Десять заповедей Вендетты

Странно, я всегда знал, что смерть именно так и выглядит. Но сейчас эта мысль впервые показалась мне неприятной. Я медленно поднял глаза. За окном окончательно стемнело. В стекле отражался только я сам: высокая фигура в тёмном пальто, спокойное лицо и неподвижный взгляд. Я смотрел на своё отражение несколько секунд.

Потом вдруг вспомнил слова дона.

«Что останется после тебя?»

Вопрос снова прозвучал в голове. И на этот раз я не смог отмахнуться от него так легко. Что действительно остаётся? Имя? Деньги? Страх, который ты внушал другим? Или несколько воспоминаний в чужих головах, которые исчезнут вместе с теми, кто их хранит?

Я не знал. И впервые за долгое время это незнание не казалось мне чем-то незначительным. Оно было похоже на тёмную комнату, в которую я случайно заглянул и не увидел конца.

За спиной открылась дверь. Я не обернулся. Послышался тихий женский голос:

— Синьор он умер.

Я медленно закрыл глаза. Будто длинного сигнала аппарата оказалось недостаточно. Через несколько секунд я снова открыл глаза.

— Я знаю, — спокойно ответил я.

Наступила тишина. Медсестра, кажется, ждала чего-то ещё. Наверное, вопросов или эмоций. Но мне нечего было сказать.

Я снова пошёл вперёд. За спиной осталась палата. Остался человек, которого боялись тысячи. Человек, способный, одним словом, изменить чужую судьбу. Теперь он больше ничего не мог изменить. И почему-то именно это казалось самым страшным. Не смерть. Не конец. А то, как быстро мир начинает жить дальше...

***

Его тело было покрыто свинцом, когда тот лежал в холодном, деревянном гробу. Его тело обрамляла белая ткань — шёлк. Несколько упругих парней в черных смокингах копали яму. Все люди, собравшиеся здесь — провожают крестного отца в далёкий путь. Девушки рыдают, а парни держат ладони за спинами в замке. Все они понимают, что через несколько часов начнётся кровавая баня. Все здесь присутствующие жаждали этого дня, мне становится плохо. Людской эгоизм — самое ужасное, что могло пожинать общество на протяжении нескольких веков. Впрочем, не мне судить.

Мои парни стояли чуть поодаль и о чем—то бурно переговаривались. Я повернулся к ним, хоть тут, никто не выказывает должного уважения к покойному, пусть хотя бы замолкнут.

— Помолчите, давайте проведём его в путь, а после говорите.

Парни переглянулись, и уставились мне за спину: краем глаза увидел худую девушку в черном, она стремительно направлялась ко мне. Я обернулся, её взгляд излучал ярость и жажду убийства. Не успев спросить, что случилось, я получаю смачную пощёчину, моя голова инстинктивно поворачивается в сторону. Потираю ладонью горящее место удара и с ухмылкой спрашиваю:

— Что—то случилось, мадам?

— Ты! — вырывается у неё громким писком. — Какого черта! — она тычет мне в лицо экран телефона, я моргаю и беру её телефон: несколько минут назад вышла статья о гибели крестного отца и о секретном завещании, раскрытым его советником. Содержание статьи было по минимуму коротким: «Консильери недавно почившего дона Альберто Морелли раскрыл его тайное завещание, которое по данным он хранил в тайнике около десяти лет. Так же консильери сообщает, что все права наследования по праву получает его «приёмный» сын Риина Сальваторе. И что сам консильери покидает пост и отходит от дел, по причине гибели лучшего друга и по совместительству дона».

Тут я знатно офигел, недавно шёл разговор о делёжки наследства между родственниками. Кажется причём тут я? Что этому старику в голову не взбредёт лишь бы не отдавать наследство в лапы семьи. Я тяжело выдохнул, отдал телефон и ответил:

— Ничем не могу помочь, завещание так завещание. — мой голос предательски похолодел, стал более отчуждённым, словно я был уверен, что все достанется именно мне.

Подойдя ближе к безжизненному телу Альберто, я взял его за руку:

— Я не просил, но я изменю все. Возьму на себя ответственность. — я ещё чуть—чуть постоял возле гроба и покинул их. Направился в поместье. Собрав парней, я оставил заместителя и ещё парочку ребятам там. Мы гнали, превышая скорость. Спустя несколько лет безостановочного вождения я добился нужных результатов. Я выжимал из белого тонированного Гелендвагена всю мощность, которая тихо таится под капотом и выжидает своей минутки славы. Примерно через несколько минут мы добрались. Паркуя машины на стоянке, я быстро выскальзываю с водительского сиденья и подбегаю к лестнице ведущей к особняку. Все двадцать пять с половиной гектаров были сожжены дотла в том числе и поместье. Мои пальцы тряслись, а в голову закрадывались самые плохие мысли. Я судорожно нащупал телефон в кармане брюк и принялся звонить Диего. Он быстро взял трубку:

— Что такое? — его панический голос заставил меня пошатнутся, и более-менее угомонил мои эмоции.

— Говори, что? — хрипло произнёс я, сглатывая после каждого слова.

— Рафаэль планирует убить сына. Он увидел статью о Альберто, думаю Вероне предаст вас и сбежит к Рафаэлю. Да и Ригель, этот сукин сын! Жену убил на глазах у детей. — в голосе Диего в этот момент не было не какой подростковой лёгкости. Сейчас его голос был пропитан чёрствостью и безразличием. — Я убью этих мразей.

— Я понял. Вероне сжёг поместье, я так и предполагал. В ближайшее время наведаюсь на следующее собрание глав. Видел статью? Хах. — из моего рта вырвался сдавленный смешок. — Теперь, в моих руках бомба. Бомба что не пощадит ни одного из наших.

— Получается, я могу стать уже советником? — в трубке раздался смех. Сдавленный, наигранный и усталый. Будто смеётся не парень, а мужчина что окреп под влиянием жажды власти.

— Ты прав. Через несколько часов, я отправлю тебе документы, можешь уже сейчас приступать к работе il mio fidato consulente e capo part-time dell'azienda. Benvenuto nella nostra famiglia criminale Francesco Skianove. Mi liberero ' di lui in prigione e tu prenderai le sue sembianze e gestirai la compagnia. Ci vediamo. — я отключился и посмотрел в сторону парней. Что стояли поодаль, смотря на меня.

— Дон —начал один из парней. И сразу же замолчал, будто боится, что скажет лишнее.

— dimene.

— Вы сделали его новым консильери? — голос парня подрагивал.

— Sì.

— Понял. Что будете делать с поместьем? —спросил уже другой парень, подходя ближе ко мне. Эти два гомункула были моими самыми верными служителями за все моё прибывание в этом поместье, и в целом на этих землях. Я дорожу ими, они моя семья.

— Найдём новое, сейчас важно разобраться с предателями. — ответил я с итальянский акцентом. Сел в машину и вдавил по газам. Парни остались у горящего особняка.

— Ц. Ну и что с ним делать? — спросил шатен. Смотря в след белому тонированному бункеру, он повернулся к другу: — Он же всех там убьёт.

Белокурый парень, с довольной ухмылкой снова поворачивается к особняку и несколько секунд смотрит на него, а после переводит взгляд на напарника: — Ну, а мы на что? Подберём и уберём. Ты будто первый раз.

Шатен тяжело вздохнул и оперся о капот черного лексуса. Его лицо истончало тяжесть и необычайную радость в глазах. Он продолжил: — Ну да, мы же это, семья. Только мы вот как родители, всегда подчищаем зад нашему несносному мальцу.

Тот фыркнул:

— Господи, ты как что ляпнешь. Мы выросли с ним, конечно, мы семья.

Парни сели в машину, завели зверя и последовали следом за своим главой. Оставляя за собой кровь чужаков и искры горящего поместья бывшей семьи «Сальваторе». Их месть начинается, оборачиваясь для нескольких городов посмертной песнью, криками виновных и адской жаждой убийства.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Эпизод второй

НОЭЛЬ ИДАЛЬГО

У каждого хорошего мальчика

есть секрет. Мой пахнет

бензином и появляется только

по ночам

ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ УЗНАЕТ, ГДЕ Я СЕЙЧАС НАХОЖУСЬ, мне придётся многое объяснять: два часа ночи, заброшенная промзона. Через несколько минут — старт нелегальной гонки и я не хочу быть нигде больше.

Я захлопнул дверь машины и медленно огляделся, будто проверял, на месте ли все это. Крики, тяжёлый бас, дым над асфальтом. Лучи фар вспарывают темноту, выхватывая лица и силуэты машин. Где-то рядом рявкнул двигатель, и вибрация отозвалась под рёбрами. От этого внутри что-то всегда просыпалось, и именно это настораживало. Потому что, когда заводятся моторы, все остальное отступает.

Есть только ты – машина, и дорога. Здесь меня знали как «хека». Но никто не видел, каким я становлюсь рядом с этим рёвом и запахом жжёной резины. Будто все лишнее наконец отпадает, а потом приходится возвращаться, поэтому я никому не рассказывал.

— Опять пришёл, да?

Я обернулся, и чуть не подпрыгнул — Себастьян. Рыжий, небритый, вечно с ужасающей улыбой, не дай увидеть такое ночью. Сразу в макушку прилетит, даже объясняться не будут. Интересно, есть ли у него дом или он тут постоянно обитает?

— А ты, смотрю, все ещё на посту. Побрейся чувак, ты что живёшь здесь?

— Кто-то же должен следить, чтобы вы не разнесли это место. Я красавчик, думаю вот бороду отрастить и в косичку заплести.

— Не подходи ко мне при свете ночи, испугаюсь и убью ненароком.

Себастьян проигнорировал мой упрёк и закатил глаза, обходя машину вокруг. Наклонился и осмотрел пороги: видно, что—то искал.

— Она опять выглядит так, будто ищет неприятности.

Я улыбнулся. Мы с ней связанны — она в беде, и я хвостиком. Чёрная, низкая, хищная. Мой японский «монстр дорог».1 Она выглядела так, будто была создана именно для этой ночи и гонок, для меня.

— Твои вообще знают, где ты пропадаешь? – поинтересовался Себастьян. Теперь его персона решила и меня взглядом удостоить.

— Как обычно, ты же знаешь. Если я им скажу они из меня коврик в гараж Теджа организуют.

— Я недавно Доминика видел, к Бренди заезжал. Кажется, Дом что—то скрывает.

Смотрел на него в упор пока тот говорил, мой взгляд снова упал на мою малышку. Мне часто стало казаться, что Дом какой—то отстранённый, будто пытается скрыть какой—то секрет. Себа покосился на меня.

—Ты же не? — уточняет он.

— Пока нет.

Он покачал головой. Я вздыхаю, боже, вот и надо было ляпнуть такое.

— Когда-нибудь это плохо кончится.

— Но не сегодня. Гонку нужно выиграть.

Мы оба рассмеялись, но в глубине души — где-то на затворках, я начал сомневаться.

Машины продолжали съезжаться. С каждой новой парой фар пульс становился быстр её. Адреналин уже растекался по крови, горячий и нетерпеливый. Я ещё не сидел за рулём, но гонка уже началась внутри меня. Кто-то хлопнул меня по плечу. Леон, огромный, лысый. Тоже блин, они вообще смотрят кого нанимают? Тут же они Годзиллы!

— Ну что, опять собираешься испортить мне вечер со своей малышкой?

— Это зависит от того, насколько ты готов зайти.

Он хмыкнул.

— Люблю самоуверенных.

— Тогда тебе сегодня повезло, зайчик.

Мы рассмеялись, Себастьян тяжело вздохнул и подошёл к нам. Через несколько минут я услышал, как мой телефон завибрировал. Посмотрел на экран, замер, и все-таки ответил.

— Да?

— Ты сейчас где?

— Там, где тихо, — отозвался я.

Тишина.

— Странно. У тебя обычно другое «тихо».

Я улыбнулся, но он этого не увидит. Никогда.

— Ты хорошо меня изучил.

— Достаточно, чтобы не поверить.

Черт.

— А ты зачем спрашиваешь?

Я поднял взгляд: огни, дым, ночь. Ночь была густой и тёплой, почти живой.

— Просто не спится, — соврал хека, обводя территорию скучающим взглядом.

Снова тишина.

— Тогда постарайся не делать того, из-за чего потом мне придётся разгребать, окей?

Я посмотрел на стартовую линию. Себастьян уже махал мне: пора.

— Ок.

Я сбросил вызов, экран погас, сунул телефон в карман. Сел за руль, дверь захлопнулась. Мир остался снаружи: только дыхание, приборная панель. Пальцы сжали руль, сердце ударило сильнее.

Ещё.

Ещё.

Взревел один мотор, второй, третий. Воздух задрожал, страх ещё был здесь. Но что-то другое уже держало меня за горло. Тёмная дорога впереди, ночь раскрывает пасть. Я опустил руку на коробку передач.

Флаг поднялся.

не то время

Хотел бы я увидеть, что будет дальше. Ноэль мечтательно вздыхал, витая в мыслях. Но его мечты бесцеремонно оканчивались на моменте: когда он в очередной раз опаздывал на тренировку. Ему нравилось участвовать в движении, смести адреналина и скорости.

Вечер опустился на Марсель лениво и жарко, даже ночью город не хотел остывать. Мы сидели на крыше гаража Теджа, как сидели сотни раз до этого. Вокруг валялись пустые бутылки лимонада, пачки чипсов и наши спортивные сумки. Почему сумки оказались здесь, никто не знает. Вообще, это наша особенность. Мы всегда таскаем вещи с собой, а потом удивляемся, на кой черт мы вообще их таскаем с собой.

Я лежал на спине и смотрел на небо, Джэш сидел на раскладном стуле, который скрипел каждый раз, когда он двигался. Тедж развалился прямо на крыше, подложив руки под голову. Анж и Джэш спорили уже минут двадцать. О чем? Да кто их знает. Они могли начать спорить о девчонках и закончить спором о смысле жизни.

— Да брось, Ноэль через пару лет в сборной будет, это как дважды два! — Джэш хлопнул меня по плечу так, что я чуть не кувыркнулся с края крыши гаража.

— Ага, а сначала у него корона на башке вырастет размером с хоккейную шайбу, — фыркнул Тедж, поправляя кепку, которую чуть не унесло ветром с этой самой крыши.

— У меня уже корона, прикиньте! — я вскочил на невысокий бортик, раскинул руки, будто собирался взлететь, и заорал в сторону заката:

— Я звезда, я легенда, я э-э тот, кто вчера забыл коньки в раздевалке!

Парни заржали так, что, кажется, жестяная крыша под нами задрожала в такт. Джэш даже присел, будто боялся, что мы сейчас все вместе рухнем вниз.

— Никакой ты не звезда, ты просто мастер терять вещи, — ухмыльнулся Тедж.

— Есть у меня звёздная болезнь, есть! Просто она в ремиссии, — парировал я, спрыгивая обратно на крышу. — Сегодня тихая фаза.

— Ну-ка, докажи, что ты больной, — прищурился Тедж. — Сделай что-нибудь звёздное. Автограф на куске рубероида, что ли.

— Лень, — махнул я рукой. — Звёздные люди не напрягаются. Это их фанаты бегают и суетятся.

Снова хохот, и я снова плюхаюсь на тёплый рубероид, закидываю ноги на какой-то старый ящик. Да ну их, этих клоунов. Спорить с ними — только нервы тратить. Но, чёрт возьми, именно такие вечера и спасают: когда ты на крыше гаража, ветер треплет волосы, внизу двор потихоньку темнеет, а на душе вдруг становится легко, будто кто-то невидимый взял и стёр все тревоги ластиком. С этими ребятами можно быть собой — даже если этот «собой» вечно что-то теряет, путает и несёт чушь.

— Ладно, шутки в сторону, — вдруг серьёзно сказал Тедж, ставя банку пива на край бортика — так осторожно, будто это хрустальный кубок. Звук получился подозрительно громким, будто он специально тишину нарушал. — А если по-честному: какие у тебя планы? Не «хочу забить тысячу голов», а реально. Что там у тебя в голове творится?

Я замер, глядя куда-то вдаль, где над соседними крышами уже зажигались первые огни. Вот же ж Почему именно он вечно лезет туда, куда не надо? Все вокруг как будто уже расписали моё будущее маркёром на стене: хоккей, контракты, слава, бабки — и точка. А у меня там, в голове, ещё куча всякого барахла валяется. Например, мысль: «Хочу, чтобы адреналин не только на льду был, а вообще — чтобы жизнь не превращалась в рутину, где ты просто выполняешь пункты из списка».

И ещё одна мысль, которую я вообще никому не озвучиваю, потому что звучит как сопливый бред: в день, когда мамы не стало, я каждый раз хожу к её надгробию и покупаю хризантемы. И каждый раз думаю: «Ну возьми хоть розы, хоть тюльпаны, хоть кактус в горшке — разнообразь уже скорбь!» Но нет. Хризантемы. Прилипчивее, чем жвачка к подошве. Как будто если поменяю цветы — значит, забуду что-то важное.

— Хочу играть, — буркнул я, чтобы хоть что-то сказать и сбить этот слишком серьёзный настрой.

— Это мы и так знаем, — спокойно кивнул Тедж.

— Хочу выиграть что-нибудь большое, — добавил я, будто сам себя уговаривал, что это не пустые слова.

— Тоже не новость, — хмыкнул Джэш, но без издёвки, скорее, как констатация факта.

— Ещё хочу дом купить, — выпалил я неожиданно даже для себя.

В воздухе повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то внизу лает соседский пёс и как ветер шуршит по шиферу. Даже Джэш перестал раскачиваться на ящике — а это, между прочим, его любимое занятие.

— Дом? — переспросил Тедж, будто я сказал, что планирую полететь на Луну на самодельном ракете.

— Большой, — кивнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается от собственной смелости. — Чтобы там всем места хватило. Чтобы вы, придурки, жили где-нибудь неподалёку. Ну, чтобы не теряться, не забывать друг друга в этой суете.

На пару секунд все застыли, как в стоп-кадре. Потом Тедж нахмурился, будто пытался решить сложнейшую математическую задачу.

— Слушай, это сейчас было трогательно, что ли? — осторожно протянул он.

— Заткнись, — рявкнул я, но голос предательски дрогнул.

— Да нет, серьёзно, — не унимался Тедж, но в глазах у него уже плясали смешинки. — Это почти мило. Почти как котёнок, который пытается казаться грозным.

— Если ты сейчас скажешь «мяу», я тебя столкну с крыши, — пригрозил я, пряча смущение за напускной злостью.

— Не-не, я молчу, — поднял руки Тедж. — Просто это круто, братан. Правда.

Я отвернулся, делая вид, что очень внимательно изучаю ржавый болт на краю крыши — будто там зашифрована карта сокровищ. А на самом деле просто не хотел, чтобы они видели, как эти слова вдруг стали для меня важнее, чем все титулы и кубки вместе взятые. Джэш тихонько подвинулся ко мне и молча положил руку на плечо. Тедж снова взял банку, сделал глоток и тихо сказал:

— Значит, будем копить на этот дом. Сначала на гараж побольше, потом на дом. Шаг за шагом.

И мне вдруг стало так спокойно, будто весь этот огромный, шумный мир на секунду замер и дал мне просто посидеть на крыше гаража рядом с теми, кто тебя понимает — даже когда ты несёшь полную чушь.

Он засмеялся, запрокинув голову так, что кепка чуть не улетела с крыши.

— Ноэль, ты как золотистый ретривер, — выдохнул он, вытирая выступившие от хохота слёзы. — Добрый, счастливый и ну, знаешь, иногда делаешь такие вещи, что хочется одновременно обнять и по голове погладить: типа «ну какой же ты славный дурашка».

— Кто?! — я аж приподнялся на локте, будто меня не ретривером обозвали, а в чём-то серьёзном обвинили.

— Ретривер! — повторил Тедж, снова прыснув. — Ну, собака такая. Уши висят, глаза честные, а сам вечно в какую-нибудь историю влипаешь.

— Иди в баню, — буркнул я, но уголок рта всё равно предательски дёрнулся. Спорить с ним, когда он вот так ржёт, вообще бесполезно. Парни снова заржали — да так, что Джэш даже схватился за живот и сполз чуть ниже по скату крыши, будто боялся, что от смеха свалится.

— Да пошли они, — пробормотал я себе под нос, отворачиваясь. И уставился на звёзды — они тут, наверху, казались ближе, будто можно было руку протянуть и стряхнуть парочку себе в карман.

На самом деле я сказал правду — мне хотелось всего этого: играть, побеждать, держать кубок так, чтобы руки дрожали от тяжести, и чтобы мои люди стояли рядом, орали, толкались, хлопали по плечам. Какой смысл становиться счастливым одному?

Никакого.

Счастье — оно как тепло от костра: если стоишь один — мёрзнешь, а если в куче, плечом к плечу, то даже ветер не страшен.

Джэш вдруг резко сел, будто его током дёрнуло.

— Кстати, через несколько дней у тебя день рождения, — выпалил он, как будто это была какая-то срочная новость. Я застонал — длинно, протяжно, почти как сирена.

— Опять, — простонал я.

— Что значит «опять»? Он раз в году бывает, — Джэш смотрел на меня с таким видом, будто я только что заявил, что дважды два — пять.

— И каждый год это происходит неожиданно, — огрызнулся я. — Вот серьёзно. Вроде только вчера задувал свечи, а сегодня уже опять надо.

— Ноэль, тебе скоро восемнадцать! — занудно протянул Тедж, словно читал мне лекцию. Анж молча кивнул ему в поддержку, будто они заранее договорились играть в «строгого и ещё строже».

— Я знаю, — буркнул я.

— Ты официально взрослый, — продолжал Тедж.

— Не чувствую, — честно признался я. Внутри вообще ничего не щёлкало: ни «вау, я взрослый», ни «теперь я всё могу». Просто ещё один год сверху лёг, как свитер, который великоват.

— Потому что ты ребёнок, — спокойно констатировал Тедж.

— И ладно! — отмахнулся я, будто это вообще не имело значения.

Тедж усмехнулся, чуть прищурившись.

— Честно говоря, ты иногда ведёшь себя лет на четырнадцать, — признался он, но без злости, скорее, как факт, который все знают, но вслух не произносят.

— А ты иногда как пенсионер, — парировал я. — Сидишь, вздыхаешь, про «ответственность» бормочешь

— Мне двадцать, — фыркнул Тедж.

— Вот именно! — ткнул я пальцем в воздух. — Двадцать — а уже такой серьёзный, будто тебе пенсию оформлять пора.

Он показал мне средний палец — без злобы, просто по-дружески, как часть привычного ритуала. Я засмеялся, сам не ожидая, что это меня так рассмешит. Потом сел, подтянув колени к груди, и снова посмотрел на друзей.

Почему-то в тот момент я вдруг подумал, что запомню этот вечер. Не знаю почему — просто мысль пришла, чёткая и спокойная, будто кто-то внутри меня тихо сказал: «Смотри внимательнее. Запомни, как они сейчас выглядят: Джэш, который всё ещё пытается отдышаться после смеха, Тедж с этой его полуулыбкой, Анж, который сидит чуть в стороне, но всё равно здесь, с нами. Запомни этот ветер, этот запах гаража и старого рубероида, эти звёзды, которые кажутся такими близкими». Такие мысли иногда приходят внезапно — будто кто-то нажимает невидимую кнопку «сохранить».

Заснули мы почти под утро. Точнее, заснули все, кроме меня. Парни повалились прямо на крыше, кто как: Джэш свернулся калачиком, Тедж раскинулся звездой, будто хотел обнять весь мир, Анж подложил под голову рюкзак и сразу засопел. А я ещё долго лежал, глядя в небо, где звёзды потихоньку тускнели, уступая место серому предрассветному свету.

Ветер стих, и тишина стала такой густой, что в ней можно было услышать, как где-то внизу просыпается город: скрипнула дверь, проехала одинокая машина, закричала чайка. Я закрыл глаза, но перед ними всё ещё стояли лица друзей, их улыбки, их смех. И я подумал: пусть восемнадцать или хоть сто — пока они рядом, я не один. А значит, всё будет нормально.

Потом я всё-таки закрыл глаза. И уснул.

***

Марсель находится далеко от Парижа, поэтому в Париж мы выбираемся довольно-таки редко, и то только для того, чтобы съездить на матчи. Да, девчонки — это второе, зачем мы ездим с парнями в Париж. Марсель беден, и красоток тут мало А вкусной еды и тренировок много! Вот засада, я в который раз опаздываю на треню. Чтоб вас!

Я подрываюсь с кровати так резко, что на секунду темнеет в глазах. Отлично. Если однажды я умру, то, скор её всего, именно так — опаздывая на тренировку и пытаясь одновременно натянуть штаны и не врезаться в дверной косяк. Быстро напяливаю спортивки, хватаю первую попавшуюся футболку и несусь в ванную. По пути чуть не наступаю на пустую бутылку из-под воды. Или это вчера был сок? Неважно, смотрю на себя в зеркало. М-да. Волосы торчат в разные стороны, лицо помятое, глаза сонные – красавец. Именно таким будущие звезды мирового хоккея и должны выглядеть. Я быстро умываюсь, приглаживаю волосы рукой, понимаю, что сделал только хуже, и машу на это дело рукой. Не на свидание же иду. Хотя если подумать, вдруг сегодня на стадионе будут какие-нибудь симпатичные журналистки?

Нет.

Франсуа меня раньше убьёт, чем я успею кого-нибудь очаровать. Я вылетаю из квартиры со скоростью света, перепрыгивая через две ступеньки сразу. На улице уже вовсю светит солнце, и воздух обещает жаркий день – прекрасно. Значит, мы будем бегать — очень много бегать. Я прыгаю на водительское сиденье, завожу мотор и выезжаю с парковки. Улицы почти пустые — понедельник же. Нормальные люди сейчас только едут на работу. А я уже мысленно слышу голос Франсуа.

«Ноэль, ещё одно опоздание — и будешь бегать дополнительные круги.»

Интересно, если человек постоянно бегает дополнительные круги, считается ли это уже отдельным видом спорта? Я прибавляю скорость и откидываюсь на сиденье. Мои планы на сегодняшний день были предельно просты: пережить тренировку, сходить в качалку, потом купить огромное мороженое и сидеть возле бассейна, наслаждаясь жизнью. Через несколько минут я заезжаю на крытую парковку стадиона и паркуюсь на своём месте у стены. Да, место у меня хорош её. Нет, не потому что я какой-то там особенный. Просто однажды я случайно занял его, а потом решил, что теперь оно моё. Логично — я выхожу из машины, забрасываю сумку на плечо и направляюсь к зданию стадиона. Запах свежескошенной травы доносится даже отсюда. Вот за что я люблю это место, стоит только почувствовать этот запах, и внутри будто что-то щелкает. Сразу понимаешь, зачем просыпаешься по утрам. Черт, черт. Я ещё раз посмотрел на часы, словно надеялся, что они внезапно передумают и покажут другое время. Не передумали, вот ведь предатели.