Читать книгу Чистильщик (Веспера Холлоуэй) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Чистильщик
Чистильщик
Оценить:

4

Полная версия:

Чистильщик

Машину Лю Чэня — машину, в которой увезли человека, которого убрал клан, — мыли и чистили там, где стоит гашёная известь. Не обязательно в Баошане: таких складов в городе сотни. Но если эта крупица попадёт в протокол, у отца появится вещественное «где», и он начнёт перебирать склады — все склады, склад за складом, а он умел перебирать, — и рано или поздно встанет у ворот в Баошане.

Цзинлэй смотрела на белую крупицу на листе бумаги. Цзя Лэ дышал ей в макушку. Чжэньхэ стоял рядом, скрестив руки, и молчал — он умел молчать, когда работал другой.

Ветер прошёл под эстакадой и качнул лист.

Цзинлэй сглотнула — один раз, коротко, — и сказала:

— Песок речной, кварцевый, с примесью ракушки — из порта, с любого причала. Чешуя — тоже оттуда, грузчики её на ботинках по всему городу разносят. Трава — обыкновенный пырей, растёт у любого забора. — Она сложила лист, поднялась и стряхнула пыль с брюк. — Ничего из этого не привязано к месту, пап. Машина была в порту — мы это и так знали, он там работал. Больше тут ничего нет. Её отмыли профессионально, до конца, с ковриками. — Она помолчала. — Твой вывод вчерашний был правильный: чисто работали. Очень чисто. Так не бегут. Так убирают.

Белая крупица осталась между её пальцами — она скатала её вместе с катышком пыли, когда складывала лист, и сейчас эта пыль сидела у неё под ногтем большого пальца. Мыть руки после осмотра было положено по инструкции. Она помоет их тщательно.

— Значит, ничего? — спросил Чжэньхэ. Он не выглядел разочарованным. Он выглядел так, будто получил ровно то, что ожидал.

— Ничего нового, — сказала Цзинлэй. — Но я подтверждаю твою версию. Это не побег. И машину сюда пригнал не Лю Чэнь — сиденье отрегулировано под него, да, но зеркало выставлено под человека ниже на пять-семь сантиметров. Лю Чэнь ездил бы со своим зеркалом. Кто-то перегонял машину после него, приладил под себя сиденье, а зеркало выставил «на глазок», по привычке, как у себя. Мелочь, но она говорит: перегонял не хозяин.

Чжэньхэ смотрел на неё секунды три. Потом медленно, с нарастающим восторгом, который он не считал нужным прятать, повернулся к Цзя Лэ:

— Записал?!

— За-записал, — выдохнул стажёр.

— Вот это, Цзя Лэ, и есть свежий глаз. Месяц машина стояла, полгорода на неё смотрело — и никто, слышишь, никто не посмотрел на зеркало! — Он повернулся к дочери, и в его лице было столько простой отцовской гордости, что ей стало тесно в груди под ложечкой — коротко, на один удар. — Зеркало, — повторил Чжэньхэ уже тише, для себя, и достал свой блокнот. — Высокий. Капюшон. И ниже Лю Чэня на пять сантиметров. — Он записывал, бормоча. — Значит, их было как минимум двое…

Он записывал. Цзя Лэ снимал. Сторож у шлагбаума дремал. А Цзинлэй стояла у открытого багажника чужой машины и чувствовала, как под ногтем большого пальца сидит крупица гашёной извести — маленькая, белая, размером с ползёрнышка риса, размером с весь её мир.

Она дала отцу зеркало — честную, настоящую находку, крошечную, бесполезную: «ниже на пять сантиметров» не искали в картотеках. И забрала известь. Арифметика была простая и страшная: чтобы отец шёл дальше медленно, ему надо было что-то давать. Голодный следователь опасен — он начинает рыть вслепую. Сытый — идёт по кормушке.

Она будет его кормить. По крупице. По одной.

— Едем дальше, — сказал Чжэньхэ, захлопывая блокнот. — Второй адрес.

Пока Цзя Лэ запечатывал образцы и бежал к машине, Чжэньхэ задержался у капота и спросил, не глядя на дочь, глядя на эстакаду:

— Слушай. А тебе вообще нравится? Вот это всё. Машины, пыль, чужие багажники. Ты врач, тебя к живым тянуло, а тут — вот это.

Цзинлэй подумала. Она умела отвечать быстро, когда лгала; на правду ей требовалось время.

— Мне нравится порядок, — сказала она наконец. — Вот тут, — она показала на машину, — всё валяется кусками, а потом ты складываешь, и получается картина. Или не получается — и это тоже картина. В клинике то же самое, только быстрее и с кровью. А что?

— Да вот думаю, — Чжэньхэ открыл дверцу, — может, ты правильнее меня устроена. Я в это дело шёл за людьми. А ты, похоже, идёшь за порядком. Люди подводят, дочь. Порядок — нет. Может, у тебя выйдет лучше, чем у меня.

Он сел в машину, и разговор уехал вместе с ним, а Цзинлэй постояла секунду у стоянки, под гулом эстакады, и подумала, что отец только что, сам того не зная, сказал о ней самую точную вещь за двадцать лет. Она шла за порядком. Просто у них с отцом были разные карты того, что считать порядком, — и на её карте порядок лежал там, где у отца был только тёмный лес.

— Едем! — крикнул Чжэньхэ из окна.

— Едем, — сказала она.


Второй адрес был на другом конце города, и дорога заняла сорок минут.

По пути Чжэньхэ свернул в переулок у рынка — «на пять минут, ребята, я сейчас умру, если не поем», — и пять минут превратились в сорок, потому что в лапшичной его знали. Хозяин, круглый человек с полотенцем на плече, закричал «Линь-гэ!» через весь зал, вышел из-за стойки, хлопнул отца по спине, усадил их за лучший столик у окна, принёс чайник — отцу — и, услышав, что дочь Чжэньхэ пьёт только кофе, не смутился ни на секунду: послал мальчишку-подручного через дорогу в кофейню, и через десять минут перед Цзинлэй стоял настоящий американо в бумажном стакане, горячий и даже приличный.

— Тут всегда так? — спросила она, когда хозяин отошёл.

— Тут, в порту, у вокзала, — Чжэньхэ размешивал лапшу. — Я же двадцать лет по этим местам хожу. Люди помнят, кто к ним по-человечески. Смотри, дочь, это важнее любых курсов криминалистики. Запоминай: следователь без людей — это слепой. У тебя должен быть человек в каждом переулке, который тебе позвонит, если что. Не за деньги — за деньги звонят один раз, а потом продают того, кому звонили. По-человечески. Ты помнишь их, они помнят тебя.

— У мамы то же самое с источниками, — сказала Цзинлэй.

— У мамы — да, — Чжэньхэ кивнул, не заметив ловушки, которой не было. — Журналистика. У вас, кстати, с ней много общего: вы обе умеете слушать. Я вот говорить умею, а слушать… — он махнул палочками. — Я когда с ней познакомился, я ей в первый вечер всю биографию выложил, до детского сада. А она сидела, слушала, вот так же, как ты сейчас, — глаза внимательные, молчит. Я потом неделю ходил и думал: что за женщина? Я ей всё рассказал, а я про неё — ничего не знаю. Пришлось второй раз приглашать, чтоб выяснить.

Цзинлэй отпила кофе. Кофе был горячий и кисловатый, и она пила его медленно, чтобы не ответить раньше времени.

— И выяснил?

— Нет, — сказал Чжэньхэ и засмеялся — просто, счастливо, как смеются над удачной шуткой двадцатидвухлетней давности. — Двадцать два года женаты, а я до сих пор выясняю. Она у меня — как хорошее дело, дочь. Чем дольше смотришь, тем интереснее. Вот что я тебе скажу: женись, когда придёт время, на том, кого интересно выяснять. Всё остальное — приложится.

Цзя Лэ, сидевший на краешке стула со своей лапшой, слушал это, развесив уши, и у него было такое лицо, будто ему бесплатно читают курс «Как жить». Цзинлэй посмотрела на отца — на его обветренное лицо, на седину у висков, на то, как он держит палочки, чуть неправильно, слишком высоко, и как это его ни капли не смущает, — и подумала, что у этого человека есть одно свойство, которого нет ни у кого из тех, кого она знала: он говорил о матери так, будто каждый день выигрывал её заново, и ни разу за двадцать два года ему не пришло в голову, что выигрыш был подстроен.

Или приходило? Она посмотрела внимательнее. Нет. Не приходило. Вот что было самым тяжёлым во всей этой конструкции: ложь держалась не на хитрости матери. Она держалась на том, что отец был счастлив, и счастье это было настоящим, полным, до дна, — и разбить его означало бы разбить единственную настоящую вещь во всей их семье.

— Эксперт Линь, — осторожно сказал Цзя Лэ, переводя разговор, — а вам не страшно было? Вчера, с утопленником. Первый день — и сразу такое.

— Нет, — сказала Цзинлэй. — Мёртвые не страшные, Цзя Лэ. Мёртвые уже ничего не могут.

— А кто может? — спросил стажёр простодушно.

Она посмотрела на него поверх стакана.

— Живые, — сказала она. — Доедай.

От лапшичной до следующего адреса было двадцать минут, и Чжэньхэ потратил их на урок.

— Сейчас едем к сестре Юй Фань, — сказал он, выруливая на проспект. — Слушай меня внимательно, дочь, это важнее всего, что я тебе сегодня покажу. Мы едем не допрашивать. Мы едем в гости к человеку, у которого горе. Разница — не в словах. Разница в том, кто ты, когда входишь в дверь. Если ты входишь следователем — человек перед тобой закрывается, как створка, и правильно делает: у него и так забрали главное, ещё и ты лезешь. Если входишь человеком — он тебе сам расскажет больше, чем ты умеешь спросить. Правило первое: не торопи. Правило второе: не записывай при ней. Блокнот у двери, у Цзя Лэ. Она говорит — я слушаю. Она плачет — я молчу. Правило третье, главное: никогда, слышишь, никогда не обещай того, чего не можешь подписать. Слово следователя для таких людей — последнее, что у них есть. Разобьёшь его — ты не просто соврёшь. Ты у них заберёшь и это.

— А если она спросит прямо: «Найдёте?» — спросила Цзинлэй.

— Скажу правду, — Чжэньхэ покрутил руль, объезжая мопед с корзиной уток. — Скажу: не знаю, но ищу и не брошу. Это единственное обещание, которое я умею держать двадцать лет подряд.

Цзинлэй записала это не в картотеку — в другое место, глубже, туда, где лежали слова Ляо. У отца и у Ляо, выяснялось, было одно и то же правило, сказанное с двух сторон жизни: не ври тем, у кого горе. Ляо говорил это про умирающих. Отец — про живых. А она стояла ровно посередине между ними и держала оба правила, как два конца одной нити.

— И ещё, — сказал Чжэньхэ уже у самого дома, притормаживая. — Она тебя спросит про что-нибудь, что тебя удивит. Такие люди всегда спрашивают то, чего не ждёшь. Не отвечай сразу. Пауза — это тоже ответ, и честный.


Юй Мэй, сестра пропавшей диспетчера Юй Фань, жила в старом шестиэтажном доме без лифта, на пятом этаже, — в квартире с низкими потолками, где пахло рисовой кашей и нафталином из шкафов. Дверь открыла женщина лет тридцати пяти с лицом, которое постарело за последний месяц сильнее, чем за предыдущие десять лет: впалые щёки, тени, волосы, собранные кое-как. Увидев Чжэньхэ, она не удивилась — она ждала его, это было видно по тому, что в коридоре стояли три пары тапочек для гостей, выставленные заранее.

— Линь-сыр, — сказала она тихо. — Заходите. Я чай поставила.

— Юй Мэй, здравствуйте. — Чжэньхэ говорил с ней негромко, почти как дома. — Это мои коллеги. Это моя дочь, она теперь с нами работает, эксперт.

Юй Мэй подняла глаза на Цзинлэй — впервые по-настоящему, — и во взгляде этом мелькнуло что-то, чего Цзинлэй не сразу прочитала: не любопытство, не надежда. Оценка. Так смотрят люди, у которых осталась одна ставка, когда решают, на что её поставить.

— Заходите, — повторила Юй Мэй. — Только у меня тесно.

Квартира была маленькая, чистая до стерильности и очень печальная — не вещами, а их отсутствием: на полке стояли две фотографии в рамках, и обе были с двумя сёстрами, и обе давние. Средняя комната служила и гостиной, и столовой; на столе уже стоял чайник и чашки — три, хотя Юй Мэй не знала, что их будет трое. Запасная чашка, поняла Цзинлэй. В этом доме всегда ставили чашку на одну больше. Для той, кто могла вернуться.

Они сели. Цзя Лэ устроился у двери с блокнотом — его Чжэньхэ посадил туда взглядом, подальше от стола, чтобы не давил на женщину своей служебностью. Чайник был поставлен заранее, и чай был заварен крепкий, правильный, — Цзинлэй приняла чашку и поставила её перед собой не тронутой; Юй Мэй заметила, но ничего не сказала, только молча убрала её чашку и принесла из кухни стакан воды. Без вопросов. Цзинлэй отметила это: женщина, которая замечает и не спрашивает, — такие помнят всё.

— Вы сказали по телефону, что вспомнили кое-что, — начал Чжэньхэ. Он не достал блокнот. Он вообще ничего не достал — сидел, обхватив чашку обеими ладонями, как гость, как человек, который пришёл в дом, а не в протокол. — Не торопитесь, Юй Мэй. Рассказывайте как хотите. Мы не на допросе. Мы у вас в гостях.

— Я всё думала, — сказала Юй Мэй. — После вашего прошлого прихода я всё думала: что я могла не сказать? Я ведь рассказала всё. Про её смены, про то, что она никуда не собиралась, про деньги, что она копила. А потом я лежала ночью и вспомнила одну вещь. Она мне её сама рассказала, за неделю до того, как… до мая. Я тогда не придала. А теперь думаю — может, это и есть то самое?

— Расскажите, — сказал Чжэньхэ.

— Фань тогда пришла с ночной смены злая. Она редко злилась, она вообще была тихая, как мышь. А тут пришла, бросила сумку, говорит: «Достали эти ночные». Я спрашиваю: что за ночные? Она говорит: у нас же в порту по ночам тихо, смена спит по очереди, а тут третью неделю по ночам работа идёт. Не на нашем причале — на восьмом. Говорит: с диспетчерской вышки видно, баржи подходят, разгружаются — а в ведомости по восьмому причалу за эти ночи ни одной записи. Пусто. Она же диспетчер, у неё вся ведомость района на экране. Она говорит: «Сестра, я или с ума схожу, или у нас грузы ходят мимо бумаг». Я ей сказала: не лезь, не твоё дело. — Юй Мэй говорила всё тише, и на последних словах её голос сел, как садится старая пружина. — Она сказала: «Да я и не лезу. Мне мои курсы важнее». Через неделю она не пришла со смены.

В комнате стало очень тихо. За окном кричали на лестничной клетке — соседи переругивались из-за велосипеда, — и крик этот долетал сюда приглушённый, как из-под воды.

Чжэньхэ не пошевелился. Цзинлэй сидела неподвижно, со стаканом воды в руке, и внутри у неё всё разложилось само, холодное и ровное, как инструменты на столе: восьмой причал. Ночные разгрузки мимо ведомости. Три недели подряд. Юй Фань с вышки видела то, что клан считал невидимым, и кому-то об этом рассказала — если не сестре, то на смене, а на смене у любого разговора есть уши. Вот почему Юй Фань, случайная, убрана. И вот куда смотрит теперь отец — прямо на восьмой причал, где его красная нить уже натянута, а он об этом ещё не знает.

— Юй Мэй, — сказал Чжэньхэ очень бережно. — Это очень важно. То, что вы вспомнили. Я вам не буду говорить глупостей про «всё будет хорошо». Я скажу вам другое: мы этим займёмся. Восьмым причалом. Обещаю вам, как человек человеку.

— А ещё, — Юй Мэй сжала край фартука, которого на ней не было, — она сжимала воздух, где фартук должен был быть по привычке, — ещё одно. Уже после, в июне. Приходил человек. Не из полиции. Спросил, не оставила ли Фань чего-нибудь — бумаг, записок, флешки какой-нибудь. Я спросила: а вы кто? Он говорит: из профсоюза портовых. Улыбался такой. А я ему говорю: у нас в порту профсоюз — это та же администрация, вы мне, мил человек, зубы не заговаривайте. Он постоял, улыбнулся ещё раз и ушёл. Высокий. — Она подняла глаза. — В капюшоне не был — лето же. Но высокий. И руки у него были… как у человека, который не бумаги перебирает.

Цзинлэй не шевельнулась. Она пила воду, и вода была тёплой, кипячёной, со вкусом старого чайника, и она пила её мелкими глотками, давая себе время. Человек «из профсоюза» в июне — это уже не про Гао Фэя, Гао Фэй был внутри. Это был внешний контур, чужая зачистка — Чжао присылал своего человека искать то, что могла оставить Юй Фань. Чжао тоже рыл под восьмой причал. Значит, ночные баржи — не клановые. Значит, клан Чжао грузил на восьмом мимо бумаг, а клан Хэйфан об этом либо не знал, либо знал и позволял — и в любом из этих двух случаев её дед должен был узнать об этом раньше отца.

Вот оно, думала Цзинлэй, глядя в стакан. Вот где нить раздваивается. Отец идёт к восьмому причалу, потому что там пропадали люди. А на восьмом причале — грузы Чжао. Она сегодня же должна передать это Суну. Не «отец близко к клану». Гораздо хуже и лучше одновременно: отец близко к Чжао — к врагу. Если он докопается до ночных барж Чжао, он станет для клана Чжао тем, кем Гао Фэй стал для нас. А если клан Хэйфан использует его нить… Она не додумала. Перед глазами была Юй Мэй, которая сжимала несуществующий фартук, и Чжэньхэ, который обещал ей «как человек человеку», и где-то посередине сидела она, Цзинлэй, со стаканом тёплой воды, и ей надо было решить уже сейчас, кого она кормит, а кого — нет.

— Юй Мэй, — сказала она, и Чжэньхэ посмотрел на неё с лёгким удивлением: она впервые заговорила. — Этот человек, из «профсоюза». Вы сказали — руки. Поясните.

Юй Мэй перевела на неё взгляд. Опять эта оценка — и на этот раз Цзинлэй прочитала её: женщина решала, можно ли говорить при ней. Решила, что можно.

— Мозоли здесь, — Юй Мэй показала на основание большого пальца и ладонь. — И костяшки все битые, не раз. У братана моего покойного такие же были. Он на баржах грузил, пока не утоп. На тросах. Это тросовые руки, девочка. А не профсоюзные.

— Спасибо, — сказала Цзинлэй. — Это важно. Если он придёт ещё раз — не открывайте. Позвоните вот сюда. — Она достала карточку отдела и написала на обороте два номера: отдела и свой новый, служебный. — Любое время. Даже ночью. Особенно ночью.

Юй Мэй взяла карточку обеими руками, как берут что-то очень лёгкое и очень дорогое.

— Вы найдёте её? — спросила она. Не «раскроете». Не «накажете». — Хотя бы… чтобы было где поклониться. Мне даже поклониться негде. Вы понимаете? Мать нашу мы с ней вдвоём хоронили, и место есть, а кланяться мне — негде.

Никто не ответил сразу. Цзя Лэ у двери опустил глаза в блокнот. Чжэньхэ сидел, глядя в свою чашку, и Цзинлэй видела его профиль — видела, как у него под скулой медленно ходит жёлв, туда и обратно, и как он не находит слов, потому что слов для этого нет, потому что «да, найдём» было бы враньём, а он не умел врать.

— Юй Мэй, — сказала Цзинлэй тихо. — Я эксперт. Я не буду вам обещать то, что не могу подписать. Но я скажу вам одну вещь, и вы мне поверьте, потому что я не вру: тот, кто это делает, — он аккуратный. Очень. А аккуратные люди всегда оставляют за собой ровно один слишком чистый угол. Мы его ищем. Ваш рассказ сегодня — это первый шаг к тому углу.

Она не знала, зачем сказала это. Это не входило ни в один из её планов. Но Юй Мэй смотрела на неё — и вдруг по её лицу пошло что-то, отпустило его изнутри, слёзы пошли тихо, без всхлипа, просто потекли, и женщина вытирала их ладонью, сердито, как вытирают воду.

— Простите, — сказала Юй Мэй. — Я месяц не ревела. Ни на людях, ни одна. А тут вот вы сидите… такая молоденькая, а говорите — как взрослая. Простите.

— Не извиняйтесь, — сказала Цзинлэй. — Плакать можно. Это не мешает работе.

Уже у дверей, когда Чжэньхэ надевал ботинки, а Цзя Лэ прятал блокнот, Юй Мэй вдруг вспомнила — это было видно по тому, как она остановилась с чайником в руке, забыв, зачем взяла его:

— А ещё ноутбук её. Вы же его забирали, вместе с телефоном, а потом вернули. Он у меня на антресолях лежит, я его ни разу не открывала — не могу. Там же всё её: фотографии, эти её курсы… Может, вам ещё раз посмотреть? Вдруг что.

— Мы заберём его сейчас, если позволите, — сказал Чжэньхэ. — Посмотрят в отделе и вернут. Я вам расписку напишу.

Ноутбук был старый, розовый, с наклейкой кота на крышке, — Цзинлэй несла его к машине сама, и он был тяжёлый, как все чужие жизни. В машине, пока отец устраивал Цзя Лэ с планшетами, она попросила:

— Пап, я посмотрю его сама, ладно? Не по службе. Там девичьи вещи, курсы, фотографии. Мне проще, я не полиция для неё.

Чжэньхэ посмотрел на неё, потом на розовый ноутбук с котом.

— Ладно, — сказал он. — Только протокол: смотришь, я подписываю. И вернуть его надо целым, дочь. Для неё это не вещь. Это всё, что осталось.

— Знаю, — сказала Цзинлэй.

Она знала лучше, чем он думал. И знала ещё одно: человек «из профсоюза» искал именно это. Не записные книжки — цифру. И если в розовом ноутбуке с котом был хоть один кадр, снятый с диспетчерской вышки, хоть один файл с расписанием барж, — она должна была найти его раньше, чем это сделает кто-то другой. Любой другой. Из любой стороны.

Вечером, в своей комнате, она пройдёт по нему папка за папкой — медленно, внимательно, с уважением к чужой жизни и с холодной аккуратностью чистильщика. Она уже знала, что найдёт: курсы английского, фотографии двух сестёр, письмо, недописанное маме. И не найдёт — она была почти уверена — того, за чем приходил человек с тросовыми руками. Такие, как Юй Фань, не прячут нитей. Такие просто видят слишком много с вышки.

Чжэньхэ посмотрел на дочь — долго, внимательно, так, как не смотрел на неё ни разу за эти два дня. Потом встал, вежливо поклонился Юй Мэй — по-настоящему поклонился, — и сказал:

— Мы пойдём, Юй Мэй. Вы — держитесь. И помните: я обещал.

На лестнице, спускаясь по узким маршам мимо чужих дверей, Чжэньхэ шёл впереди и молчал. Уже у подъезда, на солнце, он остановился, повернулся к дочери и спросил — не как следователь, как отец:

— Слушай. А ты откуда знаешь, что про «слишком чистый угол»?

— Ляо говорил, — сказала Цзинлэй. — Доктор, у которого я училась. Он говорил: идеальной работы не бывает, бывает работа, где чисто отмыто одно место больше остальных. Ищи перепад чистоты.

Чжэньхэ хмыкнул, покачал головой с уважением и полез в карман за ключами.

— Хороший был у тебя учитель. Жаль, уехал. Я бы с ним чайку выпил.

Цзинлэй открыла дверцу машины. На солнце стояла тишина июньского двора, где-то играли дети, и в этой тишине она подумала: нет, папа. Вот с ним бы ты чайку не выпил. Он бы тебя увидел насквозь за одну минуту, а ты бы его — никогда.

Они уже выехали со двора, когда Чжэньхэ, глядя прямо на дорогу, сказал:

— Я ей позвоню сегодня вечером. Юй Мэй. Не по делу — просто спросить, как она. Она там одна на пятом этаже, с лишней чашкой. — Он помолчал. — Знаешь, что самое трудное в таких визитах, дочь? Не то, что тебе говорят. А то, что ты уходишь. Она остаётся, а ты уходишь. Я каждый раз выхожу от таких людей и первые десять минут в машине молчу. Цзя Лэ, не обижайся, но ты сейчас свидетель: молчу.

— Я ничего не слышу, старший Линь, — честно сказал Цзя Лэ с заднего сиденья. — Я сплю.

— Вот поэтому ты мне и нравишься, — сказал Чжэньхэ.

Потом он набрал жену — по громкой связи, потому что за рулём он никогда не держал трубку в руке, это было его железное правило, — и голосом человека, который докладывает о победе, сказал:

— Ваньжу! Мы съездили. Дочь нашла зеркало. То есть не зеркало — она по зеркалу вычислила, что машину перегонял другой. Понимаешь? По зеркалу!

— Понимаю, — сказала Ваньжу из трубки, и по одному её тону Цзинлэй услышала, что мать улыбается — той улыбкой, которой улыбаются, глядя на очень дорогую вещь. — Она вообще у меня находчивая. Вы где сейчас?

— В порт едем. Домой — к ужину. Готовь на троих, мы голодные, как…

— Как следователи после выезда, — сказала Ваньжу. — Знаю. Двадцать два года знаю. Не гони, Чжэньхэ.

— Я никогда не гоню, — соврал он и прибавил газу.

— Третий адрес, — сказал Чжэньхэ, отключив связь. — Порт. Восьмой причал.


Порт встретил их запахом — солёной водой, соляркой, рыбой и горячим железом, — и этот запах Цзинлэй знала лучше, чем знал её отец, хотя отец бывал здесь десятки раз, а она — никогда в жизни, по документам. Она знала его ночным: из машины Ханя, из рассказов Ма Тэна, с одежды людей, которых привозили к ней в клинику прямо со смены. Днём порт был другим — огромным, честным, грохочущим: краны ходили по рельсам, контейнеры вставали друг на друга со звоном, который чувствовался зубами, и люди в оранжевых жилетах сновали между всем этим, как муравьи, у каждого своё дело.

Их встретил начальник смены шестого причала — жилистый человек лет пятидесяти по фамилии Би, с каской в руке и привычкой говорить, не договаривая: портошные, как и следователи, экономили слова. Он уже работал с Чжэньхэ по делу, здоровался как со старым знакомым — крепко, без улыбки.

— Шестой как стоял, так и стоит, Линь-сыр, — сказал он. — Ничего нового. Рыбаки после того тела наши теперь по ночам к сетке шугаются, рыбачат у третьего. А вы куда — опять к шестому?

— К восьмому, — сказал Чжэньхэ.

Би посмотрел на него чуть дольше, чем требовалось.

— На восьмом у нас тихо, — сказал он. — Восьмой вообще полупустой стоит с зимы. Грузы на нём не те, чтобы… — Он не договорил. Переложил каску из руки в руку. — Ну, пойдёмте, раз надо. Только я вас предупрежу: вахтёр там новый, месяца два, его с основного пятьдесят первого перевели, злой, как собака, и ничего не знает. И не знал.

Цзинлэй шла на шаг позади отца и слушала. «Полупустой с зимы». «Грузы не те». «Вахтёр новый, месяца два». Она складывала это в карточку восьмого причала и уже видела конструкцию целиком: причал, который по бумагам почти не работает, — идеальное место для работы мимо бумаг. Новый вахтёр, который «ничего не знает и не знал», — идеальные глаза, которые ничего не видят. А по ночам, три недели подряд, туда вставали баржи, которых не было в ведомости. Клан Чжао выстроил это аккуратно. Она почти восхитилась — чужой, но хорошей работой: чисто, дёшево, с длинным запасом прочности. Найти такое можно только одним способом — стоять на диспетчерской вышке по ночам. Или иметь своих людей в порту.

1...45678...12
bannerbanner