сжались в тонкую линию, а подбородок вздёрнулся с упрямством, которого я прежде за ней не замечала.

Мужчина, всё это время с ленивым интересом наблюдавший за перепалкой, хмыкнул и поднял бокал.

— Надеюсь, вы разберётесь с этим, — произнёс он с той снисходительной интонацией, с какой говорят о мелких семейных неурядицах, не стоящих внимания серьёзных людей.

И отхлебнул вино, давая понять, что дискуссия окончена.

В голове у меня всё смешалось. Слова Рады «тебе не позволят» застряли в сознании острой занозой. Кто не позволит? Кому — Маше? Разве не она заправляет всем этим кошмаром? Разве не Рада дергает за ниточки, сидя во главе стола с улыбкой божества? Тогда кто стоит над ними? Чья тень нависает над этим домом, оставаясь невидимой для моих глаз?

Глава вторая.

Я не могла вставить и слова, да от меня этого и не ждали. Сидела, как очередной трофей, выставленный в витрине этого дома, ценный ровно настолько, насколько позволяли его использовать. Только короткие взгляды, которыми изредка обменивались собравшиеся, напоминали мне, что я ещё существую.