
Полная версия:
Книга 10. Следствие ведут духи. Река забытых адресов
— В шапке документа должен быть исполнитель.
В шапке стояло название районного отдела без фамилии. Телефон внизу вёл на общую линию, которая вечером уже не отвечала.
— Завтра дам письменное подтверждение по числу домов, — сказал участковый. — По людям — в установленном порядке.
— Этого хватит для первого запроса. Спасибо.
Я вписала рядом пять и девять. Импорт объяснял разницу в записи адресов. Но почему для паводка выбрали источник, не учитывающий людей?
Олеся разложила девять адресных строк и отсчитала пять из ведомости. Четыре листка остались без пары.
Для запроса хватало этих цифр. Ни фамилий, ни сведений о здоровье не требовалось.
— Значит, утром не уезжаешь, — заметила Олеся.
— Сначала проверим дома. Потом решу.
— Ты уже решила.
— Я ещё сопротивляюсь.
— Тогда не буду мешать. Это у тебя короткий этап.
Олеся вынула строки из-под яблочной чашки, которую Настасья Петровна уже несла к мойке. Копии сложили в конверт «Нижняя улица», остальные ведомости — в мою папку.
— На сегодня закончили, — объявила Настасья Петровна. — Стол хотя бы ночью должен быть столом.
Олеся ушла к себе через улицу. Она обещала утром подойти к моему домику, но уточнила время: не раньше половины восьмого. Я осталась помочь убрать кухню.
Я застегнула папку и положила на стул. Стол опустел.
Пока я собирала зарядки, на середине клеёнки появился лист. Я остановилась с проводом в руке.
Я не видела, как он упал. Дверь в прихожую была закрыта, окно тоже. Лист лежал лицевой стороной вверх, хотя в папку я складывала бумаги текстом вниз.
— Опять не убирается, — заметила я.
Настасья Петровна вернулась от мойки и не стала осматривать окно. Посмотрела лишь на лист.
— Прочитай строку.
— Я застегнула папку.
— Папку потом проверишь. Сначала строку.
На листе был исходный реестр строений. Дом номер восемнадцать в нём присутствовал. В графе «вид использования» стояло «сезонное», а ячейка с проживающим была пустой.
— Речная, восемнадцать, — прочитала я. — Николай Фомич.
— В бумаге его нет.
— Зато табличка нашлась.
Настасья Петровна провела пальцем по краю листа, не касаясь строки. Её интересовала пустая ячейка.
— Вот и начните с него. А сквозняк оставь в покое. Он завтра никуда не денется.
Застёжка оставалась закрытой, но между листами был зазор. Бумага могла выскользнуть, пока я переносила папку. Почему нужная строка оказалась сверху — вопрос для себя, не для запроса.
Я вернула лист и перевернула папку. Ничего не выпало. Настасья Петровна убирала карандаши, не участвуя в опыте.
— Утром первым идём к Николаю Фомичу, — решила я.
— Скажи Олесе.
Я отправила ей сообщение. В общий порядок адрес не внесла: после таблички у моста забыть его казалось невозможно.
В моём домике ждал незаконченный городской материал. Я села к ноутбуку готовить запрос о числе жилых домов.
К запросу приложила обезличенную копию ведомости и отправила письмо. Телефоны остались в рабочей папке: согласия передавать их району у меня не было.
Городской материал пришлось заканчивать после запроса. Редактор получил текст поздно и ответил: «Принято». Я не стала уточнять, относится ли это к статье или к моим срокам. Утром предстояло идти по настоящей улице.
Будильник стоял на половину восьмого. Первым в блокноте оставался адрес Речная, 18.
Глава 3. Улица, которой нет
В половине восьмого Олеся постучала в окно и показала на часы. Я застёгивала папку; будильник ещё не прозвенел.
— Ты обещала не раньше половины восьмого.
— Я и не раньше. Я вовремя. Это разные виды жестокости.
На крыльце она проверила, взяла ли я телефон и подготовила ли две версии таблицы. Услышав ответ, Олеся объяснила, что сперва нас ждут у третьего дома. Люди хотели понять, что именно мы записываем.
Я напомнила, что Речная, 18 стоит первым в маршруте. Олеся кивнула на людей у третьего дома: если пройти мимо них с папкой, к Николаю Фомичу мы придём всей улицей.
Нижняя улица начиналась за поворотом, которого не было на электронной карте. Телефон предлагал идти через огород, хотя перед нами лежала обычная дорога. Над крышами шёл дым, во дворах работали. Эти дома не пустовали зимой.
Олеся поздоровалась со всеми по имени. Мне она их не повторила: люди сами решали, хотят ли попасть в полную версию списка.
Женщина в зелёной куртке спросила, зачем мы переписываем жильцов. Я назвала расхождение: в паводковой ведомости числилось пять домов, а участковый осенью нашёл девять жилых.
— Район увидит список и решит, что нас проще вывезти навсегда.
Мужчина в ватнике кивнул и остался у калитки. Я показала два чистых бланка и объяснила, что полный нужен лишь для связи, а район получит обезличенную сверку.
— Сегодня не передадите, — сказала женщина в зелёной куртке. — А завтра?
Я пообещала, что и завтра не передам фамилию без её разрешения. Она не поверила, но хотя бы не ушла. Тогда я спросила, кто зарегистрирован в доме постоянно. Калитка закрылась так быстро, что край папки едва не попал между створками.
— Вот и поговорили, — сказал мужчина в ватнике.
Олеся посмотрела на меня. Сегодня ей даже не пришлось останавливать мою руку.
— Вера, регистрация нам не нужна, — сказала она при всех. — Мы проверяем, живёт ли человек здесь зимой. Это можно подтвердить без штампа в паспорте.
— Я хотела установить основание.
— Основание сейчас дымит над крышей.
Мне не понравилась поправка при жителях. Спорить было нечем. Я закрыла папку.
— Хорошо. Веди разговор ты.
Олеся спросила женщину за калиткой, во сколько та растопила печь. Оказалось, в пять утра. Дров до высокой воды хватало, а машину сын забрал в ремонт. У хозяйки было шесть кур, и на случай выезда она договорилась с соседкой. После этого калитка открылась.
— Заходите. Только паспорт не просите.
В доме было жарко, у печи стоял ящик с растопкой. Но для сверки требовался документ с датой и адресом.
На подоконнике лежали счета. Хозяйка увидела, куда я смотрю, и накрыла бумаги газетой.
Олеся попросила показать январские показания счётчика. Женщина продиктовала их из тетради. Я записала разницу и источник: сверено при хозяйке.
Хозяйка спросила, докажут ли цифры, что дом не пустовал. Я объяснила: сами по себе — нет, но вместе с зимними счетами их примут как подтверждение. Дым над крышей район мог назвать случайным.
Хозяйка убрала газету и достала две квитанции. Январская была оплачена в сельском почтовом окне, февральская — через терминал в магазине. Адрес на обеих совпадал. Я закрыла пальцем фамилию и сфотографировала только верхнюю часть с месяцем, номером дома и отметкой об оплате.
— В полную таблицу меня не пишите, — предупредила она.
— Не будем. В сверке останется жилой дом и способ подтверждения.
Она проверила строку и подписала: «Согласна без имени». Первый адрес с документальным подтверждением был готов для района.
Мужчина в ватнике принёс январскую квитанцию. Телефон сообщать не стал, но разрешил сверить показания счётчика. В обезличенном листе появилась вторая подтверждённая строка.
У следующей хозяйки договор на электричество был оформлен на умершего отца. Олеся попросила открыть дровяник. Хозяйка показала запас на зиму и февральскую запись печника с номером дома.
Этого хватало лишь для одного вывода: дом обслуживали зимой. Я обещала отдельно поискать квитанцию и не выдавать слабое подтверждение за полное.
В полную версию хозяйка разрешила внести имя и связь через соседку. За час — три двора. Раньше я заполнила бы полтаблицы и ещё день объясняла людям, почему им нечего бояться.
В обезличенном листе оставались адрес и основания считать дом жилым. Согласованные личные сведения — в закрытой папке.
На четвёртом адресе хозяин разговаривал через закрытые ворота и сообщил, что никаких списков не признаёт. Олеся не стала его убеждать.
— Мы оставим вам чистый лист, — сказала она. — Там написано, что пойдёт в район. Решите сами.
— А если не решу?
— Дом всё равно проверим по открытым данным. Вашего имени там не будет.
Он взял лист, но согласия не дал. Я внесла адрес в графу ожидания. Олеся попросила заменить «отказ» на «решение не принято».
— По смыслу одно и то же, — возразила я.
— Для твоего срока — да. Для человека за воротами — нет.
Я исправила. Пять секунд — и ни одного довода продолжать спор.
К дому Николая Фомича мы пришли позже обещанного. Номер восемнадцать висел на одном шурупе и проволоке. На правом столбе темнели отверстия от старой таблички, найденной у моста.
Николай Фомич ждал во дворе. Трость стояла у скамейки, а сам он склонился над раскрытым ящиком с инструментами. Внутри лежали свечной ключ, пассатижи и несколько отвёрток. Рядом на табурете стоял небольшой лодочный мотор без крышки, а за сараем виднелся нос вёсельной лодки.
— У вас лодка с мотором? — спросила я.
— Моя без мотора. Этот соседский. Вчера заглох, сегодня уже стесняется.
— Мотор умеет стесняться?
— Хозяин умеет. Поэтому прислал его одного.
Олеся рассмеялась, и Николай Фомич предложил войти. Я успела сфотографировать отверстия с линейкой, чтобы позднее сравнить крепления.
В доме Николай Фомич поставил условие: в список маломобильных его не вносить. Слово он произнёс отчётливо, как человек, которому его навязывали.
— Я хожу медленно, — сказал он. — Это не значит, что меня надо грузить без спроса.
— Никто не собирается вас грузить.
— Тогда не записывайте так, чтобы собирались другие.
Я объяснила, что список нужен на случай ранней эвакуации. Он достал из шкафа папку со счетами и положил на стол, но не открыл.
— Дом сезонный, — сказал он. — Я, выходит, тоже сезонный. Зимой топлю, весной чиню моторы, летом огород. Осенью, наверное, меня списывают на хранение.
— В осеннем обходе вы есть. Участковый подтвердил девять жилых домов.
— Участковый приходит ногами. Реестр ездит по проводам и улицу не видит.
Я спросила, сможет ли он выйти сам, если вода подойдёт к дороге. Николай Фомич посмотрел на трость, потом на меня.
— Вот этого вопроса я и ждал. А вы начали с того, куда меня записать.
Мне показалось, что он просто не хочет признавать опасность. На дворе было тихо, а лодка лежала на козлах.
— Опасность не исчезнет, если о ней не говорить.
— И человек не исчезнет, если у него трость, — ответил он. — Спросите, что мне нужно для самостоятельного выезда.
Олеся ничего не сказала. В этот раз поправляться пришлось самой.
Я зачеркнула готовую пометку в бланке и оставила место для его условий.
— Хорошо. Что вам понадобится, чтобы выехать самостоятельно?
Николай Фомич открыл папку. Сверху лежала февральская квитанция за электричество, под ней — чек на доставку угля. Он разрешил снять копии без фамилии.
— Предупредить заранее, — сказал он. — Не когда вода уже у крыльца. Лодку я спущу сам. До верхней дороги дойду тоже. Если грунт размокнет, нужен человек у ворот, чтобы вынести этот мотор и канистру. Мои лекарства лежат в нижнем ящике стола. Их я возьму сам.
Я показала запись: предупреждают заранее, помощь с тяжёлым грузом Николай Фомич запросит сам.
— Вот теперь похоже на меня, — сказал Николай Фомич.
Он разрешил внести телефон в закрытую версию и назначил запасную связь через соседа. Адрес подтверждали зимние платежи и расход электричества. Печь я указала лишь как дополнительный признак.
— Ещё погреб запишите, — сказал Николай Фомич.
— Что с ним?
— Вода пришла.
— Сейчас у многих сыро.
— У многих пусть будет своё. А мой погреб тридцать лет был без воды.
Николай Фомич взял трость и сам повёл нас в сени. Он переобулся быстрее меня и отказался от руки у ступеньки.
— Светите лучше. Для этого две свободные руки полезнее одной заботливой.
Вход в погреб находился под навесом. Николай Фомич спустился первым, Олеся — следом. Я включила фонарь на телефоне и дождалась, пока они проверят лестницу.
В погребе пахло землёй и старым деревом. Вода занимала проход между полками и доходила до подошв моих сапог. Банки хозяин успел переставить выше. На нижней доске остались круглые следы от донышек.
— Утром было меньше, — сказал Николай Фомич.
На кирпичной стене виднелась меловая черта. Вода подошла к ней вплотную, местами закрывая белую кромку.
— Когда отметили?
— В семь часов десять минут. После печи спустился.
Было без двенадцати десять. У черты получилось одиннадцать сантиметров. Николай Фомич поправил рулетку: пол наклонный, надо мерить у одного кирпича. Рядом поставил точку.
— Вчера вода была?
— Вечером пол был чистый. Я за картошкой спускался после девяти.
Договорились повторить замер в полдень. Банки оставили выше воды, пока та не поднялась к нижней полке.
Она была прозрачной и не пахла канализацией. В чистой банке через минуту осел желтоватый песок.
На банке я написала адрес и время, сняла её рядом с меловой отметкой. Без анализа песок ничего не говорил о происхождении воды.
— Талая вода нашла трещину, — сказала я. — Для начала это самое простое объяснение.
— Трещина есть, — согласился Николай Фомич и посветил на шов между кирпичами. — Только она выше.
Шов темнел на ладонь выше черты. Кирпич под ним мокрый, но струи не видно. Вода могла прийти через грунт. Я записала положение шва и осадок; Олеся следила за моим блокнотом.
— Ты уже собралась отвечать за весь берег? — спросила она.
— Я фиксирую одну точку.
— У тебя лицо на три деревни.
— Это рабочее лицо.
— Тогда сократи его до одного погреба.
Николай Фомич забрал у меня банку и поставил на полку. Спорить о моём лице он не стал.
— От стены не идёт, — сказал он. — Смотрите под лестницей.
Там вода казалась темнее. Хозяин опустил в неё деревянную рейку и провёл по дну. Рейка упёрлась в край узкого жёлоба, когда-то сделанного для стока. Жёлоб уходил под основание дома в сторону дороги.
— Раньше он был пустой, — объяснил Николай Фомич. — Если погреб мыли, вода уходила туда. Теперь пришла обратно.
— Куда выходит жёлоб?
— К старой трубе под дорогой. Не прямо, конечно. Здесь двор выше, дальше канава. Когда улицу подсыпали, часть закрыли.
Мы поднялись, отметив время у черты и сняв стену. В полдень предстоял новый замер. Я спросила о плане старой трубы.
В доме хозяин снял с верхней полки свёрнутую кальку. Это была не официальная схема, а рабочая копия дорожного участка. На ней старым карандашом проходила канава, пересекала улицу и уходила за поле. У края стоял номер водопропускной трубы.
— Я здесь мастером работал, — сказал Николай Фомич. — Пока дорогу не передали району. Трубу чистили каждую весну. Вода шла в сторону K, потом по низине уходила дальше.
— В сторону реки?
— Раньше там был проток. Потом его засыпали по частям. Где огородом, где дорогой. На новых картах оставили поле.
Я разложила рядом современную распечатку. Нижняя улица на ней обрывалась после двенадцатого дома. Старая канава продолжалась за этим обрывом, но в новой карте дальше было пустое поле.
— Труба сейчас работает? — спросила Олеся.
— Если её не забило, работает. Но я к выходу давно не ходил. Там насыпь расползлась.
Я открыла маршрут к трубе на телефоне. До поля можно было дойти пешком, и фотография входа дала бы физическую точку для запроса. Николай Фомич свернул кальку раньше, чем я успела выбрать дорогу.
— Сегодня туда не лезьте, — сказал он. — Сверху земля держится, снизу не знаю. Сначала покажу, где обходить.
— Мы можем посмотреть с дороги.
— Можете. Но с дороги увидите кусты и решите, что всё понятно.
Олеся спросила, сможет ли он отметить безопасный подход на копии. Николай Фомич развернул кальку. На этот раз передал карандаш ей, а не мне. Она провела линию от дома к старой насыпи и уточнила два поворота. Я добавила рядом только вопрос: «Состояние трубы — не проверено».
У нас появились отметка в погребе, схема трубы и человек, годами её обслуживавший. Причину притока ещё предстояло установить.
Мы вышли во двор. У калитки ждали двое соседей с квитанциями. Николай Фомич сам объяснил им правило двух листов и первым назвал свой дом постоянным. Слово «маломобильный» он не произнёс.
К полудню подтвердили шесть жилых домов. Два телефона оставили только Олесе, один хозяин разрешил лишь обезличенную строку. Я сверяла адреса, Олеся — согласия.
Телефон Олеси зазвонил, когда Николай Фомич закрывал калитку. На экране появилось сообщение от Анфисы из деревни K. Сперва загрузилась фотография мокрой травы, потом резкость выправилась.
На земле лежала старая табличка. Эмаль откололась по краям, но надпись читалась: «Береговая, 9». В нижнем углу Анфиса положила для размера спичечный коробок.
Под фотографией было короткое сообщение: «Нашли выше дороги. Вода туда не доходила».
Олеся показала экран Николаю Фомичу. Он попросил увеличить снимок и долго смотрел на номер.
— Это возле той же низины, — сказал он. — Если старую трубу не закрыли окончательно, линия идёт туда.
Я открыла карту. Между адресами Речная, 18 и Береговая, 9 программа показывала поля, две дороги и пустое место. На кальке Николая Фомича через это пустое место проходил старый отвод воды.
Сначала — новый замер в погребе, затем деревня K. Старая канава могла связать обе улицы. Проверить её было важнее, чем снова сравнивать пустые места на экране.
Глава 4. Анфисин список
К полудню вода поднялась на четыре миллиметра. Мы измерили её у того же кирпича, подписали время. Белая точка ещё оставалась над водой.
— Четыре миллиметра — это много? — спросила Олеся.
— Для погреба неприятно. Для вывода мало.
Перед нашим уходом он развернул кальку, снова показал старую насыпь и предупредил, что после поворота дорога уходит вниз.
До деревни K навигатор обещал двадцать восемь минут. Через четырнадцать минут перед машиной появилась вода, а за ней лёгкий барьер. Я остановилась у края асфальта. Поток пересекал дорогу и уходил в канаву, скрывая правую обочину.
Я отправила участковому снимок барьера и координаты. В районной схеме дорога оставалась открытой. В общий чат кадр не пошёл: глубины по нему не определить.
— У тебя карта опять предлагает ехать прямо? — спросила Олеся.
— Предлагает. Но у неё нет машины, которую потом вытаскивать.
Мы оставили автомобиль у закрытого магазина. Дальше можно было пройти по старой насыпи, которую Николай Фомич отметил на копии. До Анфисиного дома оставалось меньше двух километров, если линия на кальке не вела в кусты.
Я достала снимок карты из моего чемодана и сравнила старую синюю линию с канавой на кальке Николая Фомича.
На громкой связи он объяснил, где свернуть с дороги. Ориентиром служил ряд старых ив. Их посадили по краю низины, когда вода ещё проходила между деревнями.
— Дойдёте до сломанной верхушки, — сказал он. — После неё не спускайтесь вправо. Там берег осел.
Я открыла общий деревенский чат и начала записывать голосовое сообщение о безопасном проходе. Олеся коснулась экрана, и запись остановилась.
— Николай Фомич объяснил путь нам, — сказала она. — Не всей деревне.
— Но дорога перекрыта. Людям нужен обход.
— Тогда спросим его, можно ли передать маршрут. И участкового спросим, безопасен ли он для остальных.
— Мы уже по нему идём.
— Мы идём вдвоём и знаем, где не сворачивать. В чате прочитают половину и поведут туда тележку.
Николай Фомич всё слышал. Он разрешил передать лишь точку начала насыпи и попросил не называть путь безопасным, пока его не осмотрят. Моё голосовое сообщение сократилось до одной фразы: проезд закрыт, пеший проход проверяется.
— Стало менее полезно, — заметила я.
— Зато правда, — ответила Олеся.
Ивы начинались за бетонным столбиком. Синяя линия на карте изгибалась так же, и я решила, что мы нашли край протока.
— Совпало, — сказала я. — Линия идёт к K.
Олеся посмотрела сперва на ивы, потом на мой экран. Копию кальки она развернула рядом.
— Мы нашли деревья и старую дорогу.
— Изгиб тот же.
— Значит, можно проверять дальше. Проток пока не найден.
Я убрала телефон. Поправки Олеси раздражали, но после них следующий шаг хотя бы не проваливался.
У сломанной ивы насыпь пересекала глубокую канаву. Под ней темнело бетонное кольцо. Вход в трубу почти закрывала земля, среди веток застряла пластиковая бутылка. Вода сочилась через узкую щель и уходила под дорогу.
Мы сняли трубу с насыпи и отметили координаты. Пластина с номером исчезла; прямоугольный след на бетоне не помог прочесть цифры.
— Теперь проток найден? — спросила я.
— Труба найдена.
— Ты сегодня очень щедра на существительные.
— Они не обещают лишнего.
Я отправила Николаю Фомичу общий снимок и крупный план. Он узнал трубу по сколотому краю, но тоже не назвал её работающей. Земля могла перекрывать ход дальше. Для проверки требовалось осмотреть выход со стороны K.
За трубой насыпь поднималась вдоль низины и ив. Один бетонный вход ещё не доказывал, куда вода идёт дальше.
Анфиса встретила нас у крайнего дома в куртке с пришитым карманом другого цвета. Она посмотрела на наши грязные подошвы и не спросила, нашли ли мы дорогу.
— Через насыпь пришли?
— Через неё, — ответила Олеся. — Машину оставили у магазина.
— Правильно. Здесь сейчас проезжают только те, кто заранее договорился с трактором.
По дороге Анфиса показала выход воды к огородам. Говорить о жителях повела домой, за закрытую дверь.
В доме топилась печь. Возле неё стоял стол, на котором лежала жестяная коробка из-под печенья. Анфиса сняла крышку, достала исписанный лист и положила его обратно. Я успела увидеть фамилии и номера домов.
— Список у меня есть, — сказала она. — Вам я его не отдам.
— Нам нужны сведения для сверки с паводковой ведомостью.
— Вот и сверяйте ведомость с ведомостью. Людей туда не втягивайте.
Олеся сняла куртку. Я осталась в своей.
— В N из списка пропали четыре жилых дома, — сказала я. — Здесь может быть то же самое. Если вода поднимется, район должен знать, кому сообщать.
— Район уже знал один раз, — ответила Анфиса. — Три года назад мы дали им имена для подвоза воды. Потом к женщине на старом берегу приехали проверять, почему она живёт в доме, который в бумагах назван хозяйственной постройкой. Воду привезли дважды, а письма о выселении шли всё лето.
— Сейчас другая причина.
— Бумага тоже будет другая. Фамилия останется та же.
Она поставила жестяную коробку на лист. В этой комнате имена охраняли лучше печенья.
Я объяснила, что полный список можно передать только спасателям. Анфиса спросила, могу ли я гарантировать, что копия не попадёт в земельный отдел. Гарантировать это я не могла.
Залитая дорога опять казалась мне основанием получить сведения до того, как люди решат их дать.
— Тогда список остаётся здесь.
— Без имён мы не сможем проверить, все ли получили предупреждение.
— Я смогу. Это моя деревня.
Я напомнила о воде: дорога залита, старого берега на официальной карте почти нет.
Анфиса не сдвинула коробку. Олеся села за стол и попросила три чистых листа. Анфиса подала их ей, хотя у меня в папке лежали готовые бланки.
На первом Олеся написала: «Для деревни». Этот лист должен был храниться у Анфисы. На втором оставила место лишь для сведений, которые люди разрешат передать тем, кто организует выезд. Третий предназначался для публикации и районной сверки: без фамилий и точных примет человека.

