Десять заповедей Вендетты

Открываю дверь машины, швыряю сумку на заднее сиденье. Забавно: самые дорогие вещи в этом городе часто прячутся в самых грязных местах. Ночной воздух липнет к коже, пахнет пылью, бензином и чем-то прогорклым, будто сам город устал и выдохся. Со стороны Стрипа неон окрашивает низкие облака в болезненно-розовый цвет, вдалеке воет сирена, где-то за квартал хлопает дверь — и снова всё тонет в густой темноте.

Я глубоко вдыхаю. Азарт всё ещё гуляет внутри, прокатывается по груди горячими волнами, заставляет кровь бежать быстрее. После победы мир всегда кажется чуть ярче, а опасность — чуть привлекательнее. Как будто ты на секунду становишься неуязвимым.

Только я знаю, что эта неуязвимость — иллюзия. Но сегодня мне хочется в неё верить.

Хлопок двери – тишина. Я замираю, пальцы остаются на ручке двери. Даже этот район обычно шумит. Где-то орёт музыка, кто-то ругается, проезжают машины, лают собаки. Сейчас — ничего. Даже мигающий фонарь над парковкой вдруг начинает гореть ровно. Поднимаю взгляд — черный седан через дорогу. Двигатель работает: его низкое урчание едва слышно. Фары выключены, стекла тонированные, и в них отражается дрожащий свет вывески напротив. Ну, конечно. Сажусь за руль, но не завожу машину – седан стоит, я жду. Несколько секунд растягиваются неприятно долго, потом открывается задняя дверь. Из машины выходит мужчина в сером костюме. Я сканирую его взглядом, и отвечаю, он тут не просто так. Ему что-то надо, но, если он идёт ко мне, что ему надо? Я могу только драться. Он идёт неторопливо, и я почему-то замечаю, что подошвы его ботинок тоже сухие, хотя возле бордюра уже час как стоит лужа, он подходит к окну. Я опускаю стекло на несколько сантиметров.

— Поздравляю с победой.

Голос ровный.

— Приятно, когда за мной следят.

Он не отвечает.

— Вы много поставили сегодня.

— Хватило.

Его взгляд скользит на сумку — потом снова на меня. Если бы я его знал, а я его не знаю, — и в этомто и проблема. Что я, мать его, не знаю, кто это, а он уже чегото хочет!

— Вы ведь сюда не просто так, уже долгое время ходите. Вы ведь знаете, что это за место?

Улыбка медленно сползает с моего лица, мои пальцы крепче сжимают руль.

— Допустим.

Он выдерживает паузу: где-то вдалеке снова воет сирена и почти сразу обрывается.

— Тогда вы опоздали.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я пытаюсь понять, кто он. Неужели ещё какие-то бандиты положили глаз на мою золотую жилу? Не парни, вы не с теми связались, парни, что родом из Вегаса проворнее тех, кто живёт тут со времён моего поступления в школу. Я тут каждый обсосанный угол собакой знаю. Сам ходил проверял!

— Кто вы?

Он достаёт из кармана визитку. На карточке всего два слова: «Эдгар Кроу», и номер телефона. Его имя ничего мне не говорит. Но почему-то именно в этот момент я замечаю ещё одну деталь: водитель седана не шевелится, а на его воротнике есть капля крови. Да бросьте, убьёт меня, серьёзно? Это что за типы хотят это место, что даже убивают своих — жуть! Он держит карточку двумя пальцами, но не отпускает сразу.

— Если хотите получить своё, перестаньте делать ставки.

Я поднимаю глаза.

— А если продолжу?

Он впервые улыбается, и наконец отпускает визитку.

— Тогда этот номер вам уже не понадобится.

Он разворачивается и уходит. Когда дверь седана закрывается, фонарь над парковкой снова начинает мигать. На мгновение вспыхивают красные стоп-сигналы и гаснут. Седан исчезает за углом. Я несколько секунд сижу неподвижно: визитка лежит на ладони, тонкий кусок картона почему-то кажется тяжёлым. Потом медленно выдыхаю и завожу двигатель.

дорога в новую лигу

Я кручусь на стуле в кабинете Диего, и от вида за окном слегка кружится голова: стеклянные вышки упираются в небо, а горизонт обрывается, гдето на уровне соседнего небоскрёба. Боже, это здание такое стеклянное, будто его собрали из отражений чужих амбиций. Никогда бы не подумал, что парень, с которым мы когдато копались в масле по локоть в какомто гараже на окраине, доберётся до такого. Бред.

Дверь резко распахивается — Диего влетает, будто за ним гонится сам дьявол. Его шаги грохочут так, что, наверное, ассистентка в приёмной вздрагивает и крепче прижимает к уху трубку.

— Блять, как я ненавижу их! — рычит он, голос срывается на хрип, и он почти падает в кресло у входа, будто ноги больше не держат.

Я ещё раз проворачиваюсь на кресле, потом опираюсь локтями на его стол. На лице у меня сейчас, наверное, та самая смесь безумия и ехидства, которую я сам терпеть не могу, но сегодня она почемуто кажется самой подходящей маской.

— Кого? — выдаю спокойно, хотя внутри всё поджимается: видеть Диего таким — это как смотреть на двигатель, который вотвот взорвётся.

Он резко хватается за грудь, делает глубокий, рваный вдох, будто пытается удержать себя на краю.

— Ты в своём уме?! — рявкает он, и в этом крике столько усталости, что он звучит почти как стон.

— Был в своём уме — не делал бы такое, — пожимаю плечами. — С этой придурковатой гаражной компанией ещё не таким станешь. Я ещё в стадии процесса. Хах.

Диего откидывается на спинку кресла, закидывает ноги на журнальный столик, руки раскидывает по подлокотникам, будто хочет занять собой всё пространство, чтобы не дать пустоте подобраться ближе. Видно, что он выжат до дна. А кому сейчас легко?

Я ещё немного кручусь в его шикарном кресле, потом поднимаюсь и плюхаюсь в кресло напротив. Тяжёлый выдох сам вырывается из груди.

— Скоро у Ноэля день рождения. Ты будешь?

— Думаю, да. Через неделю прилечу в Марсель, — отвечает он, не глядя на меня, словно разглядывает чтото очень важное в узоре на столешнице.

Мы оба смотрим друг на друга, и в этой тишине, между нами, будто пробегает ток. Ищем в глазах друг у друга хоть чтото знакомое: старые эмоции, прежние мысли, тихое эхо того времени, когда всё было проще.

— Зачем ты здесь? — спрашивает Диего вдруг жёстко, хриплым басом, будто сбрасывает с себя усталость и снова становится тем самым расчётливым хищником, каким его теперь знают в деловых кругах.

— Мне нужны машины для аукциона. Вот и заскочил к тебе. А я смотрю, ты из гаражного техника в итальянскую мафию зарегистрировался, — я усмехаюсь, но в этой усмешке нет злобы — скорее, горькое восхищение.

Диего натянуто вздыхает, проводит ладонью по лицу, будто стирая с себя маску ярости, и наконец поднимает на меня взгляд. В нём мелькает чтото, что я помню ещё с тех времён: тень того самого голодного парня, который хотел всего и сразу.

— Не мафия, — тихо, почти про себя, произносит он, и голос его вдруг становится тише, ровнее. — Просто правила такие. Все ради Ноэля. Доминик уже потерял мать, нужно не допустить и смерть Ноэля.

— Ты хочешь сказать, все из—за мафии? — я пристально сверлю его взглядом.

—Да. Хорошо, что ты понимаешь. — тихо, почти без интонации, произносит он. И тут же добавляет, чуть быстрее, будто боится, что я не дам ему договорить:

— Это не то, что я выбирал. Это то, во что всё вылилось. Сначала я просто хотел, чтобы у нас был свой угол, чтобы никто не мог прийти и забрать последнее. Потом оказалось, что угол без защиты — это не угол, а ловушка. А потом потом в эту ловушку чуть не угодил Ноэль.

Он делает паузу, сглатывает, и я вижу, как напрягается кадык.

— Доминик потерял мать, — повторяет он, и голос у него чуть садится. — А Ноэль он ещё мальчишка. Да, дерзкий, да, лезет везде, где не надо, но он не должен платить за отца долги. За наши ошибки. За то, что он однажды родился у не того отца, вырос без матери, а теперь он стал чей—то жертвой. И вот теперь эти проблемы дышат мне в затылок.

Я медленно выпрямляюсь, убираю локти со стола. Кресло тихо скрипит, и этот звук в тишине кабинета звучит почти как выстрел.

— Значит, вся эта твоя империя, — я обвожу взглядом кабинет, стекло, металл, идеальный порядок, который сейчас кажется мне не роскошью, а витриной, за которой прячется клетка, — это не про деньги. Это щит. Ты строишь эту паутину не ради власти. Ты её плетёшь, чтобы закрыть ими Ноэля.

Диего кивает. Один короткий кивок — и в нём столько тяжести, что мне вдруг становится не по себе.

— Именно. Паутина, которая держит не только меня, но и тех, кто рядом. Чем крепче узлы, тем меньше шансов, что ктото дотянется до него. Но узлы затягиваются и на мне тоже. Иногда я сам не понимаю, где заканчивается защита и начинается тюрьма.

Я опускаю взгляд на свои руки — грязные, в старых царапинах, с въевшимся под ногти маслом. Совсем не такие, как у него: у Диего теперь руки человека, который подписывает бумаги, а не крутит гайки. Но мы начинали одинаково. И это, наверное, единственное, что сейчас удерживает меня от того, чтобы просто встать и уйти, сказав, что это не моё дело.

— И что теперь? — спрашиваю я, поднимая глаза. — Ты думаешь, если будешь сидеть в этом стеклянном замке и раздавать приказы, они оставят Ноэля в покое?

— Нет, — он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Я не настолько наивен. Каждый контракт, каждый груз, каждая сделка — это ещё один человек, который не посмеет тронуть Ноэля, потому что знает: если он это сделает, я обрушу на него всё, что у меня есть.

Я хмыкаю, но уже не ехидно, а скорее задумчиво.

— Тяжёлый способ защищать брата.

— Другого не знаю, — просто отвечает он, и в этой простоте столько боли, что она царапает даже меня, того, кто всегда старался держаться в стороне. — И ещё — он снова замолкает, будто подбирая слова, которые могут всё испортить. — Не говори Ноэлю. Пожалуйста. Он и так всё время лезет на рожон, будто хочет доказать, что ему ничего не страшно. Если он узнает, что я делаю всё это ради него он либо начнёт винить себя, либо станет ещё безрассуднее. А мне нужно, чтобы он был осторожен. Хоть немного.

Я киваю. Не потому, что согласен с его методами, а потому, что понимаю: он делает то, что считает единственным возможным.

— Ладно, — говорю я, и мой голос звучит непривычно серьёзно. — Я заберу машины. Мне нужно будет сделать диагностику, и я с тобой. Но если ты начнёшь тонуть в этих своих узлах, Диего, ты скажешь мне. Не будешь делать вид, что всё под контролем, когда это не так. Договорились?

Он смотрит на меня долго, будто пытается прочитать чтото между строк, а потом коротко кивает:

— Договорились.

Диего откинулся на спинку кресла, но расслабленным он не выглядел: спина была прямой, как натянутая струна, а пальцы чуть постукивали по подлокотнику — единственный признак того, что внутри у него всё кипит.

— Спасибо, что не ушёл сразу, — тихо сказал он, не глядя на меня, будто если посмотрит прямо, я увижу в его глазах то, чего не должен видеть даже друг. — Я знаю, ты не любишь эту грязь. Но мне нужно было, чтобы ктото просто услышал и не стал читать мораль.

Я хмыкнул, но без насмешки.

— Морали не будет. Но и восторга тоже. Ты влез в такую кашу, Диего, где даже «спасибо» может звучать как приговор.

Он наконец поднял взгляд, и в нём мелькнуло чтото похожее на горькую улыбку.

— Знаю. Но у меня не было выбора. Я делаю это для того, чтобы Ноэль смог жить спокойно. Про то, чтобы Ноэль вообще мог выбирать, понимаешь?

Я хотел ответить, но не успел.

Дверь в кабинет не открылась — её буквально сорвало с петель. Она ударилась о стену с таким грохотом, что в приёмной за стеной ктото испуганно вскрикнул, а по стеклянной вставке побежали тонкие трещины, похожие на паутину.

И в проёме возник Риина Сальваторе — будто сама ярость решила принять человеческий облик. Он ворвался так, будто за ним гнались все демоны города, и останавливаться не собирался.

— Диего, мать твою! — рявкнул он, голос раскатился по комнате, как удар грома. — Ты вообще в курсе, что творится?! Турин уже не просто звонит — они прислали людей! Двое стоят у выхода со стоянки, ещё один крутится возле офиса Карло! У тебя что чаепитие?!

Диего не дёрнулся. Ни испуга, ни паники — только мгновенная, ледяная собранность, как у хищника, который слышит шаги охотника и понимает: пора перестать притворяться спящим.

— Сядь и говори нормально, — спокойно, но так, что в этом спокойствии слышалась сталь, приказал он.

Но Риина не сел. Он сделал два шага вперёд, нависая над столом, глаза у него горели бешеным огнём, а кулаки сжимались и разжимались, будто ему физически было трудно не ударить по чемунибудь.

— Нормально?! — прошипел он, и тут его взгляд скользнул по мне, зацепился, будто он только сейчас понял, что в комнате не двое. — А ты что тут делаешь? Сейчас не время для дружеских посиделок!

— Я здесь, — спокойно ответил я, не повышая голоса, потому что в таких разговорах крик только подливает масла в огонь, — потому что Диего мой друг. И если тут начинается заварушка, я хотя бы не дам ему стоять к ней спиной.

Риина фыркнул, но в этом фырканье не было настоящей злости — скорее, облегчение от того, что рядом есть ктото, кто не побежит.

— Заварушка?! — он почти рассмеялся, но смех вышел сухим и горьким. — Это не заварушка, паренёк. Это уже война! Турин не прощает, когда с ними играют, а мы с ними играли слишком долго. И они, мать твою настроены против!

Диего резко выпрямился, и вся его показная невозмутимость слетела, как тонкая маска.

— Никто не тронет тебя, угомонись. — процедил он сквозь зубы, и в этом голосе не было ни просьбы, ни надежды — только обещание, которое он был готов исполнить любой ценой.

Риина на секунду прикрыл глаза, будто пытался удержать внутри ту самую ярость, которая могла его погубить.

— Они уже трогают, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, и это было страшнее любого крика. — Они знают, что для меня это самое больное место. И они будут давить именно туда. Сегодня они стоят у стоянки. Завтра они будут у дверей её квартиры. И не факт, что они не зайдут!

Диего встал. Не резко, без пафоса, но каждое его движение теперь было отточенным, как у бойца перед схваткой.

— Значит, я не дам им шанса дойти до неё, — сказал он, и голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая твёрдость, что даже Риина невольно замолчал, прислушиваясь. — Позвони Карло. Пусть собирает людей, но тихо. Мы не дадим Турину повода нажать на курок. А я сам поеду к их старшему. Поговорим лицом к лицу.

Боже, да о чем вы?

— Ты с ума сошёл?! — Риина шагнул ближе, почти вплотную, и я видел, как у него дрожат пальцы от напряжения. — Один? Да они тебя там и оставят лежать!

— Не один, — Диего бросил короткий взгляд на меня.

Я не отвёл глаз. И не стал делать вид, что не понимаю, о чём речь. Вот же непруха.

— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин начинает медленно разливаться по венам, смешиваясь с тяжестью понимания: сейчас мы переступаем черту, после которой уже нельзя будет сказать «это не моё дело». — Я с тобой. Но без геройства. Договорились?

Диего коротко кивнул.

— Договорились.

Риина смотрел на нас по очереди, будто пытался понять, не сошли ли мы оба с ума. Потом резко выдохнул, провёл ладонью по лицу и, наконец, чуть опустил плечи, сбрасывая с себя эту дикую энергию.

— Тогда я беру стоянку и людей Карло, — решительно сказал он. — Если Турин попробует зайти с тыла — они об этом пожалеют.

В комнате повисла тишина — не спокойная, а напряжённая, как перед грозой. Мы все трое стояли, понимая, что только что приняли правила игры, в которой проигрыш может стоить слишком дорого.

Диего подошёл к сейфу в углу, открыл его и достал два тонких конверта. Один протянул Риине, второй — мне.

— В них номера, по которым можно выйти на тех, кто может прикрыть, если станет совсем жарко. Не свети их просто так. Но если придётся — используй.

Я взял конверт, ощущая, как бумага чуть дрожит в пальцах. Не от страха — от того, насколько всё это реально.

— И ещё, — добавил Диего, уже у двери, оборачиваясь на секунду. — Если вдруг что-то пойдёт не так если я не смогу скажи Ноэлю, что я делал это не ради власти. А ради того, чтобы у него был шанс жить нормально.

Риина хотел было чтото сказать, но только коротко сжал губы и кивнул. Я тоже не стал произносить пустых слов. В таких делах слова ничего не стоят.

***

Когда Риина ворвался в кабинет, я сперва даже не сразу понял, что это не Ноэль. На долю секунды мозг просто подменил картинку: вот он, Ноэль, снова несётся напролом, как ураган, не разбирая людей.

Та же резкая линия скул — будто высеченная из камня. Тот же упрямый изгиб бровей, когда они сходятся над переносицей от злости. Даже наклон головы — чуть вперёд, будто он уже готов идти на таран, и пусть весь мир посторонится.

Но потом взгляд цеплялся за детали, и иллюзия рассыпалась. У Ноэля в глазах всегда плясали искры — даже когда он злился, в этом было чтото мальчишеское, живое. У Риины же взгляд был тяжёлый, будто на нём висел груз всех чужих ошибок. Вокруг глаз — тёмные круги, как следы бессонных ночей. Да и сам он казался старше, жёстче, будто жизнь прошлась по нему наждачкой.

И ещё — в нём не было этой Ноэлевской лёгкости, с которой тот мог, одним словом, разрядить любую ссору. Риина не разряжал — он накалял.

Пока он кричал на Диего, я сидел и смотрел на него, и внутри всё сжималось от этого странного, почти болезненного сходства. Будто ктото взял Ноэля и стёр с него все краски, оставив только контуры, острые углы и тень того, кем он мог бы стать, если бы жизнь перестала быть игрой.

Когда буря немного улеглась и Риина наконец рухнул в кресло напротив, вытянув длинные ноги и уронив голову на спинку, я поймал себя на том, что не могу оторвать от него взгляд.

— Чего пялишься? — буркнул он, не открывая глаз, но в голосе не было настоящей злости, скорее привычная колючесть.

— Ты жутко похож на Ноэля, — честно ответил я. — Когда ты только влетел, я на секунду подумал, что это он.

Риина хмыкнул, приоткрыл один глаз и посмотрел на меня так, будто я сказал, чтото до нелепости очевидное.

— Все так говорят. Только Ноэль — это солнце, а я — тень от него.

Диего, который до этого молча перекладывал какието бумаги, будто пытаясь хоть чемто занять руки, резко поднял голову.

— Не надо так, — тихо, но твёрдо сказал он. — Вы оба вы не тень и не свет. Вы просто слишком поразному горите.

Риина хотел было снова огрызнуться, но потом передумал. Просто прикрыл глаза и тяжело выдохнул.

— Прости, — пробормотал он, уже без напора. — Просто, когда думаешь о нём каждую минуту, любое упоминание режет.

Мы втроём замолчали, и в этой тишине не было неловкости — скорее, какоето общее понимание: мы все сейчас здесь ради одного человека.

— Так что там с Турином? — напомнил я, возвращая нас к делу, потому что тишина могла затянуться и утянуть нас туда, где сейчас быть нельзя. — Ты говорил про людей у стоянки.

Риина снова выпрямился, сбросил с себя эту минутную уязвимость, как сбрасывают мокрое пальто, и стал тем самым Рииной, которого боялись на всех стоянках и в доках — жёстким, собранным, готовым к удару.

— Двое у выхода, — коротко бросил он. — Третий крутится возле офиса Карло. Они не просто давят — они прощупывают. Хотят увидеть, как мы будем дёргаться.

Диего постучал пальцами по столу — один раз, два, будто отбивал ритм, который помогал ему держать себя в руках.

— Значит, дёргаться не будем, — спокойно произнёс он. — Никаких резких движений. Пусть думают, что мы не замечаем. А сами подготовимся.

— Подготовимся к чему? — я посмотрел на них по очереди. — К тому, что они придут к Ноэлю?

При этих словах Риина резко подался вперёд, и в его глазах снова вспыхнула та самая ярость, которую он пытался удержать.

— Никто к нему не придёт, — процедил он. — Если хоть один из них сунется к нему, я

— Знаю, — оборвал его Диего, не повышая голоса, но так, что Риина тут же замолчал. — Я тоже. Но ярость сейчас — наш враг. Она заставляет ошибаться. Нам нужна холодная голова. И план.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как напряжение снова стягивает плечи в тугой узел.

— План, — повторил я. — Хорошо. Допустим, мы не дёргаемся. Но что, если они не будут ждать? Что, если день рождения Ноэля для них — не повод, а дедлайн?

Диего посмотрел на меня, и в его взгляде было столько усталости, что она казалась почти осязаемой.

— Тогда мы должны сделать так, чтобы этот день стал для них ловушкой, — тихо сказал он. — Пусть думают, что всё идёт по их сценарию. А мы будем там. Все. И не дадим им шанса.

Риина медленно кивнул, будто примеряя на себя эту мысль.

— Я могу взять на себя периметр, — произнёс он. — Знаю места, где они любят заходить с тыла. Поставлю людей, которых никто не заметит.

— А я могу быть рядом с Ноэлем, — добавил я, сам удивляясь, как легко эти слова сорвались с языка. — Он меня не будет слушать, если я начну говорить про опасность. Но если я просто буду рядом он хотя бы не полезет туда, куда не надо.

Диего слушал нас, не перебивая, и по мере того, как мы набрасывали детали, в его взгляде появлялось чтото новое — не облегчение, нет, но хотя бы ощущение, что он не один несёт эту тяжесть.

— Хорошо, — наконец сказал он, и это «хорошо» прозвучало как первый спокойный звук за весь день. — Тогда действуем так. Риина — периметр. Тедж — рядом с Ноэлем. Я беру на себя Турин. И если они думают, что могут играть с нами, пусть готовятся к тому, что мы знаем правила лучше.

Мы ещё немного посидели, уточняя мелочи, договариваясь о сигналах и запасных вариантах, и с каждым словом комната будто становилась чуть менее душной. Не потому, что угроза исчезла, а потому, что теперь она была не безликой тенью, а чемто, у чего есть имя, лицо и слабые места.

А когда мы закончили и Риина поднялся, чтобы уйти, он на секунду задержался у двери, посмотрел на меня и вдруг едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, которая была так похожа на Ноэлевскую, что у меня на мгновение защемило в груди.

— Спасибо, — просто сказал он. — За то, что ты здесь. Ноэлю это важно. Даже если он сам об этом не знает.

ДИЕГО КАНАВЬЕР

Mon fidèle ami, tu as tort.

Aller trop loin, vous

confondez tout et vous

enchaîner avec des chaînes

et du fil rouge. Je te trouverai.

Сегодня время тянулось медленнее, чем вчера. Я уже начал подозревать, что итальянские часы работают не на людей, а на чьё-то чужое раздражение. Чёрт бы их побрал — будто сама страна решила проверить, насколько у меня крепкие нервы. Ещё совсем недавно мой самолёт коснулся земли, а теперь прошла целая неделя — неделя, за которую я успел понять одну простую вещь: в Италии улыбаются даже те, кто держит нож за спиной. И, если честно, это даже не удивляло. Удивляло бы, если бы кто-то здесь был честным хотя бы до последнего слова.

За это время я успел пройтись по лучшим бутикам Милана, пополнив гардероб идеально сидящим зелёным костюмом-тройкой от Briazzi. Не потому, что мне хотелось произвести впечатление. (Впечатление я и так производил, куда бы ни вошёл). Просто хороший костюм — это тоже броня. Только дорогая и с идеальной посадкой. Потом был Ватикан, где древние стены будто хранили не только молитвы, но и тысячи чужих грехов. А ещё Неаполь — шумный, горячий, живой. Я долго стоял на берегу и смотрел, как солнце тонет в воде, и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что море честнее людей. Оно хотя бы не притворяется. Не врёт тебе в лицо, не улыбается из вежливости и не строит из себя святого ублюдка.

Италия была по-своему прекрасна. Но для меня она никогда не была местом отдыха. Она была домом. Моей территорией. Моей шахматной доской. И, если честно, иногда — моей самодельной ловушкой. Потому что чем больше у тебя власти, тем меньше у тебя свободы. Забавно, да? Все думают, что глава Каморры живёт как король. А на деле ты просто сидишь на троне, который в любой момент могут поджечь свои же.

Мой отец говорил, что мафия начинается не с оружия и не с денег. Она начинается с преданности. С умения слушать, когда другие кричат. С умения смотреть человеку в глаза и понимать, врёт он или уже готов умолять. Он был человеком старой школы — из тех, кто строил Каморру не на показной жестокости, а на дисциплине, страхе и уважении, которое нельзя купить, но можно вырвать с сердцем. Именно он научил меня, что власть в нашем мире не берут с пафосом. Её забирают тихо, неспеша, не попадаясь на глаза. Иногда — одной силой воли. Иногда — одной смертью. И, мать его, он был прав. Красивые речи оставь политикам и идиотам, которые верят в закон. Которые, кстати, сами и нарушают. У нас всё проще: либо ты держишь мир за горло, либо мир держит за горло тебя.

Теперь эта власть была на моих плечах. Я был действующим главой Каморры, и это звучало не как титул, а как наказание. Потому что глава Каморры — это не просто человек, который сидит выше остальных. Это тот, кто отвечает за семьи, за деньги, за кровь, за доверие после выстрелов и за порядок там, где он давно умер. Это тот, кто должен улыбаться врагам, пока уже в уме выбирает, где их похоронить. И если отец научил меня чему-то по-настоящему важному, так это тому, что в нашем мире слабость не прощают, а сомнение чувствуют за километр. А ещё — что, если ты хоть на секунду покажешь страх, тебя сожрут. Даже солью не приправят. Без сожаления. И, скорее всего, с бокалом вина в руке. (Для лучшего пищеварения)