Читать книгу Чистильщик (Веспера Холлоуэй) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Чистильщик
Чистильщик
Оценить:

4

Полная версия:

Чистильщик

У клана Хэйфан в порту своих людей не было. Она знала это точно: это была её вотчина, её таблица, и в таблице этой шестой причал стоял пустым. Вот что ей сегодня предстояло исправить — и это было важнее всего, что она делала для отца.

Пока отец с Би разговаривали у смотрового ящика про рыбаков и про июньскую воду, она задала Би единственный вопрос — простой, по делу:

— А люди у вас постоянные? Грузчики, стропальщики. Или текучка?

— Постоянные, — Би пожал плечами. — Кто на тросах — те годами. Старые команды, все свои. Это не груз на складе перетаскивать, тут доверие нужно: трос не тому подал — человека убило. У меня на шестом команда двенадцать лет почти без перемен. — Он помолчал и добавил, сам того не ведая, главное: — Жалуются, что старших теперь мотает. Ши Гэна вон, бригадира, администрация по ночам гоняет — якоря ему какие-то, инвентаризация. Мужик злой ходит. А злой бригадир — это плохо, это по людям бьёт.

— Сочувствую, — сказала Цзинлэй ровно и записала: Ши Гэн — бригадир шестого — администрация — «по ночам». Кто-то из администрации порта гонял бригадира шестого причала на ночные смены. Она не знала ещё, что это имя уже идёт к её матери своей цепочкой и встретится с её записью до полуночи. Так совпадают хорошие дни: все нити в одну точку.

Восьмой причал лежал в самом конце территории, за рядами ржавых контейнеров, — длинный бетонный палец, уходящий в мутную воду. На нём правда было тихо: ни крана в работе, ни людей, только чайки и старый портальный кран, стоящий мёртвым журавлём против неба. Ветер здесь был сильнее, он шёл с воды и тянул за одежду.

Чжэньхэ встал у края причала и долго смотрел на воду. Потом прошёл вдоль кромки — медленно, глядя под ноги, — и Цзинлэй пошла следом, и Цзя Лэ — за ней, с фотоаппаратом, который ему тут нечего было снимать. Причал был чистый. Профессионально чистый: бетон местами свежее, вымытый швартовыми и дождями, ни пятен, ни следов. Но Цзинлэй видела то, что видела бы Юй Фань с вышки: кнехты — швартовые тумбы — у дальнего конца причала были отполированы тросами свежее, чем у ближнего; ржавчина на них была содрана в полосках, и полоски эти ещё не успели затянуться. По таким полоскам она читала, как по строкам: сюда, к дальнему концу, вставали. Недавно. Много раз.

— Пап, — сказала она. — Смотри на кнехты.

Чжэньхэ присел у дальней тумбы. Повертел головой. Посмотрел на ближние, сравнил.

— Свежие задиры, — сказал он. — Тросовые. — Он поднял глаза на дочь, и в них зажглось то самое, что она видела у него дома, за столом, когда разговор заходил о работе: азарт, чистый и простой, как у ребёнка. — Причал полупустой, а тумбы работают. Цзя Лэ! Снимай тумбы! Все!

Пока Цзя Лэ щёлкал, Цзинлэй отошла к вахтёрской будке. Вахтёр — молодой, квадратный, с лицом человека, обиженного переводом, — стоял в дверях и смотрел на них с подозрением.

— Ночные стоянки у вас бывают? — спросила она.

— Нет, — сказал вахтёр. — У нас тихо. Мне при переводе сказали: место спокойное, кладбище карьеры. — Он сплюнул под ноги, вспомнил, что перед ним женщина, и смутился. — А что?

— Кто вам сказал?

— Диспетчерская. А что? — повторил он уже настороженно.

— Ничего, — сказала Цзинлэй. — День хороший. Работайте.

Она вернулась к отцу, который стоял у края причала и смотрел на диспетчерскую вышку — серую башню в трёхстах метрах, с обзором на весь район причалов.

— Вот оттуда она и видела, — сказал Чжэньхэ тихо. — Юй Фань. Каждую ночь сидела там, одна, смотрела сюда. И в один из дней увидела что-то такое, за что её… — Он не договорил. Постоял. — Понимаешь, дочь, что меня бесит? Она видела это с вышки. Месяц видела. А мы — нет. Мы приходим днём, смотрим на пустой причал и уходим. Потому что мы смотрим на место, а надо смотреть на время. Всё тут происходит по ночам.

— Заявку на ночное наблюдение подашь? — спросила Цзинлэй.

— Подам. Вэй порежет — бюджет, скажет, причал полупустой, не за что платить переработку. — Чжэньхэ потёр переносицу. — Но я подам. А пока — Цзя Лэ, снимай вышку отсюда, под разными углами. Я хочу дома разложить, что оттуда видно, а что нет.

Цзинлэй стояла рядом с отцом, ветер трепал её пиджак, и она смотрела на воду за причалом — мутную, быструю, уходящую в море. Ночное наблюдение надо было убить. Тихо, через Вэя, через бюджет — это было просто, капитан Вэй резал такие заявки сам, без подсказки, по привычке экономить. Но отец сказал «я подам» — а отец был упрямый, и если его резануть по бюджету три раза, на четвёртый он придёт сюда сам, на свои выходные, со своим термосом, и будет сидеть на берегу один. Вот этого нельзя было допустить ни в коем случае. Отец, сидящий ночью на берегу напротив восьмого причала, — это картина, от которой у неё по спине прошёл холод, хотя ветер был тёплый.

Значит, надо было дать отцу другую нить — быстрее, чем он успеет привязаться к этой. Нить, которая ведёт к Чжао, но не к ночным баржам. К счетам, к «профсоюзному» человеку, к Хань Цзюню. Человек, которого Чжао «отправил лечиться в Сингапур» и чьё тело лежало в её морге с клеймом под мышкой, — вот идеальная кормушка. Только отдать её отцу она не могла: имя Жэнь Дагуан было «оставлено мёртвым», и правильно. Тогда что? Она думала об этом всю дорогу обратно, пока отец вёз их через вечерний город и трубил в клаксон пробкам с благодушием человека, у которого хороший день.

А день у него и правда был хороший. Она посмотрела на его профиль — он напевал себе под нос, постукивая пальцами по рулю, — и ей пришла в голову мысль простая и почти смешная: сегодня она впервые за двадцать лет провела с отцом целый рабочий день. Не как дочь за столом. Как коллега. И это было… Она не стала подбирать слово. Слово было не нужно. Было достаточно того, что когда он сказал у причала «Цзя Лэ, снимай тумбы», голос у него был молодой.

Прежде чем уехать из порта, они зашли ещё в одно место — в отделение портовой полиции, низкое здание у проходной, с выцветшим флагом и запахом жареного лука из столовой за стеной.

Капитан Ло, начальник этого отделения, был отцовским ровесником и, судя по всему, отцовским старым знакомым: они поздоровались за руку, долго, с рукой на плече, и Ло тут же, не спрашивая, крикнул в коридор: «Сяо Ван, чаю!» — и уже потом, увидев Цзинлэй, присвистнул:

— А это кто у нас? Чжэньхэ, неужели дочь? Выросла-то! Я ж тебя помню вот такенькой, — он показал ладонью где-то на уровне стола, — ты у отца на плечах сидела на празднике в парке, мороженое ела, ещё ему на ухо капало.

— Это было лет семнадцать назад, — сказал Чжэньхэ.

— Семнадцать, — согласился Ло. — А помню. У меня на людей память. На цифры — никакой, а на людей — вот. — Он усадил их, разлил чай — Цзинлэй молча приняла чашку и молча же не стала пить, и никто этого не заметил, кроме неё самой. — Так что, опять по вашим пропавшим? Я же говорил, Чжэньхэ: порт — дыра. Люди тут сами по себе пропадают, без всякого криминала. Вода, она не спрашивает.

— Ло, я сегодня был на восьмом, — сказал Чжэньхэ. — Тумбы на дальнем конце работают. Причал полупустой, а тумбы свежие. И вот ещё что: скажи мне, что у вас там с камерами на восьмом?

Ло почесал затылок. Жест был медленный, виноватый.

— Вот же ж ты в больное место. Камеры на восьмом с мая на профилактике.

— Все три?

— Все три. Заявка от администрации порта: мол, столбы старые, линию ведём новую, камеры пока снимаем, чтоб не спалить. Подписано главным инженером. Я сам ругался — мне оперативно нужны те камеры, у меня на восьмом в прошлом году склад временного хранения был, — но заявка хозяйственная, не мне её резать. — Ло развёл руками. — В мае сняли. Июнь на дворе. Видишь ли ты где-нибудь на восьмом новую линию? Вот и я не вижу.

Цзинлэй сидела с чашкой остывающего чая и слушала, и карточка восьмого причала в её голове обрастала строками: камеры сняты по хозяйственной заявке; подписал главный инженер порта; в мае — как раз перед тем, как пошли ночные баржи, которые видела Юй Фань. Кто-то в администрации порта подготовил тьму заранее, за месяц. Это была не импровизация. Это была стройка: сначала снимают глаза, потом сажают нового вахтёра, потом начинают грузить. Клан Чжао строил это долго и терпеливо — так строят не налёт, а дорогу.

— Имя инженера? — спросила она.

Оба посмотрели на неё — Ло с удивлением, отец без удивления, с готовностью.

— Инженера, который подписал заявку на снятие камер. У него есть имя?

— Есть, — Ло полез в шкаф, порылся, достал папку. — Гу Байчуань. Главный инженер, работает в порту лет двенадцать, до этого — в Гуанчжоу. А что?

— Ничего, — сказала Цзинлэй. — Запиши, пап. Люди, которые снимают камеры, тоже бывают интересны.

— Запишу, — сказал Чжэньхэ и записал. Цзя Лэ за его спиной тоже записал, синхронно, как эхо.

Из порта выезжали, когда небо над морем уже золотилось. Чжэньхэ вёз медленно, по набережной, и все трое молчали — не потому что было нечего сказать, а потому что день был длинный и хороший, и молчание после такого дня бывает не пустым, а полным, как вода в стакане до краёв.


В управление вернулись к шести. Чжэньхэ пошёл наверх, к Вэю, докладывать и — она знала — требовать ночное наблюдение; Цзя Лэ побежал печатать фотографии; а Цзинлэй спустилась в подвал, сдать служебную камеру и помыть руки.

Когда она поднялась обратно, дверь кабинета Вэя на третьем этаже была приоткрыта, и голоса из неё долетали в коридор — Вэй не повышал голоса никогда, а отец повышал редко, но сегодня оба были слышны. Цзинлэй замедлила шаг у лестницы — не остановилась: останавливаться под дверью нельзя, это замечают; замедлиться — можно, у замедлившегося человека всегда есть причина, и её причина шла по коридору навстречу с папкой.

— …понимаю ваши аргументы, Чжэньхэ, но поймите и вы: заявка на ночное наблюдение — это люди, это переработки, это техника. У меня на отдел два таких ресурса в месяц. Один уже ушёл на взрыв в Цзиньане.

— Вэй, у меня кнехты с задирами на полупустом причале, — голос отца был ровный, упрямый, без просьбы и без нажима — так он умел, когда был прав. — У меня камеры, снятые «на профилактику» аккурат перед исчезновениями. У меня свидетельница, которая видела ночные баржи мимо ведомости. Мне не нужно наблюдение на месяц. Мне нужны трое суток. Одна хорошая ночь.

— А если ночь будет пустой?

— Тогда я сам, в свой выходной, сяду там со своим термосом, и вы мне это не запретите, потому что это мой выходной.

Пауза. Цзинлэй, уже прошедшая мимо двери, услышала, как Вэй вздохнул — сухо, по-бухгалтерски:

— Трое суток. Со среды. Два человека, без техники, технику не подпишу. И, Чжэньхэ… если ваша нить опять выйдет пустой, я это дело отдаю в висяки. У меня сверху спрашивают не про причалы, а про раскрываемость. Идите.

Цзинлэй была уже у поворота на лестницу, когда дверь открылась и отец вышел — и она видела его лицо в профиль, одну секунду: лицо человека, который получил ровно то, что хотел, и знает, сколько это стоит. «Со среды». Она шла вниз по ступеням и раскладывала: среда. В среду Сун встречает «Цаплю» в чайной на Юньнаньской. В среду отец сажает двух человек на берег напротив восьмого причала. Если «Цапля» знает про ночные баржи — а он знает, он их покупает, — значит, нить сойдётся в одну точку в одну ночь, и в этой точке встретятся её отец и люди Чжао. Этого нельзя было допустить никакими способами, и срок у неё был — четыре дня.

В лаборатории горел свет. Старший эксперт Цяо сидел за столом с микроскопом и, не оборачиваясь, сказал:

— Ну как выезд?

— Хорошо, — сказала Цзинлэй. — Машину Лю Чэня смотрели. Зеркало выставлено под другого водителя.

— Читал бы ты меньше Конан Дойла на ночь, — проворчал Цяо, и она поняла, что это его манера хвалить: ворчать. — Ладно. Подойди сюда, раз пришла.

На столе лежали фотографии — её утопленник, вчерашний, расклады: общий план, руки, лицо. Цяо смотрел на них через очки, придвинутые к самым глазам.

— Смотри. Учись. — Он ткнул пальцем в снимок правой руки трупа. — Видишь, вот здесь, между указательным и средним, стёртость? Ты вчера это не описала.

Цзинлэй наклонилась. Стёртость была — небольшая, на боковых поверхностях пальцев, давняя, загрубевшая кожа в характерных местах.

— От верёвки, — сказала она. — Или от троса. Профессиональное, старое.

— От троса, — кивнул Цяо. — Человек пятнадцать лет на тросах, как минимум. Утопленники в порту — они чаще из воды и из-под крана, чем из водки, как думают люди. Этот — портовый, точно. Ты это пропустила. Почему?

Она молчала секунду. Ответ был: потому что я смотрела под мышку, на клеймо, и всё остальное видела сквозь него. Вслух она сказала:

— Потому что смотрела на странное. Цзя Лэ сказал — «что-то странное», я и пошла искать странное. Учитель говорил: не ищи странное, ищи всё. Нарушила собственное правило.

Цяо откинулся на стуле и посмотрел на неё — впервые долго, с интересом.

— А учитель у тебя был не дурак, — сказал он. — Запомни, девочка: в этой работе «странное» — ловушка. Кто ищет странное, тот находит то, что ему подложили, чтобы он нашёл. А работа — в обычном. Стёртые пальцы, старые мозоли, чиненый зуб. Вот там люди. — Он собрал фотографии в стопку, ровно, постучал ею по столу. — Впрочем, заключение у тебя чистое. «Утопление, без особых примет». Верно и аккуратно. Только в следующий раз пиши про руки. Руки — это биография.

— Спасибо, — сказала Цзинлэй. — Я запомню.

Она вышла из лаборатории с тяжёлым, новым ощущением под рёбрами. Цяо не был опасен, как Дэн. Он был опасен иначе: он был хорош. Он смотрел на мёртвых и читал их, как книги, и если бы он осматривал вчерашнего утопленника сам, он бы не сказал «особых примет нет». Он бы нашёл клеймо — и записал его, не зная, что это, но записал, аккуратно, по протоколу, и протокол ушёл бы наверх, и кто-нибудь, когда-нибудь, сверил бы… Цзинлэй шла по коридору и понимала, что за эти два дня у неё появился первый человек в отделе, которого надо не обманывать — обманывать Цяо было бесполезно, — а опережать. Его нельзя было подпускать к телам из порта. Совсем. Это надо было устроить так же тихо, как всё остальное: через график, через дежурства, через «эксперт Линь возьмёт сама».

Наверху, в секторе, за своим столом у окна, сидел Дэн. Было уже за шесть, отдел пустел, а он сидел и переписывал что-то из папки в свой коричневый блокнот — она узнала его с порога, по корешку. Увидев её, Дэн не закрыл блокнот. Наоборот: неторопливо вписал строчку, закрыл, положил в ящик и поднялся ей навстречу, засунув руки в карманы.

— Эксперт Линь. Как выезд? Слышал, ездили по делу с самим старшим Линем. Семейная бригада.

— Хороший выезд, — сказала Цзинлэй. — Много дороги.

— Дорога — это лучшее в нашей работе, — Дэн улыбнулся своей редкой улыбкой. — В машине люди говорят. Вы заметили? В машине все говорят. Глаза некуда деть, вот язык и развязывается. — Он помолчал, глядя на неё чуть сверху вниз. — Я вот тоже сегодня ездил. К соседям, в районное, по бумагам. И знаете, что я услышал? Интересную вещь. Что у вас, эксперт Линь, клиника своя. Частная, хирургическая. Два года. И что туда, говорят, ходят люди… интересные. Которым в обычную больницу не очень хочется.

Цзинлэй сняла пиджак, повесила на спинку стула — не спеша, ровно. Потом села, повернулась к нему всем корпусом и посмотрела снизу вверх.

— Дэн, — сказала она. — Ты мне задала вопрос про клинику вчера, за ланчем. Сегодня — опять. Я отвечу один раз, чтобы нам больше не возвращаться. Клиника моя, лицензия есть, налоги плачу, врачи дипломированные. Пациенты приходят разные — к врачу вообще ходят разные, это, знаешь ли, суть профессии. Если тебя интересует клиника — вот адрес, приходи, запишусь тебя к терапевту. — Она достала карточку клиники, положила на стол между ними, ровно посередине. — А если тебя интересую не пациенты, а я — тогда не ходи вокруг. Спрашивай прямо. Я отвечаю на прямые вопросы.

Дэн смотрел на карточку. Потом на неё. Улыбка у него стала шире и тоньше.

— Вот за это вас и… уважают, наверное, — сказал он. — Прямо так прямо. Нет, эксперт Линь, никаких вопросов. Просто отдел у нас дружный, мы друг о друге всё знать любим. — Он взял со стола свою папку. — Хорошего вечера. Завтра, говорят, у вас семейное торжество? Не буду задерживать.

Он ушёл. Цзинлэй сидела неподвижно и слушала, как затихают его шаги по лестнице. «Завтра семейное торжество». Откуда Дэн знал про юбилей деда? В отделе об этом не знал никто — отец при всех не говорил, это она знала точно: отец хранил семейное отдельно от работы ревниво, по-старомодному. Значит, Дэн знал не из отдела. Значит, он слушал не здесь.

Она открыла в голове карточку Дэна и переписала её заново. «Ведёт собственную ведомость. Знает то, чего в отделе не говорят. Интерес к клинике — не праздный: либо копает под новенькую, либо копает под кого-то, кто стоит за новенькой». И ниже, отдельной строкой: «Выяснить, на кого работает Дэн».

Вечером, уже дома, она напишет Суну два сообщения вместо одного.


Домой они ехали вместе — Чжэньхэ сдал служебную машину и повёл свою, старую, с отцепленной где-то внутри панелью, которая дребезжала на неровностях уже третий год. В машине пахло кофе — от её термоса — и ещё чем-то старым, отцовским: кожей сидений, нагретых за день солнцем, и слабо — табаком, хотя отец не курил уже пятнадцать лет. Запахи держатся дольше привычек, подумала Цзинлэй. Она знала это по клинике: от некоторых людей пахнет их старой раной, даже когда рана зажила.

— Ну, — сказал Чжэньхэ на светофоре. — Как тебе второй день?

— Хороший, — сказала она.

— Хороший, — передразнил он без злости. — У тебя всё хорошее. Скажи «отличный» хоть раз, а?

— Отличный.

— Врёшь, — сказал Чжэньхэ с удовольствием. — Но спасибо. — Он погнал дальше и через пару кварталов добавил уже без шутки: — Ты сегодня у Юй Мэй хорошо сказала. Про чистый угол. Я смотрел на тебя и думал: когда это моя дочь стала такой взрослой, что умеет говорить с чужим горем? Ты ведь не боишься его. Горя чужого. Это редкость, дочь. Большинство боится — и потому либо грубеет, либо сюсюкает. А ты сидишь рядом и говоришь ровно. Это… — он подбирал слово, — это профессионально. И по-человечески одновременно. Редко так бывает вместе.

Цзинлэй смотрела в окно. За стеклом плыл вечерний Шанхай — огни, люди, мопеды, весь этот бесконечный город, который она знала с двух сторон: с этой, светлой, и с той, где она работала по ночам.

— Ляо учил, — сказала она. — Он говорил: не смотри на боль. Смотри на то, что за болью. Боль — это туман, а за туманом всегда что-то стоит.

— Мудрый человек, — сказал Чжэньхэ. — Всё-таки жаль, что он уехал. — Он помолчал. — Знаешь, я сегодня у причала думал: вот ведь как. Я это дело веду три месяца, хожу кругами, а сегодня за один день — зеркало, тумбы, камеры, инженер. Четыре зацепки за день. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что со мной была ты, — сказал он просто. — Свежий глаз. Я же говорил: это единственное, что нельзя купить.

Она не ответила. Он и не ждал ответа — он редко ждал ответов на такие вещи, он говорил их и ехал дальше, и молчание дочери читал как согласие, как читал всегда, двадцать лет. А она сидела и думала: четыре зацепки за день. Три из них я тебе дала сама, отмерила и положила в ладонь, как корм. А четвёртую — инженера Гу Байчуаня — я заберу сегодня же вечером, и о ней ты не узнаешь никогда, потому что за этим инженером стоит клан Чжао, а там, где Чжао, там заканчивается твоя работа и начинается наша.

Ужин был поздний и тихий. Ваньжу приготовила рыбу на пару и рис с овощами — лёгкое, «после вашего выезда, чтоб не отваливались», — и всё время, пока Чжэньхэ рассказывал про день (про зеркало он рассказывал с присвистом, про кнехты — с жаром, про Цзя Лэ — со смехом: «Он фотоаппарат ронял два раза, представляешь?»), Ваньжу слушала и раскладывала рыбу по тарелкам, и в её «да?», «вот как?», «и что дальше?» был такой идеальный, выверенный интерес, что Цзинлэй, которая знала, сколько за ним стоит, вдруг подумала: мать не притворяется. Вот в чём страшная правда об этом доме. Мать слушала по-настоящему. Ей правда было интересно, как прошёл его день, потому что это был день её мужа, а мужа она любила. И одновременно, теми же ушами, той же головой, она собирала каждое слово в сводку. Одно не отменяло другого. Вот чему Цзинлэй научилась у неё без уроков: любить и работать одними и теми же руками.

— А завтра, — сказал Чжэньхэ, доев рыбу, — юбилей. Ваньжу, я вот думаю: может, мне тост подготовить? Серьёзный?

— Подготовь, — сказала Ваньжу. — Только без «врага не пожелаю». И короткий. Мой отец любит короткие.

— Подарок покажи, — попросила Цзинлэй.

Чжэньхэ с важным видом сходил в прихожую и вернулся с продолговатым свёртком, который развернул на столе, как рапорт: набор для чайной церемонии, тёмная глина, шесть пиал, чайник с потёком, который был не браком, а «обжигом в золе», — он это объяснил гордо, слово в слово как продавец в лавке на старой улице.

— Твой дед, — сказал он, — единственный человек, кого я знаю, кто пьёт чай так, будто это работа. Вот ему инструмент. — Он свернул набор обратно, бережно, и добавил уже тише: — Я в нём не разбираюсь, дочь. Продавец говорил двадцать минут, я понял одно: хорошая вещь. Твоя мать говорит то же самое, но матери я верю бесплатно, а этому пришлось заплатить, чтоб убедился.

— Отец оценит, — сказала Ваньжу. — Он любит, когда дарят не понимая. Говорит: честная глупость лучше вежливой лести.

— А это он правильно говорит, — серьёзно кивнул Чжэньхэ, и Цзинлэй снова, в который раз за этот вечер, увидела, как два мира её семьи касаются друг друга вот так — краями, через стол, через чайник в зольном обжиге, — и не слышат, как звенит в этом касании пустота между ними.

— Короткий, — согласился Чжэньхэ. — «Уважаемый тесть. Семьдесят лет. Хороших, — он поднял палец, — было не меньше тридцати пяти. За них и выпьем».

Цзинлэй не выдержала и улыбнулась — по-настоящему, уголком рта. Ваньжу увидела и улыбнулась тоже, и на секунду за столом стало очень просто, очень тепло, как бывает в домах, где никто ни от кого ничего не прячет. Секунда прошла. Они прошли её все трое вместе, и никто не подал виду.

Позже, когда Чжэньхэ ушёл в кабинет — «на полчаса, подготовить тост», — Цзинлэй проходила мимо и видела через приоткрытую дверь: он сидел за столом, и тоста перед ним не было, а была рамка с фотографией, которую он держал в руках, обеими, глядя на неё в свете настольной лампы. Она знала эту фотографию не по кабинету — по его рассказам: семья в парке, год какой-то ранний, она ещё маленькая сидит у него на плечах, мать стоит рядом, и все трое смеются — все трое, даже она. Она не помнила, чтобы смеялась в детстве так, как на этой фотографии. Может быть, и не смеялась. Может быть, фотограф поймал секунду. Фотографии умеют лгать лучше людей: они лгут один раз и навсегда, а людям приходится лгать каждый день.

Чжэньхэ поднял глаза, увидел её в дверях и не смутился — он никогда не смущался сентиментальности, в этом тоже была его сила.

— Смотрю на вас, — сказал он. — Завтра семьдесят лет её деду. А мне вот скоро пятьдесят. Время идёт, дочь. — Он поставил рамку на стол, на самое видное место, рядом с пустым бланком для тоста. — Иди спать. Завтра праздник, а послезавтра — понедельник. У меня на понедельник большие планы: Вэя буду гнуть про ночное наблюдение. Спи.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной, эксперт Линь.




Линь Чжэньхэ


В клинику её вызвали в десятом часу.

Хань подал машину у ворот через четыре минуты после звонка — он всегда подавал быстро; она ни разу не спросила, где он ждёт, а он ни разу не сказал. В клинике горел весь свет — сигнал «тяжёлый», который Сяо Мэй выставляла, включая верхний и в операционной, и в коридоре, и над крыльцом.

Пациента привезли двое — такие же, как он, грузчики, в оранжевых жилетах, перепачканных чем-то чёрным. Пациент — мужчина лет сорока, огромный, сейчас бледный до серости — лежал на их собственных руках, потому что носилки ждать было нельзя: правая рука у него была перебита в предплечье, не порезана — именно перебита, со смятыми тканями, и повязка из чьей-то рубашки уже насквозь пропиталась тёмным.

— Кто-то трос отпустил, — сказал старший из грузчиков, запыхавшись, пока они перекладывали его на стол. — Подшипник крана клинанул, трос сорвался, его как плетью… В больницу нельзя, у него регистрации нет, он из Ганьсу, по карточке дядьки работает, доктор, вы уж… мы заплатим, у нас есть…

Цзинлэй уже резала повязку.

— Сяо Мэй, — сказала она. — Набор, второй. Кровь — не знаем, ставь нулевую. Лихэ — вон, тебя тут кровь не устроит. Воды принеси людям и сядь в приёмной.

Она работала час и сорок минут.

Рука была плохая — хуже, чем выглядела: лучевая артерия перебита, нерв задет, сухожилие размолото. Другой врач в другом месте, в другом мире, сказал бы: ампутация, и был бы прав по учебнику. Цзинлэй шила. Она шила артерию под лупой, стежок к стежку, и мир сужался до сосуда, до иглы, до того места, где кровь должна была пойти снова, — и пошла, сначала слабо, потом ровно, и пальцы у мужчины из серых стали розоветь, сначала один, потом все.

1...56789...12
bannerbanner