
Полная версия:
Чистильщик
Когда она закончила и выпрямилась, в операционной было тихо, и Сяо Мэй молча забрала у неё из рук инструмент, и молча же сунула ей в ладонь стакан кофе — она заваривала его тут, в клинике, на маленькой кофеварке, и кофе был плохой, и это не имело значения.
Пока она шила, Сяо Мэй успела доложить день — тихо, между делом, не отнимая рук: приём был обычный, двенадцать человек, касса сошлась; Фармацевт приходил, рука заживает чисто, просил передать «доктору с золотыми руками» пакетик жасминового чая — «я знаю, что вы не пьёте, доктор, я передал, он настоял»; Лихэ весь день промыл инструментарий и дважды пересчитал бинты, потому что «скучно без начальства». И ещё — Сяо Мэй сказала это в самом конце, самым ровным голосом, каким говорят о том, что важно:
— Приходил человек. Днём. Спросил, принимаете ли вы по страховке. Я сказала — нет, мы частные. Он постоял, посмотрел на доску с ценами, спросил, работает ли тут ещё тот доктор, что зашивал его брату руку в прошлом году. Я сказала: не знаю никакого брата. Он ушёл. Молодой, в клетчатой рубашке. Руки у него были чистые, а туфли — казённые, полицейские, с такой подошвой. Я помню, ты говорила: смотри на туфли.
Цзинлэй стояла с остывающим кофе. День подходил к концу, и в третий раз за этот день перед ней вставало одно и то же слово: Дэн. Утром — его вопрос про район клиники. Вечером — «завтра семейное торжество». Ночью — человек в клетчатой рубашке с казённой подошвой, который спрашивает про «брата, которому зашивали руку». Ацзе. Он искал Ацзе — того самого, зашитого в первую ночь, чей брат-бригадир торговался за скидку за тишину.
— Ты правильно сказала, — ответила она. — Брата не было. И с этого дня правило новое: прошлогодних пациентов не было вообще. Ни у кого. Клиника открылась в марте этого года. Раньше здесь была булочная.
— Булочная, — повторила Сяо Мэй без улыбки, записывая это в себя, как она умела. — А пахло всегда антисептиком.
— Вот именно, — сказала Цзинлэй. — Пахло.
— Жить будет, — сказала Цзинлэй грузчикам в коридоре. — Руку сохранили. Работать будет через полгода, не раньше. Грузчиком — вряд ли. Кто-то за этот трос отвечает?
Грузчики переглянулись. Старший — тот, что говорил, — помялся и сказал:
— Доктор, вы уж не обессудьте… Трос-то на шестом причале старый. Мы мастеру говорили, мастер — в администрацию, администрация… — он махнул рукой. — Всем некогда, доктор. Всем некогда, пока кого-нибудь не убьёт.
— Как мастера зовут?
— Ши Гэн. Бригадир шестого. — Грузчик сплюнул, аккуратно, в раковину, а не на пол — в клинику он вошёл как в храм. — Только вы ему не говорите, что это мы…
— Я никому ничего не говорю, — сказала Цзинлэй. — У меня тут немая клиника. Привозите его завтра вечером, на перевязку. Деньги — потом, когда встанет.
Пациент очнулся, когда она уже снимала перчатки, — не открыл глаза, а просто пришёл в себя, как приходят в себя сильные люди: без стона, сначала пальцы, потом веки. Увидел её — молодую женщину в залитом халате, — и первое, что он сказал, было:
— Рука?
— На месте, — сказала Цзинлэй. — Слушать будет, если будешь слушать меня. Полгода никаких тросов.
— А деньги? — спросил он. Не «сколько я должен». А именно так — с тоской человека, для которого деньги это не сумма, а дыра. — Я ж не работаю теперь. Дядькина карточка… мне ж из бригады теперь…
— Тише, — сказала Цзинлэй. — Деньги потом. А пока у меня к тебе дело. — Она пододвинула стул и села — просто, как садятся к постели в четыре утра, когда все формальности уже не работают. — Ты на шестом причале двенадцать лет. Я туда никого своего не имею. Ты мне не будешь ничего воровать, никого стучать по-настоящему, ничего опасного. Ты мне будешь просто помнить, что ты видишь: кто ходит, что грузят, кого мотают по ночам. Раз в неделю будешь привозить это сюда, на перевязку. За лечение не платишь. Когда встанешь — скажу, чем ты мне ответишь за полгода.
Пациент смотрел на неё долго, серыми, усталыми глазами человека, который всю жизнь платил за всё сразу и наличными.
— Ты кто такая? — спросил он наконец. Не грубо — с настоящим, честным интересом.
— Доктор, — сказала Цзинлэй. — Который тебе сегодня руку сохранил. Имя моё ты забыл ещё в машине.
Он посмотрел на свою руку в лубке, подумал, кивнул — один раз, как рубят:
— Договорились, доктор.
Вот так, думала Цзинлэй, поднимаясь по лестнице наверх, за грузчиками, — вот так это делается: не деньгами и не страхом, а рукой, которую ты вернула. Шестой причал у неё теперь был. С глазами и с благодарностью.
Когда они ушли, благодаря вполоборота, сгорбленные, она стояла в пустой приёмной и допивала плохой кофе. Ши Гэн, бригадир шестого причала. Она слышала это имя сегодня второй раз: днём — в порту, от начальника смены, как жалобу про ночные «инвентаризации»; теперь — вот так, на руках у чужих людей, вместе с перебитой рукой и старым тросом. Она не знала ещё, что в третий раз это имя прозвучит сегодня же, в девять вечера, в другом конце города, в свинцовом телефоне её матери.
Она записала его в свою картотеку. И ещё одну вещь записала — теплую, нерабочую: грузчиков у неё в клинике было трое за сегодня, и все трое смотрели на неё так, как смотрят люди, которым в этом городе больше некуда пойти. Клиника была немая. О таких местах говорят. Не врагам — свои узнают сами, без слов, — а вот таким, как эти трое. Она вдруг поняла, что за два года клиника стала чем-то большим, чем крыша для клановых раненых. Она стала местом, куда шёл низ этого города — те, кому некуда. И это тоже была власть. Тихая, грязная, настоящая.
День Ваньжу прошёл в двух зданиях, как проходили все её дни.
Первое — редакция: настоящая, с настоящим этажом, настоящими столами и настоящим запахом кофе и бумажной пыли, где её знали как «Ваньжу-цзе из отдела расследований, она почти всегда в поле». В поле она и была — двадцать два года. Она подписала на планёрке две темы стажёрам, поправила кому-то заголовок, выпила с главным редактором чашку чая, обсудив его больную поясницу, и ушла в одиннадцатом, сославшись на «встречу с источником». Источник ждал её в другом здании, в том, что числилось логистической компанией, и звали его Сун.
У неё была и настоящая работа — и это было важнее всего: легенды умирают, когда их не подкармливают правдой. В этом номере выходил её материал про речной порт — экономическое обозрение на четыре полосы: графики грузооборота, интервью с начальником логистики, два стивидора, один диспетчер на пенсии. Она готовила его честно — честнее, чем требовал жанр: цифры сверяла дважды, а цитату начальника про «беспрецедентную загрузку» снабдила примечанием про спад в четвёртом квартале. Главный редактор любил её именно за это: Ваньжу-цзе не приносит сенсаций, Ваньжу-цзе приносит материалы, за которые не краснеют через год. Он не знал — и никогда не узнает, — что этой же аккуратностью она двадцать два года подряд подписывала совсем другие сводки.
Стажёрка, новенькая, с глазами навыкате, подошла к её столу с блокнотом и задала вопрос, который все стажёрки задают раз в год:
— Ваньжу-цзе, а как вы заставляете людей разговаривать?
— Я никого не заставляю, — сказала Ваньжу, не поднимая глаз от гранок. — Люди не разговаривают с газетой. Люди разговаривают с тем, кто пришёл во второй раз, помнит, как зовут их детей, и не пишет того, о чём просили не писать. — Она подняла глаза. — И ещё. Если человек врёт тебе в мелочи — не спорь. Запомни. Мелочи — это гвозди, на которых висит всё остальное.
Стажёрка записала всё, до слова «гвозди». Ваньжу смотрела, как она записывает, и думала, что девочка лет через пять станет хорошим репортёром, если её не сожрут; и что из всего, чему её когда-то учил отец, легче всего передать людям именно ремесло — и невозможно передать то, зачем оно.
В отделе её просили взять ещё и светскую хронику субботы — «там большой юбилей в „Нефрите“, семьдесят лет старому Линю, половина города будет». Ваньжу сослалась на занятость и порекомендовала стажёрку: пусть учится.
С ним они говорили коротко — о встрече среды. «Цапля» подтвердил через своих: будет в чайной на Юньнаньской, в полдень, как обычно. Сун предлагал взять его там же — жёстко и быстро. Ваньжу отказалась.
— Человек, который покупает маршруты, — это лапа, — сказала она. — Нам нужен локоть. Спросите его вежливо, за чаем, как старого знакомого: кто у Чжао ведёт ночные грузы на восьмом причале. Если скажет — отпустить с подарком. Если нет — отпустить без подарка и следить, к кому он побежит. Он побежит. Испуганные лапы всегда бегут к локтю.
Сун записал. Сун всегда записывал, и бумагу потом сжигал.
В шесть вечера позвонил отец — настоящий, не Сун. Линь Чуншань звонил дочери редко и всегда начинал с середины фразы, как человек, привыкший, что его слушают с полуслова:
— Завтра в шесть. Ты сидишь слева от меня. Цзинлэй — справа. Чжао Миндао будет с женой, посадили его за третий стол, дальше некуда. Он просился ближе. Я не пустил.
— Правильно сделал, — сказала Ваньжу.
— Он прислал подарок заранее. Вазу. Династия что-то там, по бумагам красиво. — Чуншань помолчал, и в паузе слышалось, как он думает, — он думал всегда вслух, паузами. — Ваза — это сосуд. Сосуды дарят, когда считают тебя ёмкостью. Я ему не ёмкость. Но вазу оставим, вазы не виноваты.
— Отец, — сказала Ваньжу, — завтра за столом не говори с ним про набережную.
— Я? — В голосе старика прозвучало оскорблённое удивление. — Я завтра именинник. Именинник не говорит о делах. Пусть он говорит. Он любит говорить. — Пауза. — Ваньжу. Твой муж. Он завтра будет в том же зале, что и Чжао. Ты уверена, что это хорошая мысль?
— Муж — единственный человек в зале, про которого Чжао решит, что он не опасен, — сказала Ваньжу. — Пусть решает. Спи спокойно, отец. Завтра твой день.
Она положила трубку и долго смотрела на город за стеклом. Семьдесят лет главе клана Хэйфан. Тридцать персон в зале, из которых человек шесть придут просто поесть, а остальные — посмотреть, кто сидит рядом с главой. Справа будет сидеть её дочь. Весь город, весь их город, прочитает это за одну ночь правильно: вот наследница. А левее будет сидеть она сама, и это тоже прочтут. Она подумала о том, что Чжао Миндао прочтёт это третьим, и что Чжао Миндао ничего не читает просто так.
Ваньжу получила имя раньше, чем дочь закончила шить руку.
Сообщение от Суна пришло в девять вечера, на свинцовый телефон, и было коротким даже по его меркам: «Шестой причал, июнь. Дежурил бригадир Ши Гэн, внешнее кольцо, у нас с девяностых. Деньги Чжао — три перевода через посредника, подтверждено. Ждёт приказа».
Ваньжу сидела в своём кабинете — в настоящем кабинете, в здании, которое числилось логистической компанией, — и смотрела на город. Приказа она не дала сразу. Ши Гэн был свой, девяностые, старая гвардия, — а значит, его нельзя было просто убрать: старую гвардию убирают только на глазах у всех, с объяснением, или не трогают вовсе. Но продал он клан за три перевода, и это было уже не её решение — это было решение отца, а отец таких решений не пересматривал. Она подумала о том, что напишет дочери завтра, после юбилея. Подумала о том, что Ши Гэн — бригадир, а значит, у него есть люди, и люди эти спросят. И потом она подумала о муже — о том, как он сегодня пришёл домой счастливый, с горящими глазами, рассказывая про зеркало и кнехты, — и написала Суну ответ:
«Ши Гэна не трогать до моего слова. Следить. Разузнать, кто давал ему команды по причалу в ночь, когда пропал Жэнь. И по инженеру Гу Байчуаню — заявка о камерах, май. Кто оплатил».
Она уже знала про инженера. Дочь сообщила ей с дороги, тремя строками: камеры сняты в мае, подписал главный инженер, Гу Байчуань, двенадцать лет в порту, до этого Гуанчжоу. И ещё дочь сообщила второе, и от этого второго у Ваньжу до сих пор стоял холод между лопаток: «Опер Дэн. Ведёт свою ведомость по делу. Знает про юбилей деда, хотя в отделе об этом не говорили. Выясни, на кого он работает».
Полицейский, который знает про семейные дела клана Хэйфан то, о чём не говорят в полиции. Ваньжу перечитала эти строки дважды. Двадцать два года она жила в этом городе на двух сторонах сразу и знала: самые опасные люди — не те, кто смотрит на тебя. Самые опасные — те, кто смотрит мимо тебя, но записывает.
Она набрала Суну третью строку: «И Дэн. Имя, биография, связи. До среды».
До среды — потому что в среду была встреча с «Цаплей», а потом была суббота, а потом была жизнь, и жизнь эта, вся целиком, держалась теперь на двадцатилетней девушке, которая сегодня вечером зашивала кому-то руку в подвале и ничего об этом не расскажет за ужином, — и на том, сумеет ли Ваньжу успевать за ней. За собственной дочерью. Впервые за двадцать лет она ловила себя на том, что бежит следом.
Прежде чем уйти, она открыла сейф и достала список — бумажный, единственный экземпляр: тридцать фамилий субботнего стола, написанные её рукой, для неё одной. Она читала его, как другие читают прогноз погоды. Чжао Миндао просился ближе — и получил третий стол: отец сделал это без единого грубого слова, просто рассадил город так, как считал правильным, и город это прочтёт. Второй стол — вот на кого стоило смотреть: там оказались люди, которых Чжао хотел бы видеть дальше от виновника торжества, и люди, которых он хотел бы видеть ближе к себе. Кто-то из них завтра будет улыбаться чуть шире, чем следует. Ваньжу переписывать ничего не стала — она никогда ничего не помечала. Она просто запомнила лица по именам, а в субботу прочтёт имена по лицам. Этому языку она училась с шести лет, за другим таким столом; этому языку её дочь научилась сама, без единого урока, — просто росла рядом, и Ваньжу до сих пор не решила, благодарить за это судьбу или выторговывать у неё прощение.
Она убрала список в сейф, погасила свет и постояла в темноте, глядя на огни порта вдали. Завтра был день её отца, и весь завтрашний день она будет просто дочерью за праздничным столом — самая трудная из всех её ролей, и единственная, к которой она готовилась всю жизнь, не надеясь выучить её до конца.
Домой Цзинлэй вернулась за полночь. В доме было темно и тихо — отец спал, он завтракал рано даже в субботу; в коридоре горел ночник, который мать зажигала, когда знала, что дочь вернётся поздно.
Сначала — ноутбук.
Она села за стол, поставила перед собой розовый корпус с котом и несколько секунд просто смотрела на него. Наклейка была облезшей по краям — кот мультяшный, с чашкой, — и облезла она не от времени, а от пальцев: кто-то годами проводил по этому коту большим пальцем, открывая и закрывая крышку. След привычки. Цзинлэй достала телефон и сфотографировала ноутбук со всех сторон: сверху, снизу, шарниры, разъёмы. Чистильщик в ней фиксировал всё до первого прикосновения; дочь в ней знала, зачем: если ноутбук вернётся к Юй Мэй хоть на одну царапину иным, сестра это увидит. Не обвинит — просто увидит.
Блок питания был родной, со шнуром, перетянутым изолентой у самого разъёма, — девичья экономность: лечить, а не менять. Цзинлэй включила его в розетку, дождалась, пока оживёт индикатор, и подняла крышку. Пароль она знала — Юй Мэй назвала его, не спрашивая, зачем: день рождения, у сестёр один на двоих, с разницей в три года. Экран вспыхнул, и на неё с набережной, из лета позапрошлого года, смеясь на ветру, смотрели две девочки с одинаковыми скулами.
Она работала медленно. Это был не обыск — обыск она умела делать за двенадцать минут, по хешам и датам. Это было другое, и она позволила себе это другое, потому что ночь позволяла и потому что Юй Фань заслужила, чтобы её читали, а не сканировали.
Папка «учёба»: курсы английского, три уровня, сертификаты, сканы конспектов — ровный старательный почерк на полях, слово logistics обведено в рамку и подписано: «наша логистика, смешно». Папка «работа»: графики смен, циркуляры администрации, таблица приходов барж — всё открытое, всё такое, что висит на стенде любой диспетчерской и не стоит бумаги, на которой напечатано. Папка «фото» — и здесь она притормозила.
Внутри лежала папка «вышка». Четыреста с лишним файлов, четырнадцать месяцев, имена — даты. Юй Фань фотографировала вид со своей вышки каждый день: рассветы, туман, журавлиные стаи кранов над рекой. Восьмой причал входил в кадр часто — просто потому, что был под окном. Цзинлэй перелистала назад, к апрелю. В апрельских кадрах над восьмым причалом, на мачтах, стояли камеры — она приблизила: серые коробки на кронштейнах, объективами на воду. В кадрах после середины мая мачты были голыми.
Капитан Ло говорил правду, и теперь у этой правды были дата и файл. Цзинлэй не скопировала ни одного кадра — копии делают копии, а копии имеют свойство находиться. Она достала бумажный блокнот — мать учила: бумага никуда не шлёт отчётов — и выписала три даты. Потом закрыла папку.
Оставалось одно: «маме.txt», четыре килобайта.
Она открыла. Три абзаца. Юй Фань писала матери, что доползла до четвёртого уровня английского, что на вышке слышно, как река гудит в туман, что оттуда видно, где река поворачивает, и что она, мама, должна это увидеть своими глазами — «я вам таких видов накуплю, что—».
На этом текст заканчивался. Не на точке — на тире. Она собиралась дописать его дома, вслух, на кухне, между пельменями.
Цзинлэй сидела в темноте, и экран светил ей в лицо. За стеной спала её собственная мать — живая, настоящая, та, что утром поправила ей воротник и сказала про следы. Цзинлэй аккуратно, двумя пальцами, опустила крышку ноутбука — так закрывают глаза.
Потом она сделала то, что делала всегда: проверила логи. Профессионализм не отпускал даже здесь. Технарь из отдела листал всё неделю назад — тщательно, по порядку, и нашёл то же, что нашла она: ничего. Никто не трогал ноутбук ни до милиции, ни после. Девочка не была ничьей. У неё просто было окно.
И вот про это окно стоило помнить всерьёз. Люди, которые присылают «профсоюзных» с тросовыми руками, не выдумывают угрозу — они видят окно и знают, что окно смотрит в обе стороны. Нити в ноутбуке не было и быть не могло. Нить была в другом: в том, что девочка могла сказать за кухонным столом — сестре, между прочим, одну фразу, одно имя, не придав этому значения. Юй Мэй вспомнит эту фразу рано или поздно. Кто-нибудь постарается, чтобы вспомнила. Надо, чтобы в тот день Юй Мэй позвонила ей, Цзинлэй, — а не кому-нибудь ещё.
Она сложила ноутбук в чехол, застегнула молнию, поставила чехол у двери: в понедельник он вернётся в отдел, и она попросит отца, чтобы сестре его отдали быстрее, чем ползёт протокол. Мёртвым не нужны вещи. Вещи нужны живым — чтобы было за что держаться.
Потом — сообщения. Два, как она и решила ещё в отделе.
Первое ушло Суну, длиннее обычного: «День второй. Выезд со старшим Линем: стоянка, свидетельница Юй Мэй, порт. По порту: на восьмом причале ночные баржи мимо ведомости, минимум с мая; камеры восьмого сняты по заявке главного инженера Гу Байчуаня (12 лет в порту, до этого Гуанчжоу); бригадир шестого Ши Гэн мотается администрацией по ночам. Вывод: восьмой причал — грузовая нитка Чжао, построена долго, отец вышел на неё сегодня. По ноутбуку Юй Фань: чист. Девочка не была ничьей — просто у неё было окно. На её апрельских фото камеры восьмого ещё стоят; после середины мая — голые мачты. Даты у меня, на бумаге. Плохо: отец выбил у Вэя ночное наблюдение на восьмом, старт — среда, двое, без техники. В среду же вы встречаете „Цаплю“. Нельзя, чтобы эти нити сошлись. Предлагаю: встречу с „Цаплей“ сдвинуть или перенести место; наблюдение я постараюсь развернуть на ночных грузчиков, а не на воду. По клинике: сегодня приходил человек с казённой подошвой, спрашивал прошлогоднего пациента. Это Дэн или люди Дэна. Жду его биографию. Клиника отныне „открылась в марте, раньше тут была булочная“».
Второе — короче, тому же Суну, но другим жирным мысленным шрифтом, отдельным пунктом: «По Жэнь Дагуану. Имя бригадира подтверждаю своим источником: Ши Гэн. Не трогать его без меня. У меня теперь есть свой человек на шестом причале — грузчик, перебитая рука, будет на перевязках. Не пугать, не проверять, это мой».
Она перечитала оба, исправила одну запятую — пунктуация была её тайной аккуратностью, она не выносила кривых строк даже в шифрованных сообщениях, — и отправила. Телефон погас. Сун ответит не сразу: Сун отвечал, когда было что сказать, и это молчание было лучшим из его качеств.
На столе в её комнате стояла чашка — пустая, чистая, ожидающая, — и рядом, аккуратно, лежал свёрток: завтрашнее платье, отглаженное, тёмно-красное, почти чёрное, и записка почерком матери, ровным и быстрым:
«Завтра в шесть. Платье твоё. Дед ждёт тебя к столу рядом с собой — я сказала, что ты работала всю неделю, и он сказал: „Правильно“. Он редко так говорит. Спи».
Цзинлэй постояла над запиской. Потом сняла пиджак, повесила его на спинку стула, рядом с завтрашним платьем, — два тёмных силуэта в тусклом свете, похожие, как близнецы: одно для склада, одно для праздника. Завтра она будет сидеть рядом с дедом, пить чай, который ненавидит, улыбаться людям, которых боится половина города, и смотреть на Чжао Миндао в его лиловом пиджаке — на человека, который прислал ей труп с флешкой и «небольшую просьбу», и который завтра будет стоять в трёх метрах от её отца и пить за здоровье её деда.
А в среду будет «Цапля». А потом будет понедельник, и отец пойдёт гнуть Вэя про ночное наблюдение, и ей надо будет опередить его на полшага. Всегда на полшага.
Она легла не раздеваясь — на пять минут, «просто полежать», — и уснула раньше, чем успела раздеться, и спала, как всегда, без сновидений. За окном, над спящим городом, над портом, где мёртвым журавлём стоял восьмой причал, над домом Юй Мэй, где на столе ждала лишняя чашка, над всем этим медленно, по-июньски, светлело небо — на два часа раньше, чем кто-либо в этом городе был готов к новому дню.
Глава 3. Тридцать персон

Линь Цзинлэй. Семидесятилетие Линь Чуншаня
Суббота началась без будильника — Цзинлэй проснулась в шесть двадцать, как просыпалась всегда, и несколько секунд лежала, глядя, как свет за шторой меняет решение: ночь закончилась, день начался. День рождения деда.
Семьдесят лет Линь Чуншаню. Тридцать персон в зале. Один Чжао Миндао за третьим столом.
Она поднялась, сделала зарядку — медленно, до последнего движения, потому что день предстоял долгий и в нём нельзя будет ни разу потянуться, — и спустилась к завтраку ровно к семи, как в будни. На кухне уже пахло не оладьями, а чем-то торжественным и сложным: Ваньжу с самого утра готовила «на сдачу» — так она называла свои выходные подвиги, — и на столе стояли маленькие пирожки с четырьмя начинками, по восемь штук каждого сорта, выстроенные рядами, как роты.
— Садись, — сказала Ваньжу, не оборачиваясь. — Отец уже сходил за цветами и вернулся. Сейчас он наверху, уговаривает свой пиджак.
— Пиджак сопротивляется?
— Пиджак сдаётся, — отозвался сверху голос Чжэньхэ. — Но медленно! Как Вэй!
Цзинлэй села. Ваньжу поставила перед ней тарелку, чашку кофе — настоящего, из домашней машины, субботней, — и села напротив с собственной чашкой чая. Секунду они молчали — мать и дочь, в тихой кухне, в последнее спокойное утро недели.
— Вчера ты вернулась за полночь, — сказала Ваньжу. — Я слышала, как ты закрыла дверь. Рука того грузчика?
— Перебита предплечье. Шила час сорок. Жить будет, работать — вряд ли грузчиком. — Цзинлэй отпила кофе. — У меня теперь есть свой человек на шестом причале.
— Знаю, — сказала Ваньжу. — Сун мне доложил твоё сообщение раньше, чем ты допила свой вечерний кофе. Хорошая работа. — Она помолчала, глядя на дочь поверх чашки. — Быстрая. Мне нравится, что ты не тянешь с выводами. Мне не нравится только одно: этот грузчик увидел тебя в деле. Ты понимаешь, что это значит.
— Он увидел доктора, который спас ему руку за бесценок, — сказала Цзинлэй. — Таких не сдают, мам. Таких боятся потерять.
— Таких тоже сдают, — мягко поправила Ваньжу. — Просто дороже. — Она поставила чашку. — Ладно. Сегодня не об этом. Сегодня ты внучка. Весь день — только внучка. Слышишь меня? Никакой работы в зале. Работа будет после.
— А после будет? — Цзинлэй подняла глаза.
Ваньжу смотрела на неё ровно, и в этом ровном взгляде дочь прочла всё, что мать не собиралась говорить на кухне при отце.
— После будет, — сказала Ваньжу. — Обедня готова. Сун закончил вчера, в одиннадцатом часу. Двадцать лет книг Чжао Миндао лежат теперь у нас в рукаве, и сегодня твой дед будет играть ими, как картами. — Она чуть улыбнулась — уголком рта, почти как она. — Ты когда-нибудь видела, как старики играют карты, от которых зависят причалы?
— Нет.
— Сегодня увидишь. Только смотри молча. Это тоже урок, и он дороже всех твоих курсов криминалистики вместе взятых.
Сверху спустился Чжэньхэ — в брюках от костюма и в майке, с пиджаком на руке и с выражением человека, который только что подписал с пиджаком перемирие. Он положил пиджак на спинку стула, сел, взял пирожок, прожевал, проглотил и сказал:

