Пять грехов Злодара

Злодар захохотал так, что воробьи с ближайшей клумбы взлетели стаей.

А давайте моего любимчика попросим!

Он махнул на Чревоугодие.

Тот сейчас проголодается и сожрёт её живьём. Представляете выпуск новостей: «Каннибал-извращенец: сначала съел, потом трахнул». Рейтинг зашкалит!

В этот момент из кармана Злодара раздалась восьмибитная мелодия «Танчиков».

Он хлопнул себя по груди, по бокам, обернулся к Унынию:

Это у тебя телефон звонит?

Уныние развёл руками.

У меня нет телефона. Простите, господин.

Тьфу ты, боже мой, точно!

Злодар залез во внутренний карман пиджака, вытащил кирпич «Nokia 3310», довольный, как ребёнок.

– Внематочно!

Прижал сильнее пальцем к уху.

– Ага… Да. Хорошо. Ладно. Ладно! Ну ладно же! Я же сказал ладно, блядь!

Швырнул телефон за спину – тот растворился в воздухе, не долетев до земли.

Ну всё, ребят, обломался день. У нас другая миссия. Как у Терминатора – считай impossible. Пошли отсюда. Другое ведомство забирает заказ. Амурчик, наверное, прилетит, стрелу пустит, все разрулит. Нам уже не светит.

Он засучил рукав: на правой руке пять часов показывали разное время.

– О! Точно, пора бухнуть. Пошли.

Бар «Пивной культ» у метро Комендантский проспект, пах пивом, шашлыком и старым деревом. Официантка Лена, увидев их, привычно улыбнулась:

– Здрасьте, Марон Борисыч, опять всей бригадой?

Злодар уже крутил на пальцах золотую монетку.

– Привет, красавица. Три бутылки виски и немножечко закуски. Только не перебарщивайте, мы не хотим тут алкоголь переводить.

Похоть, пока они рассаживались, тихо спросила:

– А ты думаешь, нас не накажут за то, что мы в толпе светимся?

Злодар даже не посмотрел на неё, просто щёлкнул двумя пальцами Лене:

– Лен, пепельницу не забудь.

И крикнул, не дожидаясь:

– Три «Jack Daniel’s» и тарелочку орешков, пожалуйста тоже!

Окинул взглядом своих грехов и тихо сказал:

– Склероз у ней, конечно, знатно о себе даёт…

Через пять минут на столе стояли три бутылки и одна тарелка. Через семь – тарелка была пуста. Чревоугодие виновато вытер губы рукавом.

– Простите…

Злодар разлил по стаканам, поднял свой.

– Ну, за здоровье. Сейчас ещё 11:40, а нам только в 12:10 в парке быть. Новый заказ: «Извращенец-Дрочученец». Не знаю даже, стоит ли Похоть с собой брать – она его доконает окончательно.

Он отпил, крякнул.

– Кстати, хорошая новость: у нас пополнение. Прибудет новый член команды. Выделили, представляете? На это деньги есть теперь, а пятьдесят лет назад мне ещё одного греха, так бюджета нет видите ли.

Уныние медленно крутил стакан, делая в нём воронку из виски.

– Наверно, Зависть, – сказал он мрачно. – Кого ещё.

Голоса посыпались:

– Гнев!

– Ложь!

– Алчность!

Злодар цокнул языком, щёлкнул пальцами по столу.

– Скажите, чего нет у маленьких детей?

Тишина. Все развели руками.

– Вот странные вы люди, фантазёры. Еще в 590 году святитель Григорий Великий впервые составил список. На первом месте – гордыня.

– Почему? Всё просто. У детей чего нет? Автомобиля! Якубович сам говорил: «Автомобиль!» У детей нет автомобиля, нечем гордиться. Вот у тебя, мой мальчик, есть автомобиль? Вот поэтому ты и не гордый. Вот так и живём.

Он поднял стакан, чокнулся с Чревоугодием.

– Лыкаем!

Дверь туалета скрипнула. Оттуда вышел парень – лет тридцать, худой, в чёрной футболке, с татуировкой на шее. Подошёл, кивнул.

– Привет, команда.

Все замахали кто как: Похоть кокетливо, Уныние едва заметно, Чревоугодие просто поднял огромную лапищу.

Злодар прищурился.

– Ну, будем здороваться. Как ты умеешь здороваться? Кланяться, что ли?

Он наклонился вперёд.

– Только нюансик, ты не главный. И я чую, ты очень хочешь быть главным. Скажи, сколько раз в день ты пукаешь, чтобы стать главным? Не отвечай, я знать не хочу. У нас тут Похоть – она главная по анальным делам.

Впервые за всё время Уныние ухмыльнулся – коротко, но искренне. Злодар даже замер на секунду, удивлённо поднял бровь.

– Ого. Уныние улыбнулся. Записываем дату, это историческое событие.

Они допили, вышли на улицу. Солнце уже клонилось к зениту, парк шумел листвой. По дорожке шли мамы с колясками, пенсионеры кормили голубей, где-то вдалеке играла шарманка.

Чревоугодие шёл, жевал остатки орешков из кармана.

– А почему люди всё время спешат? – спросил он. – Вечно бегут, а потом жалуются, что жизнь прошла.

– Потому что боятся остановиться и понять, что бегут в никуда, – ответил Злодар, крутя монетку. – Лучше бежать, чем смотреть в зеркало.

Похоть фыркнула:

– А я бы им всем дала. Ну остановиться. На часик. На два. На ночь…

– Ты бы им дала и инфаркт заодно, – буркнул Уныние.

Они шли по аллее, листья падали медленно, как в старом кино. Злодар вдруг остановился, посмотрел на вторые часы – те показывали 12:08.

– Ну всё, пиздец, пришли. Здрасти девочки! Вон там, за кустами, наш клиент. Готовьтесь. Сейчас будет весело.

Парк был тихим уголком в городской суете: старые дубы с пожелтевшими листьями, скамейки, усыпанные опавшей листвой, как конфетти после неудачной вечеринки. Дети носились по тропинкам – мальчишка с мячом, две девчонки в ярких курточках, хихикающие над какой-то игрой. На одной из скамеек сидел мужчина лет под пятьдесят: седой, с глубокими морщинами на лбу, как трещины в старом асфальте. В руках – газета, развернутая, как щит. Он сидел неподвижно, но, когда дети пробежали мимо, его глаза заблестели странно, рука нырнула под газету, и началось тихое, ритмичное движение. Прикрывался он умело, но для тех, кто знал, куда смотреть, всё было ясно.

Злодар замер на тропинке, прищурился.

– Ого, вот он, наш Извращенец-Дрочученец. Классика жанра. Сидит, газеткой машет, как флагом капитуляции. Эй, ребят, смотрите, он думает, что никто не видит. А если дети подойдут ближе? «Дядя, а что у вас там под газетой? О, конфетка? Нет, это мой волшебный червячок!» Ха-ха, представляете?

Похоть шагнула было вперёд, но Злодар выставил руку.

– Стой, извращенка. Тебе здесь не место. Только всё испортишь – начнёшь ему подмигивать, а он решит, что это приглашение на оргию. Иди, посиди в кустах, пособирай листики.

Чревоугодие почесал брюхо.

– А я? Может, я помогу? Он же… ну, голодный какой-то.

Злодар расхохотался, хлопнул его по плечу.

– Ты? Он дрочит, а не сперма глотатель с отклонениями. Хотя… представь: ты подходишь, садишься рядом, и бац – сожрал его целиком. «Новости: каннибал в парке слопал извращенца. Оставил только газету с заголовком 'Конец света'». Нет, дружок, сиди тихо.

Уныние вздохнул, уставившись на мужчину.

– Может, я? Повлияю, и ему станет скучно. Неинтересно. Захочет домой, к телевизору.

Злодар покачал головой, серьёзнея.

– Не-а. Это не работает так. Это в башке проблема, понимаешь? Когда в голове пиздец, ногам покоя нет, а здесь – члену покоя нет от этой больной башки. Надо копать глубже. Не зря нам Гордыню прислали.

Гордыня – тот самый новичок из бара – выпрямился, поправил воротник.

– Чем тут гордиться? Старик дрочит на детей. Стыд один.

– Вот именно, – кивнул Злодар. – Ну-ка, Страх, давай в обиход. Пошли ему видение: ветер дует, газетку срывает, и писюн его маленький торчит на всеобщее обозрение. Петушок крошечный, гордиться нечем. Может, опомнится.

Страх кивнул – тень его ожила, потянулась к мужчине. Видение нахлынула: ветер в парке завыл, газета улетела, как осенний лист, и вот он сидит с оголённым достоинством, размером с мизинец. Дети смотрят, смеются, прохожие тычут пальцами.

Но мужчина на скамейке только вздрогнул, дыхание участилось, рука под газетой задвигалась быстрее. Возбудился от одной мысли о позоре.

– Не сработало, – пробормотал Страх. – Только хуже.

Чревоугодие, к удивлению, всех, вдруг заговорил – басовито, но задумчиво:

– Вы знаете… многие такие желания от того, что хочется насытиться. Чем-то заполнить пустоту. Я чувствую, он загодя чем-то насытиться хочет. Как будто с ним что-то случилось в прошлом.

Злодар щёлкнул пальцами, указал на Гордыню.

– Точно! Ну-ка, посмотри, чем он гордится. Или, напротив, стыдится.

Мир закружился, парк растаял. Они оказались в воспоминании: школьный актовый зал, 70-е годы, пионерские галстуки, красные флаги. На сцене – хор мальчишек, поют про Ленина и комсомол. А он – подросток, худой, с веснушками – стоит в первом ряду. И вдруг возбуждение накатило, штаны оттопырились. Дети вокруг заметили, начали хихикать, тыкать пальцами: «Смотрите, у него встал!» Смех эхом по залу, учительница покраснела, он слетел со сцены в слезах.

Похоть хихикнула, прикусила губу.

– О, господи! Я даже сама возбудилась! Держите меня, семеро, в разных позах!

Злодар цыкнул, как на кошку.

– Не мешай! Ты сильно мешаешь! Хватит! Какие шутки? Серьёзней товарищи!

Он шагнул вперёд в воспоминании, наклонился к уху подростка – невидимый, как призрак, – и шепнул, меняя ткань памяти. События переписались: в кармане штанов – электронная игра «Волк ловит яйца», жужжит, вибрирует. Подросток засмеялся сам, полез в карман, поправил член незаметно, вытащил игру: «Смотрите, ребята, это волк яйца ловит! Ха-ха, вибрирует в кармане!» Все засмеялись вместе, тычки пальцами превратились в дружеские хлопки по плечу. Смех стал общим, не издевательским.

Видение рухнуло, как карточный домик. Они вернулись в парк. Мужчина на скамейке замер, рука остановилась. Лицо его покраснело – не от возбуждения, а от стыда, настоящего, жгучего. Он застегнул ширинку торопливо, скомкал газету, швырнул в урну. Встал, прикрыл лицо рукой, пошёл прочь. Остановился, вернулся за забытым портфелем у скамейки, схватил его и быстро удалился по тропинке, не оглядываясь. Парк снова стал тихим, дети продолжали играть, ничего не заметив.

Гордыня отряхнул несуществующую пыль с рукава, выпрямился и начал, будто на трибуне:

– Если бы не я, вы бы до сих пор ковырялись в его голове, как слепые котята в сметане. Я нашёл точку стыда, я переписал воспоминание, я…

Злодар поднял ладонь, остановил его, как светофор.

– Стопэ, стопэ, стопэ. Ты слишком в свою сторону смотришь, братишка. Так всю команду можно испоганить. Я думал, ты балагур, а ты какой-то душнила.

Гордыня надулся, как индюк.

– Я просто констатирую факт…

Злодар подошёл ближе, медленно, с улыбкой, от которой у Гордыни сразу скулы свело.

– Я просто констатирую факт… Ой, у меня, конечно, не такой большой петушок, как у этого на лавочке, но тебе, знаешь…

Он провёл пальцем по воздуху прямо перед губами Гордыни.

– …сейчас по губам проведу, будешь дерзить.

Гордыня попятился, побледнел.

– Я… это…

Злодар наклонился к самому уху, тихо, почти ласково:

– Называй меня господин. Все – «хозяин», а ты – «господин». Потому что нехуй, блять.

В этот момент Похоть, стоявшая чуть поодаль, заулыбалась так широко, что глаза превратились в две блестящие щёлочки. Она начала напевать, покачивая бёдрами, со своими словами:

– Эхей! Красавицу, метиску.

– Мы выебли в углу…

– Пока-пока, покачивая членами уныло,

– Шагаем к венерологу с утра!

Толкнула Уныние локтем в бок:

– Давай подпевай, грустный, не порти общую картинку!

Уныние неожиданно выдал тоненьким голосом:

– …прямо вот с утра-а-а…

И тут же снова опустил голову, будто сам удивился, что спел.

Злодар расхохотался, хлопнул Гордыню по плечу так, что тот чуть не сел на листья.

– Вот видишь, даже Уныние сегодня поёт. А ты я да я. Ладно, господин я твой простил.

– Пошли дальше, команда.

Где-то там ещё один клиент ждёт, а у нас виски в крови ещё не выветрился.

Двигайтесь, грехи мои смертные и бессмертные, двигайтесь.

Глава 4

Листья в парке уже почти кончились, остались только самые упрямые, цепляющиеся за ветки, как последние зубы во рту старика. Злодар остановился посреди аллеи, поднял правую руку. На запястье – пять часов. Одни из них подрагивали, будто не могли зацепиться за ход. Злодар постучал по стеклу ногтем. Стрелки дёрнулись, перескочили – и пошли ровно.

Он слюнявил указательный палец, вытянул его вверх, прислушался к ветру, кивнул сам себе.

– Ага! Понял.

Тут же на поясе запищало. Он отстегнул старый чёрный пейджер «Motorola», тот самый, что в девяностых стоил как ползарплаты. На сером экранчике высветилось:

342.14.0.11.A.8.

Злодар повернулся к остальным, улыбка до ушей.

– Товарищи учёные, доценты с кандидатами!

– Мы все в глубокой заднице. Окончен семинар.

– Новое задание, мать его.

– Чё вылупились, как рэпер на микрофон в стразах?

Страх, который всё время держался сзади, тихо кашлянул и шагнул вперёд.

– Извините… господин.

Злодар подпрыгнул, будто ему в жопу шилом ткнули, схватился за сердце.

– Ёбаный насрал!

– Как же ты меня сейчас напугал, сука!

– Ох ты, дружище!

– Я б тебе сейчас ладошкой по башке медленно провёл, чтоб погладить, блять!

– Фух… Чё хотел, маленький мой засранец?

Страх, не моргнув глазом, показал на пейджер.

– Я искренне не понимаю, как вы читаете этот код.

Злодар расплылся в улыбке, будто объясняет пятилетке, почему небо синее.

– Бежит, а не человек.

– Плывёт, а не рыба.

– Понял, что это?

Страх кивнул медленно.

– Корабль.

Злодар радостно хлопнул в ладоши, звук получился как выстрел.

– Во!

Теперь и ты знаешь, куда идти, а говорил не понимаю.

– Порт ждёт, ребятки. Шевелите копытами! Якорь мне в бухту!

Они дошли до старого фонтана у выхода из парка: чаша с облупившейся бирюзовой краской, в центре потрёпанный Нептун с отбитым трезубцем. Вода текла тоненькой струйкой, пахло хлоркой и мокрыми монетками.

Злодар зажал нос двумя пальцами, подмигнул всей компании и прыгнул в фонтан вниз головой. Вода сомкнулась над ним без единого всплеска, будто он растворился.

Один за другим прыгнули остальные.

Чревоугодие плюхнулся, как мешок с картошкой, поднял тучу брызг.

Похоть – грациозно, будто в бассейн пятизвёздочного отеля.

Уныние – с тяжёлым вздохом, как в могилу.

Страх – без звука, будто его и не было.

Гордыня остался последним.

Он долго смотрел на мутную воду, потом брезгливо потрогал её носком ботинка, скривился, оглянулся: никого из людей вокруг не обращал внимания, как всегда.

Пожал плечами и всё-таки шагнул.

Вода сомкнулась.

Фонтан остался спокойно журчать, будто ничего и не было.

Только на дне, среди ржавых копеек, на миг вспыхнула золотая монетка и погасла.

Крейсер «Адмирал Нахимов» шёл в Балтийском море, но не в том, которое помнят люди. Здесь вода была цвета расплавленной стали, небо висело низко, как свинцовая крышка, а горизонт дрожал, будто кто-то дёргал за край мира. Палуба пахла мазутом, ржавчиной и чем-то сладковато-мертвенным. Внизу, в трюмах, глухо стонали машины, будто корабль был живым и умирал одновременно.

Они шли по узкому коридору рубки, не касаясь ногами стального пола: сквозь переборки, сквозь людей, сквозь саму реальность. Матросы в бушлатах проходили сквозь них, не чувствуя. Где-то играло радио: «…и пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…» – и голос звучал, как будто из-под воды.

Грехи дошли до центрального поста. Дверь с надписью «Капитанская рубка» была приоткрыта. За столом сидел капитан – лет шестидесяти, седой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева. Перед ним лежал лист бумаги, ручка в руке дрожала. Он писал медленно, будто каждое слово весило тонну.

Гордыня шагнул вперёд, оглядел капитана, как эксперт антиквариат.

– Да, всё вижу. Чисто моя работа. Он себя недооценивает. Я сейчас вдохну в него гордость за службу, за корабль, за жизнь, и всё, отбой тревоги.

Злодар медленно повернулся к нему, ухмылка кривая.

– Чем громче кричишь я всё понял, тем интереснее жизнь потом покажет, кто тут папа.

Чревоугодие почесал затылок.

– Смешно… будто сама жизнь ждёт, когда ты скажешь «разобрался», чтобы дать тебе по башке новым уроком.

Похоть фыркнула, толкнула его локтем.

– Он не про капитана, толстый. Он про Гордыню.

Злодар обвёл взглядом рубку: старые приборы, мигающие лампочки, курс на автопилоте – прямо на рифы Бедыга, скалы-убийцы, о которых ходят легенды. На столе – начатая записка:

«Я больше не могу. Всё, что я делал, было ошибкой. Прощайте».

Злодар тихо выдохнул.

– Вы видите?

Никто не кивнул. Все знали: когда Злодар становится вот таким – тихим, без шуток, – лучше молчать. Похоть вспомнила, как однажды пошутила на задании: он на двадцать лет заточил её в монастырь староверов, где даже стены были мужененавистницами. Она до сих пор вздрагивала, вспоминая тишину тех келий.

Страх стоял в углу, дрожал мелко, но молчал. Он чувствовал: здесь что-то не так, но не мог объяснить. Просто кожей.

Злодар подошёл к капитану вплотную, обнял Похоть за талию, притянул к себе так, что она ойкнула. Глянул ей в глаза.

– Скажи, красавица, что ты знаешь о душе?

Похоть открыла рот, уже готовая выдать что-то пошловатое, но он мягко вставил ей в рот большой палец, улыбнулся почти нежно.

– Тс-с-с. Тише. Я сам расскажу.

Убрал палец. Похоть невольно рассмеялась – нервно, но искренне.

Он повернулся к остальным, голос стал низким, настойчивым, будто он не шутил, а вколачивал гвозди.

– Есть Ба – душа живая, что рождается с человеком и умирает с ним.

– Есть Ка – вечная искра, которую Вселенная даёт на время.

– А если тело – Ла, храм…

Он круговым движением руки показал на капитана.

– …то вот эта наша Кабала не имеет Ка.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь.

Уныние шагнул вперёд, коснулся плеча капитана – рука прошла насквозь. Отступил, тихо, почти шёпотом:

– Не верю… но как?

Злодар посмотрел на записку, на курс корабля, на дрожащую ручку в руке капитана.

– А вот так.

– Он никогда не верил, что в нём есть что-то вечное.

– Считал себя пустым местом.

– И теперь хочет доказать это всему миру, утопив и себя, и три сотни человек вместе с собой.

– Без Ка человек – просто оболочка.

– А оболочка без искры идёт ко дну.

– И тянет всех за собой.

Он вздохнул, впервые за день без улыбки.

– Вот и приехали, ребятки.

– Спасти надо не его.

– Спасти надо. Ка, которое он потерял.

Капитан сидел неподвижно, ручка замерла над бумагой. Записка была почти готова: «Мои ошибки слишком велики. Я не достоин командовать. Пусть море заберёт нас всех». Корабль нёсся вперёд, нос разрезал воду, как нож – масло, но впереди, за туманной завесой, ждали рифы Бедыга: зубастые скалы, что разрывали корпуса, как картон. Три сотни душ на борту – матросы, офицеры, техники – спали, ели, работали, не зная, что капитан уже решил за них.

Злодар стоял в рубке, скрестив руки, и смотрел на него, как на старую головоломку, которую вот-вот расколешь. Команда грехов замерла вокруг: Гордыня – с гордо поднятой головой, Похоть – нервно облизывая губы, Чревоугодие – переминаясь с ноги на ногу, Уныние – в тени, Страх – дрожа мелко, как осиновый лист.

– Ладно, – сказал Злодар тихо. – Попробуем по-вашему. Гордыня, ты первый. Вдохни в него уверенность. Пусть поймёт, что он – король морей, адмирал, герой. Без недооценки.

Гордыня кивнул, шагнул вперёд. Его фигура засветилась мягким золотым сиянием – он наклонился к капитану, шепнул что-то неслышное, и воздух вокруг капитана задрожал. Мужчина на миг поднял голову, глаза заблестели. Он схватил ручку, зачеркнул последнюю строку записки, написал: «Я – капитан. Я справлюсь». Но потом моргнул, покачал головой, и рука снова потянулась к бумаге. Сияние угасло. Гордыня отступил, краснея.

– Не сработало. Он слишком сломлен. Моя гордость отскакивает от него, как горох от стены.

Злодар хмыкнул, но без обычного смеха.

– Похоть, твоя очередь. Разожги в нём желание жить. Пусть подумает о бабах на берегу, о тёплой постели, о том, что ждёт после рейса.

Похоть улыбнулась хищно, подошла ближе, её формы стали ярче, воздух наполнился лёгким ароматом мускуса и жасмина. Она коснулась капитана – невидимая, но её энергия проникла: воспоминания о молодых любовницах в портовых тавернах, о страстных ночах под звёздами. Капитан вздрогнул, щёки порозовели, он отложил ручку, встал, подошёл к иллюминатору. «Зачем кончать так рано? Ещё столько впереди…» – пробормотал он вместе со словами Похоти. Но потом вздохнул, вернулся к столу, дописал: «Никто не ждёт. Всё пусто». Похоть отступила, фыркнула.

– Он даже не возбудился. Как будто внутри мёртвый.

Страх попробовал следующим: наслал видения ужаса – рифы, крики тонущих, вода, заливающая рубку. Капитан должен был испугаться смерти, схватиться за штурвал, изменить курс. Но мужчина только усмехнулся горько: «Да, именно этого и заслуживаю». Видения рассеялись, как дым.

Уныние предложил свою унылость: «Пусть почувствует, что жизнь – сплошная скука, но смерть – ещё хуже. Заставлю его тосковать по рутине». Он приблизился, и капитан на миг зевнул, потёр глаза. «Может, передумать…» Но нет – рука снова потянулась к записке.

Чревоугодие просто стоял, жуя невидимый кусок, и молчал. Злодар обвёл их взглядом – усталым, но решительным.

– Всё, ребятки. Хватит экспериментов. У нас только один вариант. Я займу место Ка. Стану его душой. Остановлю гибель сотен людей.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь на цепи. Никто не спорил – все знали, что это значит. Чревоугодие шагнул вперёд первым, обнял Злодара огромными лапами, прижал к себе, как ребёнка.

– Я понимаю, хозяин. Но не надо. Пожалуйста.

Злодар похлопал его по спине, отстранился мягко.

– Надо, мой мальчик. Надо.

Уныние вышел из тени, голос его был ровным, но в глазах мелькнуло что-то новое – решимость.

– Мне и так нечего терять. Давай я пожертвую собой. Я пустота. Я подойду.

Злодар посмотрел на него с неожиданным уважением – без шуток, без подколов.

– Нет, брат. Вы все – элементары. У вас не хватит плотности, чтобы занять место души. Вы – тени, эхо. Только я могу. Я – тот, кто связывает. А вы… теперь запомните меня. Таким, какой есть.

Он не дал им проститься. Не было времени на слёзы или объятия. Злодар шагнул вперёд, растворился в воздухе – и вошёл в капитана, как нож в масло. Тело мужчины дрогнуло, глаза на миг вспыхнули странным светом – не своим, злодарским, с искрой юмора и безумия.

Капитан встал резко, подошёл к пульту. Рука легла на рычаг, вырубила полный ход. Двигатели взревели, но уже по-другому. Он схватил микрофон, голос его звучал твёрдо, без тени сомнения:

– Машина, полный назад! Курс на шестьдесят два градуса! Уходим от рифов! Живо!

Команда грехов стояла в рубке, смотрела на него. Ждали – может, Злодар выглянет, подмигнёт, скажет: «Шучу, ребят». Чревоугодие сжал кулаки, Похоть закусила губу, Гордыня опустил голову. Но капитан не смотрел на них. Он взял записку со стола, достал зажигалку, стальная «ZIPPO» с потёртым изображением черепа – чиркнул, поднёс пламя. Бумага вспыхнула, сгорела в пепел, который он стряхнул в пепельницу.

Потом капитан повернулся и ушёл из рубки – прямо сквозь них, не заметив. Корабль начал разворачиваться, рифы отступали за кормой. А грехи остались стоять – одни, в тишине, где эхом отдавался гул машин и плеск волн.

Рубка опустела – капитан ушёл, хлопнув дверью, и эхо его шагов смешалось с гулом двигателей, которые теперь ревели в обратном направлении, уводя крейсер от рифов. Грехи стояли в тишине, как забытые статуи в музее после закрытия. Воздух был тяжёлым, пропитанным солью и машинным маслом, и впервые за века они почувствовали себя… потерянными. Без Злодара, без его шуток, подколов, без той нити, что держала их вместе, как бусины на верёвке. Мир вокруг казался слишком реальным, слишком острым, и они – тени – вдруг начали отбрасывать тени сами.

Гордыня выпрямился первым, поправил невидимый воротник, голос его зазвенел, как медная труба в пустом зале.

– Ладно, слушайте сюда, все. Без него мы не развалимся. Я возьму командование. Мы вернёмся в офис, найдём способ вытащить его из этого… тела. Он – господин пяти грехов, но без нас он никто. Я организую план: сначала Страх нагонит ужас на экипаж, чтобы капитан запаниковал и выпустил душу; потом Похоть разожжёт в нём желание жить своей жизнью, а не чужой. Уныние, ты будешь…

– Командование? – перебила Похоть, глаза её вспыхнули, как угли в костре. Она шагнула ближе, бёдра качнулись, но в движении была не соблазн, а ярость. – Ты? Ты даже не знаешь, как кофе себе сварить без приказа! Злодар был нашим, а ты – новенький, душнило в костюмчике. Мы не твои подчинённые!

Гордыня вспыхнул, щёки покраснели.