Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории

Вместо того чтобы проводить бесполезные исследования в поисках случайных, исторически замаскированных намерений, было бы полезнее изучить и обсудить степени ответственности: ответственности за пагубное воздействие аннексии и преобразования земель; ответственности за то, что априорно ожидая массовую гибель людей, продвигались вперед[475]; за высвобождение патогенов, приводящих к гибели людей; ответственности за технологический диапазон применяемых мер по уничтожению; за насильственные переселения и консервативную институциональную концентрацию; ответственности за распространение идей, которые способствуют, оправдывают и маскируют уничтожение; ответственности за лишение политических прав на убежище и отказ в профессиональной правовой защите и/или медицинской помощи. Колониализм западных поселенцев был одновременно и выгодным, и пагубным, но он не был ни неизменной, ни неумолимой силой. Скорее, он был принят и осуществлялся по собственному выбору, преднамеренно и с целью стяжательства. Приманка территории всегда превалировала над проблемами пострадавших людей. Продвижение вперед с ясным осознанием пагубных последствий было равносильно действию с чувством «злого умысла», несмотря на многочисленные рационализации, которые колонизаторы предлагали для объяснения своих узурпаторских действий.

Оба близнеца-губителя – болезнь и насилие – создают трудности для анализа. Вместо того чтобы рассматривать их просто как «или/или» – одно неизбежно, а другое целенаправленно, – было бы более реалистично выявить их связи: например, как массовое насилие, террор и травмы создают контекст для распространения и восприятия эпидемических заболеваний; и как конфискация земли и средств к существованию подрывает физическое, эмоциональное и духовное благополучие, активно способствуя развитию болезней путем нарушения поставок продовольствия и стабильной социокультурной среды[476]. Изнуряющие условия «выживания», возникающие после лишения земли и навязывания моделей «расового питания», непосредственно способствуют этому[477]. Кроме того, вполне возможно, что распространение инфекции в некоторых случаях могло быть либо сознательной стратегией, либо совершалось с преступной беспечностью; а отказ в доступной медицинской помощи может быть актом насилия, сопоставимым по последствиям с автоматной очередью. Расовые аспекты истории здравоохранения и болезней в Австралии до сих пор практически не изучены[478].

Во-вторых, насилие, связанное с колониальной борьбой за территорию и ресурсы, носит двусторонний характер. Лишение собственности поощряет сопротивление до такой степени, что западные участники привычно рассматривают соревнование как своего рода войну, а аборигены часто обнаруживают, что сражаются так, как раньше не считали нужным. Хотя конфликт становится все более непропорциональным, жертвами постоянно становятся как захватчики, так и защитники. Отменяет ли таким образом манера ведения войны обвинения в попытке истребления? Хотя геноцид может быть осуществлен «во время войны», обычно он не считается «актом войны». Напротив, понятиеобычно ограничивают «целенаправленными действиями, которые выходят за рамки признанных условий законной войны»[479]. Но что, если война не «законная», а необъявленная и неструктурированная, без согласованных правил ведения боевых действий или договоров об урегулировании и компенсациях? Что, если ее ведение выходит из орбиты честной игры (как это определено Женевскими соглашениями) и ведется с произволом и нарастающей интенсивностью возмездия, зачастую неумолимо приводящей к крайностям? Вылазки могут перерасти в массовые убийства, а поля сражений становятся полями для убийств. Весь этот процесс по мере его развития становится широко известным как «война на уничтожение»[480]. Означает ли это, что подобный тип колониальной войны можно считать ведущим к геноциду?

Индигеноцид

Именно в этом предостережении в 2001 году мы с Биллом Торпом решили «поступить как Лемкин» и придумать новый термин «индигеноцид». Мы приняли этот новый термин не потому, что искали более мягкое слово, чтобы успокоить легко ранимые чувства белых австралийцев, а потому, что хотели сформулировать более емкое, требовательное и проникновенное определение[481]. Это попытка отразить катастрофическое воздействие колониализма поселенцев на принимающие культуры, особенно смертельные последствия имперской миграции, вторжения и захвата земель для жизни и судьбы коренных жителей, таких как австралийские аборигены. Официальное определение геноцида давало слишком мало и требовало слишком много. Хотя колониализм поселенцев и индигеноцид вряд ли можно назвать идентичными понятиями, их родство весьма существенно, поскольку логика одного из них неумолимо влечет за собой травму другого. Мы определили индигеноцид следующим образом:

Во-первых… индигеноцид обычно происходит, когда группа захватчиков намеренно подвергает вторжению и колонизации другую группу или группы, которые являются «первыми народами» этого региона или имеют доказательства такого происхождения. Во-вторых, захватчики должны завоевать индигенов и сохранять свои преимущества перед ними до тех пор, пока это необходимо или возможно. В-третьих, как завоеватели, захватчики должны убить достаточное количество индигенов или настолько затруднить их способы поддержания нормальной жизни, что они будут близки к вымиранию и могут исчезнуть совсем. В-четвертых, и это усиливает активные геноцидные аспекты, захватчики должны классифицировать индигенов как «низшую форму человечества», подобно тому как Эйхман классифицировал евреев как «мусорную нацию», которая заслуживает уничтожения. В-пятых, индигеноцид, особенно в отношении коренных американцев и австралийских аборигенов, предполагает разрушение или попытку разрушения религиозных систем коренных народов и навязывание двойственных связей между материальной и духовной сферами. Прежде всего индигеноцид подразумевает в теории и на практике, что коренные народы менее ценны, чем земля, которую они населяют и которую желают получить захватчики[482].

Таким образом, существенная предпосылка индигеноцида заключается не столько в каком-либо выявленном намерении убийства со стороны частных лиц или государства. Скорее она заложена в самом процессе насильственной узурпации оккупированной территории и увековечивания этого захвата путем ее завоевания, удержания и заселения с вопиющим пренебрежением к последствиям для лишенных собственности оккупируемых, какими бы эти последствия ни были. Этот термин означает взаимозависимое трехстороннее наступление: на жизнь, землю и культуру. Хотя и делается вывод, что биологическое нападение на организм человека всегда должно считаться более опасным, чем экологическое или культурное уничтожение, следует понимать, что это полностью западное прочтение приоритета. Сведение биологического, экологического и культурного к одному одинаково разрушительному наступлению лишь слепое пятно для многих западных исследователей. Однако, с точки зрения коренных народов (и в определенной степени самого Лемкина), жизнь, земля и дух/культура являются интегративными и взаимозависимыми факторами. Ни одна из этих сущностей не имеет должного функционального или метафизического смысла и не процветает независимо от других. Здесь мы отдаем приоритет экологическому телу, жизненно привязанному к своей природной среде, а не атомистическому ньютоновскому/картезианскому телу, которое якобы отчуждено от нее[483]. Таким образом, можно предположить, что индигеноцид, который буквально передает ощущение всеохватывающей смертельной или злокачественной атаки на тех, кто «родился в этом месте», действует, сочетая элементы официально определенного геноцидного импульса (то есть уничтожения народа) с элементами экоцида и этноцида (то есть уничтожения окружающей среды и культуры).

История австралийского белого поселения сочетает в себе острые аспекты всех трех этих тенденций. Экоцид в Австралии, например, отражает инициативу поселенцев, более пагубную для окружающей среды, чем другие сопоставимые глобальные действия, и более концентрированное уничтожение флоры и фауны, чем где-либо еще: например, около 126 видов растений и животных уничтожены за 200 лет, половина лесов уничтожена, а также в настоящее время здесь один из самых высоких показателей выброса парниковых газов на душу населения. В целом Австралия, представляющая собой один из богатейших регионов мегаразнообразия, также испытала, вероятно, самый сильный экологический удар со стороны имперского экспансионизма[484]. Добавьте к этому тотализирующий эффект приобретения земель Западом – исторически уникальный пример захвата территорий без должного исторического учета (до недавнего времени) каких-либо прав коренного населения – и пагубные последствия экоцида и «голода земли» для человеческого упадка станут очевидными. Превращение и трансформация экосистем, отчуждение территорий от людей и народов от территорий в мучительной двойной демонстрации «географического насилия» (перефразируя Эдварда Саида) раскрывают важнейший аспект разрушительного проекта поселенческого колониализма[485].

Фактически сам Лемкин в 1944 году определил сцену геноцида как «уничтожение национального уклада угнетенной группы», а затем «навязывание уклада угнетателя» либо людям, оставшимся территориально закрепленными, либо территории, очищенной от жителей для «ее колонизации собственными гражданами угнетателя», чтобы «уничтожить или искалечить порабощенный народ в его развитии»[486]. Это очень близко к определению колониализма поселенцев, данному, например, антропологом Ричардом Хорватом, который рассматривает его как:

1) доминирование над территориями и поведением других групп за счет миграции постоянных поселенцев;

2) эксплуатация природных и/или человеческих ресурсов подконтрольной территории с целью извлечения прибыли;

3) процесс насильственного изменения культуры, включающий разрушение жизненного уклада коренного населения[487].

В своих неопубликованных исследованиях Лемкин тоже решительно двигался в этом направлении, о чем свидетельствует его внимание к геноциду гереро в немецкой Юго-Западной Африке, колониальному уничтожению народов Тасмании, английской колонизации Ирландии и выселению в Северной и Южной Америках (в частности, использование британской армией вируса оспы против американских индейцев)[488]. Учитывая искажение изначальных идей Лемкина в определении конвенции ООН, «индигеноцид» может более точно соответствовать его реальным намерениям.

Несомненно, излишне пристрастно рассматривать последствия колониализма для населения принимающих стран как исключительно неблагоприятные. Тем не менее это в значительной степени так. Как отмечает социолог расовых отношений Э. Эллис Кэшмор, говоря о колонизированных: «При всех выгодах, которые они могли получить в виде новых культур, технологий, медицины, торговли и образования, они неизбежно страдали: человеческие потери в процессе завоевания были неоценимы; самодостаточные экономики были уничтожены, а новые отношения зависимости введены; древние традиции, обычаи, политические системы и религии были разрушены»[489]. Такое уничтожение – человеческое, социальное и культурное – не было просто непреднамеренным побочным продуктом отвлеченной системы захвата территорий. Скорее, говоря словами Мозеса, они были «присущи структуре и логике колониального проекта». Мозес, однако, продолжает настаивать на том, что «геноцид не является неизбежным процессом европейского проникновения» и что дискриминация, рабовладение и апартеид не обязательно были «внешними»[490]. Однако даже эти проявления все равно можно назвать смертельно разрушительными «полностью или частично», поскольку эскалация либо быстрой, либо медленной смерти/убийства происходит за счет навязывания колонизированным сурового угнетения и физически опасных «условий жизни».

Аналогичным образом можно охарактеризовать воздействие культурного геноцида или этноцида. Официально исключенная из определения Организации Объединенных Наций, эта форма геноцида была первоначально включена в формулировку Лемкина. Культуры австралийских аборигенов рассматривались западными людьми как непременное условие дикости и/или варварства и фактически на протяжении значительных периодов считались «некультурами». Таким образом, они подвергались дроблению, переделке и ассимиляции с неприкрытым презрением, поскольку доминирующие колониальные дискурсы стали «человечески слепыми» по отношению к аборигенам. Научный расистский анализ классифицировал их как недочеловеков, связанных с другими видами млекопитающих, а австралийский народный расизм был пронизан образами, объединяющими аборигенов с животными[491]. «“Сверхчеловеческие указы”, направленные против недочеловеков, узаконивали агрессию и обеспечивали явное алиби для продолжающихся злодеяний и захоронение… местной культурной самобытности» в дискуссии, отдающей предпочтение культурному/духовному телу перед атомистическим/цивилизованным[492]. Псевдоинтеллектуальные «дебаты» в Австралии в первые годы XXI века об уровне фронтирных убийств и масштабов внезаконного насилия мало чем объясняет катастрофический демографический коллапс среди принимающего населения – на 90–95 % на больших территориях[493]. Чтобы осмыслить трагедию такого масштаба, концепция индигеноцида явно должна учитывать нечто значительно большее, чем просто массовые убийства.

Заключение

Таким образом, индигеноцид описывает ситуации преднамеренного вторжения, которое, кажется, не обеспокоено катастрофическими последствиями своего неумолимого продвижения. Последующая модель завоевания территорий, культур и, как правило, сопротивляющихся народов подпитывается и оправдывается глубоким чувством культурной исключительности и жаждой земель. Такое право вопиющим образом превращает оккупируемых в существ, не обладающих полной человеческой ценностью, и тем самым открывает путь к всевозможным пагубным злоупотреблениям при минимальном или полном отсутствии правовой защиты и минимальном чувстве морального возмущения со стороны группы захватчиков по поводу трагедии этого исключительного, не прекращающегося уничтожения. Короче говоря, в колониях поселенцев колониальная «цель» всегда предопределяла уничтожающие «средства». Такое разрушение, в свою очередь, является полномасштабным, нацеленным на землю, человеческие жизни, средства к существованию и жизненные пути в рамках комплексного, интегрированного нападения на экосферу и ее обитателей и их узурпации. По своей настойчивости и всеобъемлющему характеру это представляет собой беспрецедентный акт уничтожения, не охватываемый такими более узкими формулировками, как «геноцид» или даже «колониальный геноцид».

Благодарность

Я благодарен Энн Куртхойс, Джону Докеру, Э. Дирку Мозесу, Джахаре Ринон, Биллу Торпу и Джоанне Уотсон за помощь и поддержку в написании этой статьи.

Глава 6. Колониализм и геноциды

Заметки для анализа архива поселенцев

Лоренцо Верачини

Архив поселенцев в воображении европейцев

В этой главе я предлагаю рассмотреть западное поселенческое сознание как дискурсивную и идеологическую практику, использующую «архив поселенцев» который формировался на протяжении последних пяти веков через политические, религиозные и колониальные истории. В то время как археология ряда других типов колониального представления уже авторитетно исследовалась, европейский взгляд на поселенческое сознание еще не нашел своего Эдварда Саида. Этот архив – постоянно проверяемый, обновляемый, находящийся в развитии и непрерывно трансформирующийся во времени – был (и остается) легкодоступным для мобилизации в разных контекстах и для разных целей[494]. Я предлагаю понимать менталитет поселенцев и его в конечном счете этноцидный расизм не как полноценную идеологию, целостную концептуальную систему и дискурс, а как практику, в которую можно войти, погрузиться, делать паузы и из которой можно также в любой момент выйти. Отдельные люди, группы, культурные и политические движения и, очевидно, государства на протяжении всей истории использовали эту практику в различных целях, контекстах и с самыми разнообразными последствиями.

Даже сегодня, оставив в стороне поселенцев и несмотря на важные интеллектуальные сдвиги, деколонизацию и появление постколониальных перспектив, этот архив и практика могут быть эффективно использованы в некоторых общественных областях. Недавними примерами этого являются христианские фундаменталистские группировки США и их непоколебимая поддержка политики Израиля на оккупированных территориях, а также исключительный и непропорциональный интерес Великобритании и Австралии к делам Зимбабве. В этом же контексте можно упомянуть необходимость навязывания этноцентрической ассимиляции коренным народам в поселенческих государствах и аналогичное давление на неевропейских мигрантов в бывших колониальных метрополиях[495]. Можно предположить, что даже двусмысленность, с которой южноафриканская администрация после апартеида относится к эпидемии СПИДа, может быть связана с наследием поселенческой рутины. В своем трудно интерпретируемом нежелании принять медицинский взгляд на сообщества, которые несли на себе основное бремя режима апартеида, южноафриканское правительство, возможно, также выражает нежелание допустить официальное возвращение связанной с апартеидом типологии социального вмешательства: мышление, которое патологизирует, сегрегирует, расово определяет и неизменно конструирует единую категорию «черные и бедные» = «группа риска» – тип, подлежащий наблюдению, контролю и лечению фармацевтическими средствами[496].

Архив поселенцев, который мобилизует эта идеологическая и дискурсивная практика, представляет собой репертуар образов, понятий, концепций, нарративов, стереотипов и мыслей (например, «пустые/неиспользуемые земли», «вымирающие расы», «человеческие судьбы» и т. д.), которые накапливались и осаждались вместе в европейском воображении, по крайней мере, со времен протестантской Реформации и ирландских плантаторов XVI века[497]. В то время когда кальвинизм играл основополагающую роль в опыте ранних поселенцев в ходе европейской экспансии в Ольстере, Новой Англии и особенно в Южной Африке (долговременная мастерская архива поселенцев), кальвинистское восприятие традиционно было сосредоточено на самообеспечении, проведении границ, этнической и религиозной сплоченности общин[498].

Эти концептуализации кристаллизовались в различных формах популярного и научного расизма, а также вокруг специфической интерпретации библейской книги Исход, где богоизбранный народ захватывает Обетованную землю и рассеивает первоначальных ханаанских жителей[499]. Архив поселенцев в европейском воображении был создан на основе самого разнообразного и экзотического колониального опыта: специфическая библиотека колониального воображения (Саид, например, ссылается на всеобъемлющую культурную систему «структур отношения и референции») формировалась благодаря совокупности авторов, произведений и текстов (анонимных, коллективных, индивидуальных, литературных, медицинских, политических, философских, научных – среди них можно назвать специфическое прочтение Дарвина, Ренана, Киплинга, Гобино, а в противовес им разоблачительную критику Конрада) и благодаря ряду событий, лишь иногда связанных с историей собственно европейского колониализма[500]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитируется в Melvin Richter. «Tocqueville on Algeria». Review of Politics 25, no. 3 (1963): 367.

2

Marcello Massenzio. «An Interview With Claude Levi-Strauss». Current Anthropology 42, no. 3 (2001): 419.

3

Richard Koebner and Helmut Dan Schmidt, Imperialism: The Story and Signifi cance of a Political Word, 1840–1960 (Cambridge, 1964); Philip D. Curtin, «Introduction: Imperialism as Intellectual History» in Imperialism, ed. Philip D. Curtin (London, 1971); Rupert Emerson, «Colonialism: Political Aspects» in International Encyclopedia of the Social Sciences, ed. David L. Sills, 10 vols. (New York, 1968), 2:1; Hans Daalder, «Imperialism» in ibid., 7: 101. Symptomatic is Robert Strausz-Hupe and Harry H. Hazard, eds., The Idea of Colonialism (New York, 1958).

4

F. A. Kirkpatrick, Lectures on British Colonization and Empire (London, 1906), 1.

5

Германцы, братья, по преданию возглавившие англов, саксов и ютов во время их вторжения в Британию в V веке, легендарные основатели города Кент. – Примеч. ред.

6

Организатор самого мощного антиримского восстания эпохи ранней империи в 69–70 годах (так называемой Батавской войны). – Примеч. ред.

7

Theodore Roosevelt, The Winning of the West, 4 vols. (New York and London, 1889), 1:6, 11–12.

8

George Henry Lane-Fox Pitt-Rivers, The Clash of Culture and the Contact of Races (London, 1927), 17. Я благодарю Джона Лейна за то, что он обратил мое внимание на эту цитату.

9

Georges Balandier, «The Colonial Situation: A Theoretical Approach» (1951), Social Change: The Colonial Situation, ed. by Immanuel Wallerstein (New York, 1966), 34.

10

Frantz Fanon, The Wretched of the Earth, preface Jean-Paul Sartre, trans. by Constance Farrington (New York, 1963), 313.

11

Enrique Dussel, The Invention of the Americas: Eclipse of «The Other» and the Myth of Modernity, trans. by Michael D. Barber (New York, 1995).

12

Эта точка зрения характерна для авторов неоконсервативных журналов, таких как «Новый критерий» (New Criterion).

13

Yves Santamaria, «Afrocommunism: Ethiopia, Angola, and Mozambique» in The Black Book of Communism: Crimes, Terror, Repression, ed. Stéphane Courtois et al. (Cambridge, MA, 1999), 683–704. Провести связь между нацизмом и исламизмом, чтобы возвеличить американскую современность, предлагает Paul Berman в книге Terror and Liberalism (New York, 2003).

14

Benny Morris and Ari Shavit, «Survival of the Fittest» Ha’aretz, 9 January 2004; Morris, The Birth of the Palestinian Refugee Problem Revisited, 2nd ed. (Cambridge, 2004).

15

Dror Mishani and Aurelia Smotriez, «What sort of Frenchmen are they?», Ha’aretz, 17 November 2005; Alain Finkielkraut, «J’assume» Le Monde, 26 November 2005: «Намерения Просвещения были неоднозначными. Эта неоднозначность должна удерживать нас от того, чтобы причислить колониализм к чисто преступным явлениям. Включение людей в католическую кампанию Просвещения – это нечто иное, чем стремление к истреблению. Это может иметь, так или иначе, положительные последствия». Исследование в этом ключе, восхваляющее У. Э. Б. Дюбуа за то, что он был одним из немногих афро-американских лидеров, признавших первенство страданий евреев над страданиями чернокожих, принадлежит Гарольду Брэкману, «A Calamity Almost Beyond Comprehension: Nazi Anti-Semitism and the Holocaust in the Thought of W.E. B Du Bois» American Jewish History 88 (2000): 53–93. Альтернативный подход, подчеркивающий взаимное признание, а не иерархию, см. в статье: Michael Rothberg «W. E.B. Du Bois in Warsaw: Holocaust Memory and the Color Line, 1949–1952», Yale Journal of Criticism 14, no. 1 (2001): 169–189.

16

После окончания холодной войны дискурс об империи сопровождался дискурсом о глобализации в связи с североамериканским превосходством: Niall Ferguson, Colossus: The Rise and Fall of the American Empire (New York, 2004); Bernard Porter, Empire and Superempire: Britain, America and the World (New Haven, CT, 2006); Charles S. Maier, Among Empires: American Ascendancy and its Predecessors (Cambridge, MA, 2006); Pratap Bhanu Metha, «Empire and Moral Identity», Ethics & International Affairs 17, no. 2 (2003): 49–62; David Cannadine, «‘Big Tent’ Historiography: Transatlantic Obstacles and Opportunities in Writing the History of Empire», Common Knowledge 11, no. 3 (2005): 375–392; Linda Colley, «Some Diffi culties of Empire – Past, Present and Future», Common Knowledge 11, no. 2 (2005): 198–214. Исследование, в котором под влиянием Эдварда Саида утверждается, что мир «после 11 сентября» структурирован колониальной логикой, – Derek Gregory, The Colonial Present (Oxford, 2004).