Кровь Купалы

Рома переводил взгляд с меня на брата и обратно, но благоразумно молчал, предпочитая роль зрителя в этой безмолвной дуэли. Маша, напротив, щебетала что-то о меню и предстоящем походе в торговый центр, старательно заполняя словами повисшую неловкость.

— Не представилось момента, прости, — сказал Виктор и откусил кусок хлеба с таким видом, будто речь шла о забытой мелочи.

— Ты принёс? — спросила я, давая понять, что разговор о родстве пока закрыт, но не забыт.

Он безразлично кивнул, прожёвывая.

— Так! — вдруг воскликнула Маша. — Раз уж мы с Евой наконец-то начали налаживать отношения, я бы хотела это отметить сегодня вечером! Семейный ужин с настольными играми, только мы вчетвером. Кто за?

Она обвела нас сияющим взглядом. Рома, не переставая работать челюстями, пожал плечами:

— Я не против. Ева?

— Не против, — ответила я ровно, понимая, что отказаться значило бы снова занять позицию загнанного в угол подростка. А это больше не работало.

— У меня дела. Не смогу, — отрезал Виктор, не поднимая глаз от тарелки.

— Виии! — Маша обогнула стол и обняла его сзади за плечи, прижавшись щекой к макушке. В этом жесте было что-то до странности материнское, хотя разница в возрасте между ними едва ли насчитывала пару лет. — Какие ещё могут быть дела, когда вся семья в сборе?

— Мы вчера были тем же составом, — ответил он холодно, не делая попытки высвободиться, но и не отвечая на объятия. — И вроде ничего грандиозного не произошло.

Рома медленно, почти лениво поднял взгляд от тарелки и посмотрел на брата. В этом взгляде не было угрозы, ни нахмуренных бровей, ни сжатых челюстей. Только спокойная, непререкаемая уверенность старшего брата.

Виктор выдержал этот взгляд секунду. Две. Три. А затем поднял руки вверх — открытые ладони, жест капитуляции.

— Ладно, — выдохнул он. — Один вечер. Но без фейерверков, Маш, я тебя умоляю.

— Чудесно! — она захлопала в ладоши, выпуская его из объятий, и поспешила обратно на своё место. — Тогда я распоряжусь, чтобы Света приготовила что-то особенное. Ева, у тебя есть пожелания?

— Мне всё равно, — ответила я, всё ещё глядя на Виктора.

Он наконец поднял глаза. Едва заметно кивнул в сторону лестницы: «Нужно поговорить наедине». Я опустила ресницы, давая понять, что услышала.

Обед потёк дальше, внешне беззаботный, полный лёгкой болтовни и звона приборов. Рома рассказывал что-то о делах в городе, как оказалось, он действительно в прошлом был орнитологом, как говорил Виктор. Не соврал. Маша перебивала его шутками, Виктор отделывался короткими репликами. Я ела молча, не вникая в суть разговоров, потому что в голове шла совсем другая работа.

Две сестры и два брата. Значит, я связана с Виктором не только прошлым, но и настоящим — через Машу, через Рому, через этот дом и всё, что в нём происходит. Он не мог просто исчезнуть, не мог перестать быть частью всего этого. Но мог ли он стать союзником? Родственником, который поможет не по долгу, а по собственной воле? Или наоборот: именно родство делало его более опасным, чем любой наёмный охранник?

Я доела суп, отложила ложку и, извинившись, поднялась из-за стола. У лестницы меня догнал негромкий голос:

— Ева.

Я обернулась. Виктор стоял в паре шагов, засунув руки в карманы.

— Я хотел сказать… — он осёкся, подбирая слова. — Ты, наверное, ещё не доверяешь мне, но я не враг тебе. Что бы ты сейчас обо мне ни думала.

Я смотрела на него, а он тут же вытащил из кармана сложенные вдвое бумаги и протянул мне.

— Посмотрим, — ответила я, забирая данные, и стала подниматься по лестнице, чувствуя его взгляд спиной.

В комнате я развернула листы с геодезической съёмкой. Я разложила их поверх вчерашних набросков и взялась за карандаш. Я заставила себя работать. К вечеру у меня был готов первый полноценный эскиз. За окном уже начало смеркаться, и тянуло ароматами праздничного ужина, который Маша затеяла в честь нашего с ней перемирия.

Освободившись от чертежей, я спустилась вниз, и мы сели за стол, когда солнце уже почти село. В этот раз расположились в гостиной, где прошлой осенью, стоя у камина, я впервые увидела свадебную фотографию: моя сестра, Рома, Инна и Виктор. Тогда этот снимок развеял призрак спасения и запер меня в этой клетке. Теперь он висел на стене как напоминание — здесь нет случайных лиц.

Света постаралась на славу. Стол ломился от фруктов — виноград, нарезанные персики, инжир, — а в центре красовалось блюдо с мягкими стейками, которые таяли, едва к ним прикасалась вилка. Красное вино в тяжёлых бокалах ловило отблески камина, и комната дышала теплом и уютом, почти неприличным для этого дома.

Я, сама не зная зачем, принарядилась. Заплела тугую косу, перекинула её через плечо и надела обтягивающее боди с юбкой — строгий, но подчёркивающий фигуру силуэт. Может быть, хотелось почувствовать себя женщиной, а не загнанным зверьком.

Виктор, едва я вошла, скользнул взглядом по моей фигуре и чуть заметно, одними уголками губ улыбнулся, но этого хватило, чтобы я поняла: заметил.

— Во что поиграем? — спросил Рома, откидываясь на спинку кресла с бокалом в руке.

— Может, хватит игр? — парировал Виктор, не глядя на брата. — Они у нас ещё впереди.

Я еле заметно улыбнулась, опуская глаза к тарелке. Мне действительно не хотелось играть. Ни в карты, ни в слова, ни в их бесконечные проверки на лояльность.

— Тогда что? — спросила Маша. Она сидела в лёгком, лаконичном платье с открытыми плечами, и в свете камина её кожа казалась почти фарфоровой. Беременность красила её — или, может быть, это была иллюзия, созданная мягким светом и временным перемирием между нами.

Я помедлила, затем невинно произнесла:

— Может… вы чуть о себе расскажете? Как вы с Машей познакомились, например?

Виктор, разливавший вино по бокалам, на секунду замер. Бутылка застыла в воздухе, капля сорвалась с горлышка и упала на скатерть тёмной кляксой.

— Точно! — воскликнула Маша, хлопнув в ладоши. — Ева же, получается, едва с вами знакома! Мы столько времени провели вместе, а о таких простых вещах ни разу не говорили. Ужас!

Она обвела парней весёлым взглядом.

— Тогда кто начнёт?

Виктор протянул мне бокал. Я покачала головой — пить не хотелось, хотелось сохранить ясность.

— Расслабься, — прошептал он, и в его жесте было что-то, чего я не ожидала: забота.

Я приняла бокал.

— Нууу… давай я, — начал Рома, отставляя тарелку. — Даже не знаю, с чего начать… Наверное, с того, как я проходил практику в ветклинике, здесь, в Москве. Вышел покурить на крыльцо, и тут из машины появилась ОНА.

Они с Машей переглянулись — и в этот миг между ними промелькнуло что-то подлинное, не показное.

— Что-то бубнила себе под нос, ворчала и явно была не в духе. Оказывается, её автомобиль не заводился, а она торопилась. Я видел, как она своими маленькими ручонками открывает капот и что-то там пытается найти. — Он рассмеялся, вспоминая. — Маша! Ты тогда даже не знала, где у машины аккумулятор!

— Я гуманитарий! — запротестовала она, но глаза её смеялись.

— Я подошёл и предложил помощь. И когда у меня, на удивление, получилось запустить машину честно скажу, это было чудо, мы обменялись номерами. А там…

— А там три ромашки и прогулки по парку! — подхватила сестра и расхохоталась, запрокинув голову. — Ты был такой смешной. Пытался казаться крутым, а сам краснел до корней волос, когда я брала тебя под руку.

— Ну а что ты хотела от бедного парня, который только закончил университет? — парировал он. — У меня в кармане не было ни копейки.

— Ладно, ладно, — Маша махнула рукой, отсмеявшись, и повернулась ко мне. — На самом деле он покорил меня своей решимостью. Знаешь, он даже брал кредиты на дорогие рестораны, лишь бы я не выглядела в его глазах выгодным уловом. Представляешь? Боялся, что я подумаю, будто он со мной из-за денег.

— А ты и была выгодным уловом, — вставил Виктор, не поднимая глаз от бокала.

— Эй! — Рома шутливо толкнул брата в плечо.

Я смотрела на них — на Машу, которая смеялась так, будто в мире не было ни Купалы, ни крови, ни игр, и думала о том, как странно устроена жизнь. Одна пара строила отношения на ромашках и кредитах. Другая — на лжи и наблюдении. И всё же мы сидели за одним столом, пили одно вино и смеялись над общими шутками.

— А Виктор? — вдруг спросила я, переводя взгляд на него. — У тебя была первая любовь? До всего этого?

Тишина упала мгновенно, будто кто-то выключил звук в комнате. Даже потрескивание дров в камине, казалось, стихло. Виктор медленно, почти церемонно поставил бокал на стол и поднял на меня глаза. Пристально на меня посмотрел, словно пытался понять, что прячется за моим вопросом.

— А почему тебя именно это заинтересовало во мне?

В голове пронеслось отчаянное: «Чёрт! Зачем я это спросила? Это всё проклятое вино развязало мне язык!» Я почувствовала, как щёки заливает румянец, и отвела глаза, делая вид, что меня внезапно заинтересовал узор на скатерти.

Сердце заколотилось, отдаваясь в висках. Я открыла рот, но не нашлась с ответом. Он выдержал мучительную паузу, а затем вдруг выдавил из себя короткий смешок, больше похожий на выдох.

— Расслабься. Была вроде.

«Какая же он сволочь!» — чуть не вырвалось у меня изо рта.

Маша тут же подхватила, явно пытаясь залатать возникшее смущение:

— Он у нас сам по себе! Но всё ещё впереди, правда же?

Она посмотрела на Виктора с какой-то странной смесью надежды и жалости. Он просто кивнул и потянулся к шпажке с сыром. Разговор о его прошлом был закрыт. Я опустила глаза, чувствуя, что случайно наступила на мину, о существовании которой даже не подозревала.

Рома, захмелевший чуть больше остальных, почувствовал необходимость разрядить обстановку и с энтузиазмом перевёл разговор в другое русло. Сначала — фильмы: кто что смотрел, какие премьеры ждать. Потом — музыка: классический рок против современной электроники, старый спор двух братьев, явно тянувшийся годами. Маша вставляла реплики, смеялась, подливала себе минеральной воды, а я сидела, потягивая вино, и позволяла разговору течь мимо.

Но когда Рома, разгорячённый алкоголем и вниманием, переключился на свой бизнес, я навострила уши.

— …логистика, понимаешь? Грузоперевозки — это кровь экономики! — вещал он, размахивая бокалом так, что вино едва не выплёскивалось на скатерть.

— У меня сейчас пятьдесят фур по стране ходит. Пятьдесят! От Москвы до Владивостока. И знаешь, что самое сложное? Не топливо, не ремонт. Таможня! Бюрократия! А у меня, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — везде свои люди. Везде. Даже в Костроме.

Я замерла. Костромская область. Чухломской район. Место, где через три месяца должна состояться новая Купала. Совпадение?

— А чего особенного в Костроме? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— А! — Рома махнул рукой. — Там у нас склад. Перевалочный пункт. Удобно: и на север, и на восток, и до Москвы рукой подать. Лес, тишина, никто не мешает. И администрация лояльная. Спонсируем там кое-какие мероприятия.

Он подмигнул Маше, и та улыбнулась в ответ, слишком понимающе для простой жены бизнесмена.

— И часто ты там бываешь? — продолжала я.

И тут Виктор резко схватил мою руку под столом. Он сжал мои пальцы, и я вздрогнула, едва не опрокинув бокал.

— Раз в месяц, не реже. Сейчас вот поеду через неделю: стройматериалы нужно проверить. Заказали дерево для… — Рома вдруг осёкся, и взгляд его стал трезвее, острее. — А почему тебя это так заинтересовало?

Виктор сжал мою руку ещё сильнее, и я физически ощутила, как он пытается меня остановить.

— Да просто. Поддержать разговор, — ответила я, выдавив улыбку, которая, надеюсь, выглядела беззаботной. Взяла виноградинку из чаши, положила в рот и медленно прожевала, давая себе время успокоить сердцебиение.

Виктор наконец высвободил мою руку, и я начала разминать пальцы после его жёсткого захвата.

— Ммм, — промычал Рома, глядя на меня с прищуром. Потом перевёл взгляд на Машу, которая уже подпирала голову рукой, заметно уставшая и побледневшая.

— Ладно, мы спать, а вы можете остаться.

Он поднялся и бережно помог жене встать. Маша выпрямилась с тихим стоном, растирая поясницу.

— Спокойной ночи, — пробормотала она заплетающимся от усталости языком. — Ева, завтра обсудим наш поход в торговый центр. Я уже присмотрела там кое-что для малышки.

— Да, конечно. Спокойной, — отозвалась я.

Рома придержал Машу под локоть, и они вышли. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком. В гостиной остались только я и Виктор. Я тут же резко повернулась к нему.

— Какого чёрта? — прошипела я, потирая руку. — Ты мне чуть пальцы не сломал!

— А нахрена ты подставляешься? — ответил он спокойно, но в голосе звенела ярость. — Ещё два вопроса, и Рома понял бы, что ты не просто так интересуешься его бизнесом. Ты хоть понимаешь, что он не дурак? Что он считывает неладное за километр?

— Я просто хотела узнать…

— Я знаю, что ты хотела узнать. — Виктор наклонился ближе. — Ты хотела узнать, связана ли его логистика с Купалой. Связана. Теперь ты это знаешь. А теперь скажи мне — зачем? Зачем ты лезешь туда, где тебя могут раздавить?

Я молчала. В камине треснуло полено и осело снопом искр. Виктор смотрел на меня не отрываясь, и в его лице была странная, почти отчаянная сосредоточенность человека, который пытается удержать кого-то на краю пропасти.

Я поднялась с кресла, чувствуя, как внутри всё рушится.

— Прости, я, наверное, пойду.

Но не успела я сделать и шага, как он мягко, почти осторожно взял меня за руку.

Виктор встал напротив, с нажимом провёл ладонью по своему лицу, словно пытался стереть усталость или принять решение, которое давалось ему тяжелее, чем я могла представить.

— Я знаю, что ты задумала, — произнёс он, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось с боем. — И у меня сейчас выбор. Либо сдать тебя. Забрать чертежи, передать другому архитектору и быть спокойным, что ты не сможешь натворить глупостей. Либо…

Он осёкся, и пауза затянулась до звона в ушах.

— Либо оставить всё как есть. И пожалеть.

Его пальцы всё ещё держали моё запястье. Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной стоял не тот Виктор, что ухмылялся за ужином, не тот, кто докладывал Маше о моих передвижениях. Передо мной стоял человек, который метался между долгом и чем-то, чего он, возможно, даже не понимал.

— Сдать? — переспросила я, чувствуя, как горло перехватывает. — О чём ты?

— В твоей комнате есть камера, — ответил он, поднимая на меня глаза. — Я видел, как ты записала что-то на диктофон. И видел, как ты ставишь заметки у себя в блокноте.

Земля ушла из-под ног. Камера. Он наблюдал за мной всё это время?

— Так сдай меня, даже удивительно, что ты не сделал этого сразу! — съязвила я и резко выдернула руку из его хватки. — Ну? Чего ты ждёшь?

Я старалась, чтобы голос звучал твёрдо, почти презрительно, но подбородок задрожал, и скрыть это уже не получалось.

— Я не жду, — он заговорил громче обычного, — я хочу тебе помочь. Ещё раз говорю: я тебе не враг.

— Ну да, конечно. Ты просто обыкновенный лжец и притворщик, вот ты кто!

На последнем слове голос сорвался окончательно, и тело начало бить крупной нервной дрожью, так что пришлось до боли стиснуть зубы, чтобы не застучать ими. Я снова развернулась, чтобы уйти, но он потянул меня за руку и тут же резко припечатал спиной к стене, без возможности вывернуться.

— Не трогай меня! — Я заколотила его кулаками куда попало: в грудь, в плечи, но он легко перехватил мои запястья и прижал их к холодной стене над моей головой.

— Послушай наконец, — проговорил он раздражённо. — Всё, что тебе нужно сделать, — построить лабиринт. Запомнить его до мельчайших деталей. И не пытаться идти против них. Уже были те, кто пытался, и они теперь в могиле. Тебе нужно просто выжить в игре. В последний раз. И тогда в следующий год и во все остальные ты не будешь участвовать.

Он вдалбливал в меня каждое слово, будто надеялся пробить ими сознание, но я упорно не понимала — зачем? Почему сейчас? Почему мне? От гнева и бессилия по щекам потекли слёзы, горячие и совершенно неуместные.

Он отпустил мои руки и отступил на шаг.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я севшим голосом. — Я тебе не подруга, мы едва друг друга знаем. Зачем пытаешься помочь мне? А?

Он закрыл глаза. Лицо напряглось так, что обозначилась каждая мышца, а правая рука сжалась в кулак с такой силой, что ногти, должно быть, впились в ладонь до боли. В какую-то долю секунды мне показалось, что он в гневе, сейчас сорвётся, ударит. И именно в этот момент он резко приблизился, схватил моё лицо обеими ладонями и поцеловал.

Я замерла. От неожиданности тело на мгновение обмякло, пальцы перестали дрожать, мысли исчезли, осталось только ошеломляющее, обжигающее тепло его губ. Но длилось это лишь миг.

В следующую секунду я оттолкнула его изо всех сил и, не помня себя, влепила звонкую пощёчину. Звук вышел резкий, хлёсткий, и сразу повисла тишина, в которой было слышно только моё собственное рваное, жадное дыхание, будто я вынырнула из-под воды. Я хватала воздух ртом и смотрела на него. Он не повернул головы после удара, не шевельнулся. Только стоял и глядел в пол.

— Ева… — начал он, но я подняла ладонь, останавливая.

— Не смей, — выдохнула я. — Не смей ко мне прикасаться.

Я оттолкнулась от стены и на нетвёрдых ногах вышла из гостиной. Дверь за мной закрылась, отрезая его от меня и оставляя его посреди комнаты, с горящей щекой и молчаливыми признаниями, которые теперь, возможно, уже никогда не будут произнесены.

Глава пятая.

Хлопок двери — и тишина комнаты взорвалась тем, что я несла в себе от самой гостиной. Эмоции вырвались наружу, дикие, неконтролируемые... Кровь пульсировала в висках, в запястьях, в горле — казалось, ещё немного, и она прорвёт кожу. Я схватила подушку, прижала к лицу и яростно закричала в мягкую ткань, пока в лёгких не кончился воздух.

В голове то и дело вспыхивал поцелуй. Его губы, его ладони на моём лице. Сердце всё ещё колотилось не только от гнева, но и от того, в чём я себе запрещала признаться. Оно хотело верить. Хотело поддаться. Но разум кричал об обратном, и его голос был громче.

Это очередная игра. Он слишком вжился в роль спасателя — так же, как тогда, на ретрите, когда смотрел на меня с той же нежностью и с той же ложью в глазах. Хороший манипулятор. Он знает мои слабые места. Знает, что я одинока, что я изголодалась по прикосновениям, по теплу, по хотя бы иллюзии искренности. И он бьёт именно туда.

А ещё он наблюдал за мной. Возможно, наблюдает и сейчас.

Я отбросила подушку на кровать и застыла. Глаза лихорадочно заметались по комнате. Если он видел блокнот, видел телефон, видел, как я прячу файлы, — значит, камера где-то здесь. Где-то с углом обзора, захватывающим стол. Я бросилась к стене, начала разбрасывать листы с чертежами, заглядывать в углы. Подоконник? Нет. Книжная полка? Пусто. Я отступила на шаг, пытаясь понять логику того, кто устанавливал слежку. Если камера должна видеть стол и кровать, значит, она где-то сверху. Я задрала голову. Люстра — слишком далеко. Карниз — слишком узко. А вот встроенная лампа в потолке, почти над изголовьем кровати, висела под идеальным углом: от неё просматривались и стол, и половина комнаты.

Я подтащила стул к кровати, взобралась на него, потянулась — не достаю. Тогда, не раздумывая, я поставила стул прямо на матрас. Ножки опасно закачались на мягком, но я удержала равновесие, встала на цыпочки и всмотрелась в плафон. В уголке что-то блеснуло, крохотный глазок, не больше булавочной головки. Я ухватилась за него пальцами, потянула. Провод поддался. Микрокамера выскользнула из гнезда вместе с обрывком тонкого шнура, и я, потеряв равновесие, спрыгнула на пол.

Не давая себе времени на раздумья, я принялась яростно топтать её, снова и снова, пока пластик не хрустнул, а осколки не разлетелись по паркету. Я стояла над обломками, тяжело дыша, и смотрела на то, что осталось от глаза, который следил за мной днями и ночами. Теперь — всё. Если он и наблюдал, то больше не увидит ни одной моей записи, ни одного скрытого файла, ни одной слезы.

Я медленно опустилась на край кровати. Руки всё ещё тряслись, но внутри, под слоем злости и страха, начинал прорастать расчётливый, спокойный гнев. Я больше не позволю никому следить за мной. Ни ему, ни Маше, ни кому-либо ещё. Я поднялась, собрала с пола обломки камеры и выбросила их в мусорную корзину. Завтра утром я спущусь к завтраку с таким лицом, будто ничего не случилось. Я выдержу взгляд Виктора, улыбнусь Маше и даже, возможно, поддержу разговор с Ромой. А потом продолжу работу.

Приняв душ и кое-как успокоившись, я легла в постель. В комнате было тихо, только лампа над изголовьем напоминала о том, что здесь произошло. Я лежала, глядя в потолок, и ловила себя на мысли, что всё ещё жду стука в дверь. Глупо. После того, что случилось в гостиной, после пощёчины, кто бы решился прийти? И всё же какая-то часть меня прислушивалась к шагам в коридоре, пока сон, сдобренный остатками вина, не утянул меня в темноту.

Проснулась я рано от возни на кухне. Света уже хлопотала у плиты, и звук передвигаемой посуды эхом разносился по пустому дому. Я встала, умылась ледяной водой и спустилась вниз. За столом никого — только Света, которая, завидев меня, почтительно кивнула и тут же потянулась к чайнику. Я опередила её: сама налила себе чай и улыбнулась — дай, мол, хоть это сделаю без посторонней помощи. Она понимающе отступила.

Дом ещё спал. Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают часы в гостиной. Чтобы не терять времени, я быстро допила чай, накинула куртку, сунула телефон в карман и вышла в сад. Утро выдалось серым и промозглым, но без дождя. Я прошла к дальней скамейке — тому месту, где связь, как оказалось, была. Телефон показал всего две полоски уровня сигнала, интернета нет, но три пропущенных вызова от незнакомого номера высветились почти сразу. Я сразу поняла, кто звонил.

Я нажала «перезвонить». Константин Алексеевич ответил сухим деловым голосом. Мы договорились встретиться во вторник днём в ЦУМе, именно туда хотела поехать сестра, и увидеться в 12:00 в кафе на четвёртом этаже. Я сбросила вызов и, постояв ещё немного в тишине сада, вернулась к себе.

Все последующие дни я проектировала, вырисовывала. С утра до вечера, с короткими перерывами на обед и ужин, я сидела над листами, прорабатывая каждую деталь. Поняла, куда встроить ниши — небольшие углубления в стенах, достаточно глубокие, чтобы спрятаться, но недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Придумала покрыть стены цепким, густым диким виноградом, способным оплести деревянный брус снизу доверху. Им понравится и эстетика — густая листва, факелы. Вот только примут ли? Если на виноград можно забраться, стены теряют смысл. Значит, нужно сделать их тоньше — настолько, чтобы по ним нельзя было пройти, даже цепляясь за плети. Я пересчитала пропорции, убрала двадцать сантиметров от ширины и перечертила поперечный разрез. Теперь, пожалуй, их это устроит.

Время летело незаметно. Виктор так больше и не появлялся — ни за обедом, ни в коридорах, нигде. И это вызывало облегчение, к которому примешивалось какое-то смутное, неоформленное беспокойство, которое я старательно заталкивала поглубже. Маша, напротив, всё так же пыталась быть доброжелательной: расспрашивала о чертежах, не заглядывая в них, подкладывала мне лучшие куски за ужином, а однажды вечером даже позвала смотреть фильм. Мы сидели в гостиной вдвоём — она с чаем, я с поджатыми ногами в кресле, и на полтора часа почти забыли, кто мы друг другу.

Но во вторник утром, когда я в сотый раз проверила диктофон на телефоне и перепрятала запись в другую папку, напряжение начало нарастать с новой силой. Я стояла перед зеркалом, поправляя волосы, когда за дверью раздался голос сестры:

— Ну что, ты готова?