Пять грехов Злодара

– Без меня вы бы даже не поняли, что делать! Я – Гордыня, я вижу, как всё должно быть! Слушайте меня, или…

Чревоугодие, который до этого стоял молча, вдруг задрожал – не от страха, а от чего-то глубокого, как землетрясение внутри. Его огромные руки сжались в кулаки, глаза налились кровью. Без Злодара, без его «ути-пути, мой мальчик», он чувствовал пустоту – настоящую, жгучую, как голод после поста. И вот она прорвалась.

– Нет… без хозяина… – пробормотал он басом, который эхом отразился от переборок. – Без него… всё кончено…

Он развернулся к двери, где как раз вошёл молодой матрос – парень лет двадцати, с подносом кофе в руках, ничего не подозревающий. Чревоугодие ринулся на него, как медведь на добычу. Матрос даже не успел вскрикнуть: огромные лапы схватили его за плечи, вдавили в стену. Плоть поддалась, как тесто под пальцами. Чревоугодие рычал, зубы – огромные, нечеловеческие – вонзились в шею. Кровь брызнула на пол, на приборы, матрос захрипел, дёрнулся. Грех не просто кусал – он рвал, выдирал куски мяса, жрал их на месте, с чавканьем, как будто это могло заполнить дыру внутри. Кости хрустнули, матрос осел на пол, а Чревоугодие продолжал – лицо в крови, глаза безумные, слёзы текли по щекам.

– Он был моим… моим любимым… – ревел он между укусами. – Без него… жрать… жрать всё!

Похоть бросилась к нему, вцепилась в огромную спину, пытаясь оттащить – её ногти впились в мясницкий халат, она тянула изо всех сил, но тело её, обычно такое соблазнительное, теперь было просто отчаянным.

– Стой, толстый! Стой, блядь! Я тоже его люблю, обожаю! Он – мой главный извращенец в жизни, мой папочка, который меня в монастырь запер и заставил скучать по хуям! Без него мы все – дерьмо! Но не жри людей, идиот, это не поможет!

Чревоугодие рыкнул, отмахнулся – Похоть отлетела к стене, ударилась, но вскочила, глаза дикие, волосы растрепались. Она снова кинулась, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать от окровавленного тела матроса.

– Он бы не хотел! Он бы сказал: «Мой мальчик, ути-пути, покакал и успокойся!» Не сходи с ума!

Страх съёжился в углу, дрожь его перешла в конвульсии – он не вмешивался, но воздух вокруг него сгустился, как туман, и рубка вдруг наполнилась эхом криков, которых не было: призрачные вопли тонущих, хруст ломающихся костей. Это только раззадорило Чревоугодие – он зарычал громче, вгрызся в плечо матроса, вырвал кусок с мясом и костями.

Уныние стоял поодаль, глаза пустые, как океанская бездна. Без Злодара мир казался ещё серее, ещё бессмысленнее. Он повернулся к иллюминатору, посмотрел на волны, что бились о борт.

– Без него… ничего. – Голос его был шёпотом, но в нём сквозила решимость. – Я спрыгну. Лягу на дно, вечность там… без него. Никто не заметит.

Гордыня схватил его за плечо, встряхнул.

– Стой, идиот! Никто никуда не прыгает! Я сказал, мы возвращаемся в офис! Я организую! Я…

Уныние медленно повернулся, взгляд его был таким тяжёлым, что Гордыня осёкся. Уныние просто оттолкнул его руку и пошёл к двери – медленно, как приговорённый к казни. Похоть, всё ещё борющаяся с Чревоугодием, крикнула:

– Уныние, не смей! Мы без тебя вообще развалимся! Злодар вернётся, он всегда возвращается, помнишь, как в Новосибирске с тем заводом?

Но Уныние не слушал. Он вышел на палубу – ветер хлестал по лицу, волны ревели внизу. Он подошёл к борту, перекинул ногу…

Чревоугодие, наконец, оторвался от тела матроса – окровавленный, с кусками плоти в зубах. Он увидел Уныние, рыкнул и ринулся следом, Похоть – за ним, Гордыня – за ними, Страх – в хвосте, сея панику среди экипажа, который вдруг начал замечать что-то неладное: крики, кровь в рубке, тени, что мелькают в воздухе.

Палуба превратилась в хаос: грехи носились, как ураган в бутылке. Чревоугодие схватил ещё одного матроса, рвал его на части, жрал, рыдая; Похоть пыталась его остановить, но сама начала срывать одежду с третьего, в исступлении; Гордыня орал приказы, которые никто не слушал; Страх наслал видения – экипаж в панике метался, кто-то прыгал за борт; Уныние стоял на краю, ветер трепал его одежду.

Без Злодара они были не командой – они были бурей, неконтролируемой, рвущей всё на пути. Корабль качнулся, рифы остались позади, но хаос только начинался.

Палуба превратилась в ад: кровь, крики, рёв ветра, матросы метались, кто-то падал на колени, кто-то прыгал за борт. Чревоугодие рычал, вгрызаясь в очередное тело, Похоть визжала, царапая лица, Уныние уже перекинул вторую ногу через леер, Гордыня орал до хрипоты, Страх сеял кошмары, от которых люди бились головами о переборки.

И вдруг – голос.

Не громкий, но такой, что перекрыл всё: рев машин, вой ветра, крики, хруст костей.

– Отставить!

Один-единственный раз.

И всё замерло.

Матросы застыли на полушаге.

Чревоугодие поднял окровавленную морду.

Похоть отпустила чью-то шею.

Уныние застыл на леере, одна нога в воздухе.

Даже ветер, казалось, притих.

Посреди этого хаоса стоял капитан – тот самый, в которого вошёл Злодар.

Трубка в зубах, глаза спокойные, как штиль после шторма.

Он прикурил от старой зажигалки, выпустил дым в небо и выждал паузу, будто дирижёр перед финальным аккордом.

– Так!

Смрадная каракатица мне в пятку!

Всем за работу, черти!

Кто не знает, что делать – спрашивает у старших!

Матросы, будто их выключили и включили заново, бросились по местам: кто к штурвалу, кто к машинам, кто к леерам. Паника исчезла, как будто её и не было. Даже кровь на палубе начала исчезать, будто кто-то стирал её невидимой тряпкой.

Грехи стояли, разинув рты.

Чревоугодие вытер кровь с подбородка рукавом, как ребёнок после каши.

Похоть поправила волосы.

Уныние медленно спустил ногу обратно на палубу.

Гордыня открыл рот, закрыл, снова открыл – и ничего не сказал.

Капитан прошёл мимо них, не глядя, будто они были просто частью корабельного инвентаря.

На ходу щёлкнул пальцами – в воздух взлетела знакомая золотая монетка.

Она упала на палубу, звякнула и закружилась юлой, не падая, уже минут пять.

Светилась мягко, как маяк.

Капитан удалился в рубку, затянулся трубкой, и только тогда грехи поняли:

это не конец.

Страх первым подошёл, присел на корточки, осторожно поднял монету.

Она была тёплая, как живая.

– Офис, – тихо сказал он.

Монета вспыхнула ярче.

Вокруг них открылся портал – прямо на мокрой палубе, среди луж крови и морской воды.

Сквозь него виднелся знакомый коридор с арками, сундуками и запахом кофе из автомата.

Похоть выдохнула, чуть не всхлипнула.

– Он не ушёл.

Он просто… переехал.

Чревоугодие шмыгнул носом, вытер слёзы рукавом, оставляя кровавые разводы.

– Домой, ребята… Домой.

Они шагнули в портал один за другим.

Последним – Уныние.

Перед тем как исчезнуть, он обернулся к морю, к кораблю, к капитану, который стоял на мостике и курил трубку, глядя в горизонт.

И впервые за всю вечность Уныние улыбнулся – едва заметно.

– Спасибо… господин.

Портал сомкнулся.

Крейсер пошёл дальше своим курсом.

А на палубе осталась только лужа крови, которая медленно стекала в шпигат, да лёгкий запах табака в воздухе.

Глава 5

Офис встретил их привычным запахом кофе из автомата, старой бумаги и лёгким озоном от порталов. Секретарша – всё та же высокая, строгая, с тугим узлом волос – подняла глаза от монитора и замерла. Улыбка, которую она обычно дарила только Марону, сползла с лица, как краска с облупившейся стены.

– Где… Марон Борисыч?

Пять грехов стояли перед её столом, переминаясь с ноги на ногу. Чревоугодие всё ещё вытирал кровь с подбородка, Похоть нервно теребила подол платья, Уныние смотрел в пол, Гордыня пытался выглядеть собранным, Страх дрожал.

Секретарша повторила тише:

– Где он?

В кабинете Лианора было тихо. Только старая шкатулка крутилась на столе, как всегда. Сам Лианор сидел в кресле, листал папку, не поднимая глаз, пока грехи не выложили всё: корабль, капитан, жертва, монета.

Лианор медленно закрыл папку.

– Какой артефакт Марон использовал?

Страх протянул золотую монету. Та была тёплая, будто только что из ладони.

– Он просто… вошёл в капитана. Сказал, что станет его Ка. Спас трёхсот человек.

Лианор взял монету двумя пальцами, и по его лицу пробежала тень.

– Так. Марон же. А кто такой Злодар?

Похоть хмыкнула сквозь слёзы:

Это он сам себе придумал. «Имя для близких», говорил.

Лианор положил монету на стол, открыл шкафчик за спиной. Рука ушла по локоть в пустоту, вытащила пять гладких камней – чёрный, красный, зелёный, серый, белый. Высыпал их на столешницу.

– Авеус. Порока. Киш.

Камни вспыхнули. Грехи, не успев даже пикнуть, втянулись в них – каждый в свой. Пять камней замерцали, как угли.

Лианор взял лупу, поднёс к монете. Перевернул.

На обратной стороне, рядом с привычными символами было едва заметное, размазанное лицо – Марон, но глаза закрыты, рот приоткрыт, будто он кричит без звука.

Лианор выдохнул сквозь зубы.

Подбросил монету вверх, дважды стукнул по столу костяшками пальцев.

Монета зависла в воздухе, потом рванула вниз – и взорвалась.

Не громко, но страшно: осколки разлетелись огромные, как зеркала, потом рассыпались в пыль, в искры, в стихиии – в ничто.

А на месте взрыва, на столе, лежал он.

Марон.

Живой.

Измученный, бледный, волосы прилипли ко лбу, глаза ввалились, но живой.

Он медленно открыл глаза, увидел Лианора – и в ужасе втянул воздух.

Тот спокойно подсадил его на стол, налил чай из старого термоса.

– Ты-то рассказывай, друг мой, что случилось.

Марон взял чашку дрожащими руками, отпил.

Один глоток – и цвет вернулся к лицу, глаза прояснились, будто кто-то включил свет внутри.

– Так…

– Ко мне подошёл грех. Назвался Ложь.

– Сказал, что вы назначили его пятым, вместо недостающего.

– Протянул камень. Спросил: «Добровольно ли я согласен?»

– Я, конечно, сказал да.

– Он разжал ладонь – а там не камень, а моя служебная монета.

– Что-то произнёс – и всё.

– Я оказался… на затворках вселенной.

Лианор молчал. Потом достал толстую папку, пролистал.

– Два века назад… третий цикл… нет.

– Пять веков… нет.

– Новых грехов в наш филиал не поступало уже очень давно.

– Ты был в отпуске, Марон. Просто очень долгом.

– Марон допил чай, поставил чашку.

– То есть… меня подменили?

Лианор кивнул, снял трубку старого телефонного аппарата.

– Соедините с департаментом Ада, отдел учёта персонала…

– Да, здравствуй, дорогой. Как дети?

– Слушай, мне архивариус нужен. Срочно.

Через секунду на втором стуле материализовался мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, спина прямая, но кожа на руках и шее – в тонкой паутинке старых ожогов. В руках – деревянная книга-шкатулка, переплетённая кожей. Он открыл её, длинный жёлтый ноготь мизинца побежал по страницам.

– Здравствуйте. Чем могу?

– Найди мага по имени Завадар. Или Злодар.

Архивариус листал, листал, потом остановился. Прищурился.

– Любопытно…

– Мага такого нет.

– Но есть история.

– Сущность по имени Злодар создана магом. Контракт на Мир теней. Некромант.

– При жизни тот служил исправно, задерживал тёмных, одного светлого.

– А потом – за год до Великой Осени – самоустранился.

– Просто попросил прощения у всего сущего. Без магии. Словесно.

– И ему простили.

– Чистая душа.

Марон поперхнулся чаем.

– В смысле – простили?

Архивариус кивнул.

– После отречения маг жил ещё немного.

– Сущность – Злодар – сначала жила в нём, потом… выросла, что ли.

– А потом ушла.

– И всё. След пропал. Записей больше нет.

Он закрыл книгу, встал.

– Если это всё – разрешите откланяться.

Лианор кивнул.

– Спасибо.

Марон и Лианор остались вдвоём.

Тишина.

Марон тихо рассмеялся – хрипло, но искренне.

– Значит, я всё это время был в ловушке…

– А вместо меня работала иная сущность, созданная каким-то магом.

Лианор пожал плечами.

– Чай допивай. И возвращайся к работе. У нас, между прочим, очередь из нерешённых дел на три цикличности вперёд.

Марон допил чай, встал, потянулся – кости хрустнули.

– Мои грехи целы?

Лианор улыбнулся впервые за весь разговор.

– Сейчас выпустим.

– Только сначала…

Он открыл ящик, достал новую золотую монету.

– Возьми.

– Свою ты, похоже, потерял навсегда.

Марон взял монету, подбросил, поймал.

– Спасибо.

И пошёл к двери.

На пороге обернулся:

– Кстати…

– Злодар – это было круто звучит.

– Может, оставлю себе как позывной?

Лианор только махнул рукой.

– Иди уже, Марон Борисыч. Работы полно.

Марон вышел.

За дверью уже слышался знакомый бас Чревоугодия: «Хозяин!!!» – и топот пяти пар ног.

Шкатулка на столе крутилась, как всегда, но теперь с лёгким скрипом, будто внутри что-то сломалось. Он смотрел на пустую чашку из-под чая, на место, где только что взорвалась монета, и лицо его было неподвижным, как маска из старого воска. Он подумал: Два века. Сущность, которая подменила Марона, играла в бога, исправляла цепи событий, и никто не заметил подмены.

Он потянулся к телефону – старому, чёрному, с дисковым набором, который скрипел при каждом повороте. Поднёс трубку к уху, не набирая номера. Просто сказал тихо, но чётко:

– Пришли мне ловца.

Трубка ответила тишиной, но через мгновение дверь кабинета скрипнула. Вошёл мужчина – высокий, жилистый, с кожей, обветренной, как старая кожанка. На нём была потрёпанная мотоциклетная куртка с заклёпками и эмблемой черепа, под ней – чёрная рубаха, расстёгнутая у горла, где виднелась татуировка в виде переплетённых змей. Джинсы потрёпанные, ботинки тяжёлые, с металлическими носами, а за спиной – катана в потрёпанных ножнах, обмотанных цепью от мотоцикла. Волосы длинные, седеющие, собраны в хвост, лицо – смесь восточного спокойствия и дорожной ярости: шрамы на щеке, как от ножа, и глаза, холодные, как асфальт под дождём. Он выглядел так, будто сбежал из старого японского фильма о ронинах и сразу попал в американский байкерский триллер.

Мужчина остановился в дверях, склонил голову в лёгком поклоне – не рабском, а как равный, который просто уважает правила.

– Лианор-сан, – сказал он голосом, грубым, как гравий под колёсами. – Вы звали. Я – Кейто. Кейто Накамура.

Лианор не встал, только кивнул на стул напротив.

– Садись, ловец. У меня есть работа. Сущность. Не простая. Подменила одного из моих. Два века играла в игры с душами. Имя – Злодар. Создан некромантом, вырос, ушёл в свободное плавание. Теперь где-то там, в цепях событий, прячется в человеческой шкуре или хуже. Мне нужно его здесь. Живым, мёртвым, в цепях или в бутылке – всё равно. Как можно скорее.

Кейто сел, катана за спиной звякнула о спинку стула. Он не моргнул, не удивился. Только потёр шрам на щеке большим пальцем.

– Сущность без хозяина. Опасно. Где след начинается?

Лианор подвинул к нему пустую чашку – но в ней вдруг появился парящий дым, который сложился в карту: линии судеб, узлы событий, размытый силуэт Злодара в центре.

– Последний раз видели на крейсере. "Адмирал Нахимов". Но он хитрый. Может прыгнуть в другого, в артефакт, в сон. Делай что хочешь. Убей носителя, если надо. Главное – сущность ко мне. И быстро.

Кейто кивнул, встал. Дым из чашки втянулся в его ладонь, как в воронку, и исчез.

– Понял. Цена как всегда?

Лианор улыбнулся уголком рта.

– Как всегда. Иди, ловец. Не подведи.

Кейто повернулся, вышел – дверь закрылась бесшумно, но в воздухе остался запах выхлопа и металла. Лианор откинулся в кресле, шкатулка закрутилась быстрее. Два века подмены. А теперь – охота. И он знал: Кейто найдёт. Всегда находил. Потому что ловцы вроде него не останавливаются, пока не поймают. Или не умрут в процессе.

Глава 6

Марон шагнул в коридор, и грехи налетели на него, как стая голодных птиц на хлебный мякиш. Чревоугодие обнял его первым – огромные лапы сомкнулись вокруг талии, чуть не сломав рёбра, и басовито завыл:

– Хозяин! Мой любимый! Ты вернулся!

Похоть втиснулась сбоку, прижалась всем телом, губы её дрожали:

– Злодар, милый, ты нас напугал! Без тебя мы чуть не сдохли, как котята в коробке!

Уныние стоял чуть поодаль, но глаза его блестели непривычно ярко:

– Без тебя… пусто было.

Гордыня кивнул сдержанно:

– Господин, мы справились, но теперь… куда отправимся, Злодар? Что дальше?

Страх просто кивнул, дрожа, как всегда.

Марон отстранился – резко, но не грубо. Выпрямился, поправил воротник рубашки, которая вдруг показалась ему слишком тесной после веков в… где бы он ни был. Глаза его были холодными, как осенний дождь за окном офиса.

– Моё имя – Марон. Не Злодар.

Он оглядел их, как инструменты на полке: полезные, но бездушные. – Задание ждёт. В конференц-зале.

Грехи замерли. Чревоугодие моргнул, опустил руки. Похоть открыла рот, но закрыла, не сказав ни слова. Уныние опустил голову ниже обычного. Гордыня нахмурился, но промолчал. Они пошли следом, переглядываясь украдкой. Что-то было не так – воздух в коридоре стал тяжелее, арки не переливались, как раньше, а просто стояли, как бетонные стены. Без шуток, без "ути-пути", без той искры, что делала всё… живым.

Конференц-зал был стерильным: длинный стол из стекла, проектор на стене, экран с мигающим курсором. Марон сел во главе, щёлкнул пультом. На экране высветилась папка: "Дело № 4782. Бизнес-цепь. Детские лагеря."

– Суть: бизнесмен, владелец сети детских лагерей "Солнечный круг". Планирует продать её корпорации, которая превратит лагеря в склады для химикатов. Это запустит цепь: дети без лагерей, рост подростковой преступности в регионе, через десять лет – всплеск насилия, через двадцать – социальный коллапс в трёх районах. Задача: переубедить его. Не продавать.

Он повернулся к грехам, сидевшим по кругу. Ни улыбки, ни подмигивания.

– Гордыня: воздействие через видение. Покажи ему, как он потеряет уважение, если продаст. Станет никем в глазах семьи, коллег. Сюжет: банкет, где его игнорируют, как отброс.

Гордыня кивнул, но в глазах мелькнуло раздражение. Он привык к "ну-ка, покажи, чем гордиться", а не к сухому приказу.

– Похоть: усилишь. Видение с женщиной – любовницей, которая отвернётся, если он продаст. Сделай акцент на потере страсти, контроля.

Похоть облизнула губы, но без обычного энтузиазма.

– Чревоугодие: добавь голод. Покажи, как после продажи он объедается от стресса, толстеет, теряет форму. Сюжет: зеркало, где он видит себя монстром.

Чревоугодие шмыгнул носом, но молча кивнул.

– Уныние: финальный удар. Видение будущего: пустая жизнь, одиночество, если продаст. Ничего не меняется, всё серо.

Уныние просто уставился в стол.

– Страх: рамка. Общий ужас от последствий – дети в беде, его вина.

Марон встал.

– Исполняйте. Через портал. Без задержек.

Портал открылся в центре стола – вихрь света, ведущий в кабинет бизнесмена. Грехи шагнули внутрь, Марон следом. Без слов, без "пошли, ребятки".

Кабинет был роскошным: дубовый стол, панорамное окно на город, где небоскрёбы торчали, как иглы. Бизнесмен – мужчина лет пятидесяти, в костюме за пять штук, с седыми висками и цепким взглядом – сидел за столом, просматривал контракт. "Продать за 50 миллионов."

Гордыня начал первым: воздух вокруг бизнесмена сгустился, видение нахлынуло. Банкет: шампанское, смех, но он – в углу, все отворачиваются. "Ты продал детские лагеря? Фу, предатель". Он моргнул, потряс головой, но видение угасло слишком быстро – Гордыня вложил мало сил, раздражённый приказом. Бизнесмен хмыкнул: "Бред. Деньги важнее уважения".

Похоть подхватила: женщина – красивая, в красном платье – отталкивает его. "Ты слабак, продал детские мечты. Не хочу тебя". Но видение вышло скомканным – Похоть вложила слишком много своей злости, и оно превратилось в фарс: женщина просто ушла, не убеждая. Бизнесмен усмехнулся: "Любовницы приходят и уходят. Контракт вечен".

Чревоугодие: зеркало, где он – огромный, жирный, жрёт торт от стресса. "Ты продашь – и вот что будет". Но грех сам был расстроен, видение вышло слабым – бизнесмен увидел не монстра, а просто толстяка. "Похудею в спортзале. Не страшно".

Уныние: серое будущее, одиночество, пустой дом. Но Уныние вложил слишком много своей тоски – видение растянулось, стало нудным, и бизнесмен зевнул: "Жизнь и так скучная. Деньги её оживят".

Страх завершил: дети в беде, вина, кошмары. Но без координации, без Злодарова "а теперь вместе, ребят", оно наложилось хаотично – бизнесмен просто вздрогнул и отмахнулся: "Риски бизнеса. Продам".

Марон стоял в углу, наблюдая. Видения не сцепились, как раньше – без искры, без юмора, без той связующей нити. Бизнесмен схватил ручку, подписал контракт.

– Чёрт, – пробормотал Марон тихо. – Не сработало.

Бизнесмен поставил последнюю точку в подписи, откинулся в кресле и довольно потёр руки.

За панорамным окном прогремел гром, будто само небо поставило печать под контрактом.

Портал вышвырнул их обратно в конференц-зал офиса. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода в кулере.

Гордыня кашлянул, шагнул вперёд, пытаясь сохранить лицо:

– Злод… ой, простите, Марон. Всё нестабильно вышло. Может, попробуете вы, хозяин? Ваше прямое воздействие…

Марон повернулся медленно.

Глаза были цвета мокрого пепла – ни искры, ни тепла.

Он подошёл к Гордыне вплотную, схватил его за горло одной рукой – не сильно, но так, что камень в груди Гордыни треснул паутинкой.

– Мне… приказывать?

Голос был тихий, но от него у всех в комнате похолодело в животе.

– Да я тебя раздавлю, кусок камня, и выкину в мусоропровод, где тебе место.

Он швырнул Гордыню в сторону – тот пролетел три метра, врезался в стену и сполз на пол, оставив на обоях трещину в форме своего тела.

Тишина стала ещё гуще.

Похоть прижала ладонь ко рту.

Чревоугодие отступил на шаг, огромные руки сжались в кулаки, но не от злобы – от растерянности.

Уныние поднял глаза – впервые за всё время в них было не уныние, а страх.

Страх просто дрожал, глядя на Марона, как на чужого.

Марон отряхнул ладонь, будто прикоснулся к чему-то грязному.

– Вы – инструменты.

Инструменты не спорят с мастером?

– Выполняют. Или ломаются.

Он прошёл мимо них к двери, даже не оглянувшись.

– Следующее задание через час. Готовьтесь. Без разговоров.

Дверь захлопнулась.

Грехи остались стоять не могли – сели прямо на пол, как будто ноги подкосились одновременно.

Чревоугодие тихо, почти шёпотом:

– Это… не он.

Похоть обхватила себя руками, будто замёрзла:

– Нужно вернуть моего пусечку.

Гордыня поднялся, потёр горло, голос хрипел:

– Да. Это самозванец.

За окном снова прогремел гром – долгий, тяжёлый, будто кто-то наверху тоже понял, что всё пошло по одному месту.

И в этой тишине они впервые за всё время почувствовали себя по-настоящему одинокими.

В это время на корабле "Адмирал Нахимов" царила обычная морская рутина – та, что следует после шторма, когда волны ещё помнят ярость, но уже утихли, а экипаж вытирает пот со лба и возвращается к делам. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая Балтику в оттенки ржавчины и крови, и ветер нёс с собой запах соли, смешанный с машинным маслом из трюмов. Матросы на палубе сматывали канаты, чистили орудия, перекрикивались шутками про шлюх в Кронштадте и пиво в ближайшем порту. Никто не помнил паники – той, что была час назад, с кровью и криками; воспоминания стёрлись, как мел с доски, оставив только лёгкий озноб в костях, который списывали на холод с моря.

В воздухе у мостика вдруг потрескалось пространство – тихо, как будто кто-то разорвал старый холст. Из трещины шагнул он: Кейто Накамура, ловец. Он материализовался бесшумно, как тень от облака, и сразу двинулся вперёд – шаги уверенные, но лёгкие, ботинки с металлическими носами едва касались мокрой палубы. Куртка хрустнула кожей, катана за спиной звякнула цепью, обмотанной вокруг ножен. Глаза его скользнули по горизонту, оценили курс, учуяли цель – рубку, где горел свет, и силуэт капитана маячил за стеклом.

Один матрос – молодой парень с рыжей бородкой, только что сматывавший трос, – поднял голову. Увидел незнакомца: чужак на борту, в байкерской куртке, с мечом за спиной. Глаза парня расширились.

– Эй, а ты кто? Стой, мать твою! Как ты сюда попал?

Кейто не остановился. Он просто моргнул – и в следующее мгновение его не было. Парень моргнул в ответ, протёр глаза кулаком, огляделся: палуба пуста, только волны плещут о борт да чайки орут вдалеке. "Ничёсебе показалось", – пробормотал он, сплюнул за борт и вернулся к тросу, но в животе засел холодный комок, как будто проглотил кусок льда.