
Полная версия:
Чистильщик
— Тост я выучил. Сорок секунд. Засекал.
— Засекай ещё раз, — сказала Ваньжу. — После второй чашки чаю все говорят длиннее. Держи запас.
— Хороших было не меньше тридцати пяти, — торжественно произнёс Чжэньхэ. — А остальные тридцать пять мы ему сегодня надарим. — Он хихикнул, довольный собой, и тут же посерьёзнел: — Цзинлэй. А ты правда будешь сидеть справа от деда? Это же… — он пошевелил пальцами, подбирая слово, — это же место наследника, дочь. На таких обедах я только в кино бывал.
— Это место внучки, — сказала Ваньжу ровно, не поднимая глаз от чая. — У старика одна внучка. Всё остальное — кино, Чжэньхэ. Не смотри его сегодня. Смотри на людей.
— Я на людей и смотрю, — обиделся он. — Я следователь, я профессионально на людей смотрю.
— Вот и смотри, — согласилась Ваньжу. — Только не допрашивай. Это не выезд. Это семья.
Цзинлэй ела пирожки и слушала их, и думала о том, как странно устроен этот дом: мать только что сообщила ей, что клан вскрыл двадцать лет чужой бухгалтерии, — и сообщила тем же тоном, каким попросила бы передать соль; отец смеётся над своим тостом и не знает, что сидит за одним столом с двумя людьми, для которых его юбилейный тесть — вовсе не «строгий папа с чаем», а человек, от одного кивка которого в этом городе тонут баржи. Оба мира завтракали вместе. Оба были настоящие. Она уже давно перестала спрашивать себя, какой из них настоящей, — оба, и в этом была вся её жизнь.
В клинику она заехала в восемь — на полчаса, пока дом просыпался окончательно и пока мать решала судьбу причёсок.
Грузчик ночевал спокойно — Сяо Мэй вышла в субботу рано, посмотрела его ещё до её приезда и доложила коротко, как учили: температура нормальная, рука розовая, швы сухие, пациент ел, пациент спал, пациент спрашивал, не «настоящий» ли доктор будет сегодня.
— Скажи ему: настоящий доктор сегодня идёт к деду на день рождения, — сказала Цзинлэй, снимая повязку. Рука выглядела честно: красная, злая, живая — воспаление в норме, как положено на вторые сутки. — Вечернюю перевязку сделаешь сама. Всё то же, что вчера, только без меня: раствор, повязка, контроль пальцев. Если мизинец к вечеру послушается хуже — звонишь, не ждёшь. Завтра я посмотрю сама.
— Сама, — кивнула Сяо Мэй, и по её лицу было видно, как эта «сама» встаёт внутри неё памятником. — А если спросит, почему не вы?
— Скажи правду: доктор на семейном торжестве. — Цзинлэй закрепила повязку обратно. — Правда, Сяо Мэй. У нас теперь булочная, а в булочной всё честно, кроме ассортимента. — Она помолчала. — Тот человек больше не приходил?
— Нет. — Сяо Мэй покачала головой, и голос у неё стал чуть ниже. — Я стала замечать, доктор. Раньше не замечала, а теперь замечаю. Всех, кто стоит у окна дольше, чем читают ценник. Кто смотрит на дверь подвала. Вчера стоял один, минуты три. Потом ушёл. Обычный такой, как все.
— Как все, — повторила Цзинлэй. — Запомнила лицо?
— Очки, куртка серая. Усы редкие. — Сяо Мэй сглотнула. — Я записала. Время, рост. Вы ж учили.
— Умница. — Цзинлэй положила ей руку на плечо — она редко прикасалась к людям, и обе знали цену этому жесту. — Не бойся их. Они смотрят на дверь, потому что дверь — это всё, что они видят. Дом, который смотрят, уже проиграл; дом, который смотрит в ответ и записывает — нет. Записывай всех. Каждого. Даже тех, кто придёт дважды, — особенно тех, кто придёт дважды.
Лихэ она застала за странным занятием: он полировал ручку входной двери — субботним утром, золотыми волосами на ветру, напевая. Увидел её и вытянулся:
— Легче на подъём! Я тут решил — раз у нас теперь булочная, пусть хоть ручка блестит, как у кондитерской!
— У булочной не блестит ручка, Лихэ, — сказала Цзинлэй, проходя мимо, и не удержалась от того, чтобы не оставить его с этой загадкой до понедельника. — У булочной руки липкие. Иди зашнуруйся.
Платье привезли в десять.
Не курьер — человек Суна, в сером костюме, с чехлом, который он держал так, как держат вещи, за которые отвечают собственной шеей. Ваньжу приняла его в прихожей, расписалась в жёлтой книжке — Цзинлэй видела эту книжку впервые и поняла, что таких расписок Сун собирает не одну, — и чехол поднялся на второй этаж, в комнату дочери.
Платье легло на кровать, и комната стала другой.
Бордовый шёлк — глубокий, тёмный, почти чёрный в тени и вспыхивающий вином на свету, — лёг тяжело и лениво, как ложатся только дорогие ткани. Высокий воротник стойкой, фигурный вырез, и дальше, по всему полотну — вышивка: не золотом, как на эскизе, который мать показывала ей неделю назад, а чёрным. Чёрный феникс раскинулся по бедру и подолу, каждое перо прочитано отдельной нитью; от его когтей уходила вниз ветвь — чёрные цветы, чёрные листья, стебель, тонкий, как след скальпеля. С плеч спускались две длинные бархатные пелерины — того же тёмного вина, тяжёлые, до пола. В коробке под чехлом лежала заколка: золотой феникс, единственное золото во всём наряде, маленький, как скрепка, и острый, как игла.
— Примерка, — сказала Ваньжу.
Цзинлэй разделась и надела платье — медленно, потому что такие вещи не надевают быстро, а вдеваются, как клинок в ножны. Молния пошла вверх без единого заедания — её шили по меркам, которые мать, видимо, хранила и обновляла, не спрашивая. Ткань легла по плечам, по спине, по бёдрам ровно, без единой складки лишней. Пелерины легли следом — два тёмных крыла за спиной.
Ваньжу обошла её кругом. Молча. Потом подняла руку и поправила дочери воротник — тот самый жест, пороговый, — и Цзинлэй поняла, что примерка закончилась.
— Встань к окну, — сказала Ваньжу.
Цзинлэй встала. Свет лёг на бордо, и платье вспыхнуло — тихо, без крика, как вспыхивает вино в стакане, который поднесли к свече. Чёрный феникс на свету не исчезал — он становился глубже, как тень на тени.
— Хорошо, — сказала Ваньжу. — Белый в зале прочли бы как траур. Золотой — как заявку. А это — кровь и чернила. Кровь — дедова, чернила — мои. Пусть читают. — Она взяла с комода заколку и своими руками заколола дочери волосы — собранные наверх, шея открыта, воротник стойкой. Золотой феникс сел в тёмные волосы и застыл, как часы. — Теперь слушай. Сегодня в зале будет тридцать человек, и из них читают по-настоящему — человек шесть. Остальные будут есть. Ты сидишь справа от деда. Это значит: что бы ни случилось, ты не вскакиваешь, не ахаешь, не переспрашиваешь. Ты внучка. Тебе всё можно, кроме одного — быть удивлённой.
— А если кто-то спросит, чем я занимаюсь?
— Правду, — сказала Ваньжу. — Судмедэксперт, отдел особо тяжких. Пусть знают. Половина зала и так знает; вторая половина узнает за обедом. Это работает на нас. — Она поправила себе манжет — жест, которым у неё заканчивались все инструктажи. — Твоего отца в зале никто не тронет и словом. Но ему тоже придётся быть красивым: тост, поклон, чай. Он справится. Он умеет быть простым там, где все стараются быть сложными, — и это, между прочим, единственное качество, за которое я не уверена, что не выдумала его сама и не полюбила выдумку.
Цзинлэй посмотрела на мать в зеркало — Ваньжу стояла за её спиной, в своём уже готовом тёмном платье, и два отражения в раме стояли похоже, как стоят две версии одного оружия: отработанная и новая.
— Мам, — сказала Цзинлэй. — Спасибо за платье.
— Это не подарок, — ответила Ваньжу. — Подарки я делаю отцу. Это обмундирование. — Она улыбнулась одними глазами. — Пойдём. Твой отец сейчас учит тост перед зеркалом, и если мы его не спасём, он выучит его до смерти.
Выехали в пять.
Чжэньхэ сидел за рулём своей старой машины в полном параде — пиджак сдался, сидел, как влитой, галстук был завязан с четвёртой попытки и завязан безупречно. Рядом — Ваньжу. Сзади — Цзинлэй, бордовая, с золотым фениксом в волосах, с пелеринами, сложенными на коленях, чтобы не мять. На заднем сиденье рядом с ней лежал свёрток с чайным набором — отец вёз его лично и дважды за дорогу спросил, не трясёт ли.
— Тост, — сказал он на светофоре. — Последняя репетиция. «Уважаемый тесть. Семьдесят лет. Хороших было не меньше тридцати пяти. За них и выпьем».
— Тридцать девять секунд, — сказала Ваньжу, глядя на телефон. — Годится.
— А если меня спросят про работу? — Чжэньхэ повёл машину дальше. — Там же будут люди твоего отца, Ваньжу. Они спросят. Они всегда спрашивают.
— Скажешь правду, — сказала Ваньжу. — Ведёшь дело о пропавших в порту. Ищешь. Это, кстати, будет не враньём даже для них: порт — общая тема, порт всех кормит. — Она повернулась к мужу. — Только без деталей, Чжэньхэ. Правда — да. Детали — нет. Детали дома.
— Правда без деталей, — кивнул он. — Как свидетельский допрос наоборот.
Цзинлэй смотрела в окно. Город плыл за стеклом — субботний, золотой, вечерний; набережная блестела, как отполированный кнехт. Она думала о материнских словах — «порт всех кормит», — и о том, сколько правды в этой фразе для каждого из трёх человек в машине. Отец кормился с порта делом. Мать — нефтью, что шла мимо ведомостей. Она сама — тишиной, которая держала всё это на плаву.
— Дочь, — окликнул её Чжэньхэ в зеркало. — Ты красивая, как приговор. Твой дед ахнет.
— Дед не ахает, — сказала Цзинлэй.
— Ахнет, — уверенно сказал Чжэньхэ. — Я двадцать два года его знаю. Он умеет ахать так, что никто не замечает. Смотри на его левую руку: если разомкнёт пальцы на подлокотнике — ахнул.
Ваньжу, не оборачиваясь, отпила что-то из своего термоса. Цзинлэй успела заметить, как уголок её рта дрогнул — мать тоже знала про левую руку деда. Мать знала про него всё.
«Нефритовый двор» стоял на тихой набережной улице, в стороне от туристических огней, — низкое, широкое здание старой постройки с крышей в черепице и двумя каменными львами у входа. Вывески почти не было: маленькая бронзовая дощечка, и всё. Такие места не рекламируют — такие места знают.
У входа их встретил распорядитель — человек в тёмном костюме, поклонившийся Ваньжу чуть глубже, чем кланяются гостье, и ровно настолько же чуть менее глубоко, чем кланяются хозяйке. Цзинлэй отметила глубину поклона автоматически, как отмечала лужи и кнехты: распорядитель знал, кто она такая, и знал, что она увидит, что он знает.
Гардеробщик принял у Чжэньхэ свёрток с чайным набором — двумя руками, с поклоном, — и Чжэньхэ, доверчивый, отдал его, а потом обернулся и шепнул дочери:
— Как думаешь, долетит?
— Долетит, — сказала Цзинлэй. — Тут всё долетает.
Зал был отдельный, в глубине здания, за двойными дверями с резными створками. За дверями оказался не ресторанный зал, а зал старого дома: тёмное дерево, шёлк на стенах, две туши с пейзажами, живая магнолия в кадке размером с клинику, и три круглых стола под белыми скатертями. Первый стол — у нефритовой ширмы, за ним уже сидел дед.
Линь Чуншань встретил их взглядом ещё с порога — сидел он прямо, по-кавалерийски, в тёмно-сером костюме с воротником-стойкой, седые волосы зачёсаны назад, на большом пальце левой руки — нефритовый перстень, матовый от старости. Рядом с ним стоял Сун — в сером, как всегда, чуть в тени, как всегда, и глаза его на секунду встретились с глазами Цзинлэй и сообщили ей ровно то, что положено сообщить глазами: всё готово.

Линь Чуншань
— Подходите, — сказал Чуншань, не вставая, — голос у него был низкий, ровный, голос человека, который не повышал его лет сорок. — Дочь. Внучка. — Пауза в полвдоха. — Зять.
— С днём рождения, уважаемый тесть, — сказал Чжэньхэ и поклонился — поклон у него вышел чуть глубоковатый, следовательский, — и Цзинлэй увидела, как пальцы на левой руке деда разомкнулись на подлокотнике и тут же сомкнулись обратно. Отец был прав. Дед умел ахать.
Потом дед посмотрел на внучку. Долго — секунды четыре, вечность по протоколу. Взгляд его прошёл по бордовому шёлку, по чёрному фениксу, по пелеринам, по золотому в её волосах — и вернулся к лицу.
— Кровь и чернила, — сказал он.
Ваньжу чуть склонила голову: прочтён верно.
— Сядешь справа от меня, — сказал Чуншань внучке. — Мать — слева. Зять… — он посмотрел на Чжэньхэ, и в глазах его мелькнуло что-то очень редкое, почти домашнее, — зять сядет через одного от дочери. Рядом с Ляо-младшим, про которого рассказывают, что он врач. Вам будет о чём помолчать вдвоём.
Цзинлэй не повела бровью, но внутри у неё щёлкнуло: Ляо-младший. Сын доктора Ляо. Дед сажает её отца рядом с сыном её учителя — и либо это случайность, чего не бывает, либо дед знает про Ляо куда больше, чем говорил. Она записала это в карточку с пометкой «после праздника» и пошла за матерью к столу.
Гости сходились к шести.
Цзинлэй сидела справа от деда и читала зал, как читала всё, — медленно, по строкам. Мать говорила правду: из тридцати человек читали шесть. Она пересчитала их, пока наливали чай: сама, мать, дед, Сун, Чжао Миндао и человек за вторым столом, которого она не знала, — худой, лысый, в очках без оправы, сидевший с видом скучающего бухгалтера и не пропускавший ни одного жеста в зале. Всё остальное пространство заполняли люди, которые пришли поесть и посмотреть, кто сидит рядом с главой, — и они смотрели. На неё. Не таясь: старики — одобрительно, жёны — оценивающе, молодые — с любопытством и чуть-чуть сзади, с опаской.
Чжао Миндао вошёл в четверть седьмого — лиловый пиджак, белая рубашка, золото на трёх пальцах, жена под руку: высокая женщина в нефритово-зелёном, с лицом красивым и усталым, как у всех жён громких мужей. Он вошёл так, будто зал ждал его одного, — и, надо отдать ему должное, зал на секунду поверил.

Чжао Миндао
— Линь-лаое! — громыхнул он через весь зал, ещё не переступив порог. — Семьдесят! А выглядишь на шестьдесят девять и одиннадцать месяцев!
Чуншань не встал. Он вообще не вставал сегодня ни перед кем — и это тоже читалось.
— Чжао, — сказал он ровно. — Ты гость. Садись за третий стол.
В зале на полтона стало тише. Не потому что «третий стол» — это унижение: третий стол был почётен, за ним сидели люди весомые. А потому что дед произнёс это вслух, при всех, спокойно, как констатацию, — и все, кто умел читать, прочли: посадка сделана хозяином, а не судьбой, и сделана намеренно.
Чжао Миндао расхохотался — искренне, без обиды, как человек, которому назвали цену и который уважает торг.
— Третий так третий! Оттуда лучше видно! — Он прошёл к своему столу, и жена его шла рядом, глядя прямо перед собой, и Цзинлэй отметила: жена знала про вазу. По лицу знала.
А ваза стояла. На специальной тумбе у стены, на бархате, с карточкой без подписи — высокая, тёмная, с драконом, и свет над ней был выстроен так, что дракон блестел. Подарок Чжао, присланный заранее, — выставлен. Не спрятан, не отодвинут: выставлен. Цзинлэй прочла и это: «вазы не виноваты», — сказал дед тогда, по телефону. Ваза стояла там, где стоят вещи, про которые хозяин не боится, что их увидят все.
— Смотри в зал, внучка, — сказал дед негромко, не поворачивая головы. — Не на вазу.
— Я смотрю в зал, — сказала Цзинлэй. — Ваза — часть зала.
Чуншань издал короткий звук — что-то между кашлем и смехом, — и сказал:
— Вот за такие ответы тебя и посадили справа. Ешь, когда принесут. Пей чай. — Он сделал паузу. — Сегодня можно и чай.
— Только сегодня, — сказала Цзинлэй.
— Только сегодня, — согласился дед. — И это уже жертва, которую я ценю выше вазы.
Подняли первый тост — за здоровье, как водится, все, кроме именинника, которому полагалось сидеть и принимать. Цзинлэй подняла чашку с чаем — дед велел чай, и она пила чай, горький, дымный, ненавистный, — и лицо её не дрогнуло, потому что лицо умело не дрогать и на более горьком.
Потом было слово отца.
Чжэньхэ поднялся, когда ему кивнула Ваньжу, — поднялся из-за первого стола, с места рядом с тем самым Ляо-младшим, доктором в очках, который сидел тихо и слушал. Отец был в сияющем пиджаке, с галстуком, завязанным с четвёртой попытки, и держал бокал так, как держат не оружие, а микрофон.
— Уважаемый тесть, — сказал он, и зал притих, потому что зал любил смотреть, как зять говорит с главой Хэйфан, — семьдесят лет. Я посчитал: хороших было не меньше тридцати пяти. За них и выпьем.
Тридцать девять секунд. Ни слова лишнего. Он поклонился, выпил — по-настоящему, до дна, по-полицейски честно, — и сел.
Секунда тишины. Потом Чуншань поднял левую руку — медленно, на виду у всего зала, — и разомкнул пальцы на подлокотнике. А потом сделал то, чего Цзинлэй не видела ни разу за свои двадцать лет: он засмеялся. Негромко, на один выдох, но вполне различимо — и зал, послушный, как оркестр, засмеялся следом, и в этом смехе отец её сделался вдруг не «зятем», а своим. Тост в сорок секунд, без единого лишнего слова, сказанный человеком, который не умеет льстить, — для зала это была редкость, как трефовый туз в краплёной колоде.
— Умный человек, — сказал Чуншань, когда смех осел, — говорит мало. Мой зять говорит мало. Цените его, пока он ваш. — Он поднял свою чашку — с чаем, дед пил сегодня чай, и никто в зале не решился бы спросить почему, — и выпил за зятя.
Цзинлэй посмотрела на мать. Ваньжу сидела ровно, с чашкой, и только самые внимательные глаза в зале — их было шесть — могли заметить, как медленно и глубоко она выдохнула.
Чжао Миндао поднялся с тостом четвёртым — когда очередь дошла до третьего стола, и это тоже было посадкой, озвученной вслух.
Он говорил долго. Он умел: про «старые времена», про «набережную, которая нас всех вырастила», про то, что «семьдесят лет — это когда человек уже не старик, а учреждение». Зал смеялся. Дед слушал с лицом человека, который слышит дождь. Цзинлэй слушала внимательно — и на третьей минуте услышала то, что ждала.
— …и потому я, от всего нашего дома, — Чжао обвёл рукой свой стол и что-то невидимое за его пределами, — хочу сказать: набережная у нас одна. Вода одна. И дурной воды на ней не будет, пока старшие сидят на своих местах. — Он поднял бокал в сторону деда, лиловый рукав сверкнул золотом запонки. — За старших, Линь-лаое. За тех, кто сидит на своих местах.
«Дурной воды не будет». «Старшие на своих местах». Зал выпил весело, а шесть пар глаз — медленно. Цзинлэй опустила чашку и переглянулась с матерью — коротко, на полсекунды. Мать едва заметно кивнула: слышала.
Чжао Миндао только что, при тридцати свидетелях, заявил, что «дурная вода» в порту — не его. И назвал себя «сидящим не на своём месте» — третий стол, — как человек, которого это задевает, но который уважает правила. Это был не тост. Это была позиция на переговорах, и Цзинлэй вдруг очень ясно поняла, зачем Чжао Миндао прислал им двадцать лет своей бухгалтерии, зашитой в мертвеца: ему нужно было, чтобы его услышали быстро и без протокола.
Обедня. Сун закончил вчера в одиннадцатом часу.
Значит, переговоры уже идут — она сидит посреди них с чашкой горького чая, и лучшее, что она может сделать, это то, что и делает: быть внучкой, есть рыбу и запоминать лица.
Между второй и третьей переменой дед встал — зал поднялся было следом, но он остановил его жестом, мимоходом, как останавливают прибой: погуляйте, сказал жест, зал большой, магнолия настоящая. Гости потянулись к вазе, к ширме, друг к другу. Чуншань вышел через боковую дверь — и по дороге, не оборачиваясь, произнёс в пространство:
— Внучка. Проводи старика до воздуха.
Цзинлэй поднялась. Ваньжу поднялась следом — и дед на этот раз не остановил её, и это тоже читалось: разговор будет не семейный, а домовой. Сун открыл перед ними дверь и закрыл за ними.
Комната за дверью была маленькая, чайная, без окон, с одной тушью на стене и четырьмя креслами. В одном из кресел уже сидел Чжао Миндао — без жены, без смеха, с чашкой, которую он вертел в пальцах и в которую не пил. Лиловый пиджак в этой комнате смотрелся как занавес в операционной.
— Садитесь, — сказал Чуншань, и сел сам — первым, напротив гостя. Ваньжу села справа от отца. Цзинлэй — у двери, в четвёртое кресло, и Сун встал за её спиной, у стены, и она поняла, что её посадили не «у двери», а там, где сидит человек, который слушает и запоминает. Рабочее место. Она узнала его мгновенно: спиной к стене, лицом ко всем.
— Моя внучка, — сказал Чуншань Чжао. — Ты её знаешь заочно. Ты прислал ей подарок.
Чжао Миндао поставил чашку. Делал он это аккуратно, и Цзинлэй отметила: в этой комнате он не играл. Ни грамма. Человек, который три минуты назад гремел тостами на весь зал, сидел теперь тихо, сцепив пальцы, и смотрел на деда глазами взрослого, усталого, очень неглупого человека.
— Знаю заочно, — сказал он. — Говорят, у неё руки, которым цены нет. И голова, которой цены тем более нет. — Он повернулся к Цзинлэй и поклонился — сидя, но по-настоящему. — Пакет дошёл в целости?
— Дошёл, — сказала Цзинлэй. — Шов был дилетантский.
— Шов был в спешке, — сказал Чжао. — Шил мой человек, но шил ночью и дрожал. Передай ему, что качество оценено, а дрожь прощена.
— Передам, — сказала Цзинлэй ровно, хотя никому она ничего передавать не собиралась, и оба они это понимали, и это тоже было частью протокола.
Чуншань поднял руку — и Сун положил на стол между ними лист бумаги. Один. Цзинлэй видела такие листы: его сводки, короткие, без воды.
— Чжао, — сказал дед. — Я два дня читал твои книги. Двадцать лет — это большая честность. Я спрошу тебя один раз, и ты ответишь мне один раз, и после этого мы решим, как нам жить. — Он не повышал голоса; в комнате без окон голос его звучал, как звучит вода в глубине. — Восьмой причал. Ночные баржи. С мая — без камер, через твоего человека в администрации. Мимо ведомости. Это твоё?
— Моё, — сказал Чжао Миндао.
Он сказал это сразу, без паузы, и от этой быстроты в комнате стало тише. Цзинлэй смотрела на него и видела: он пришёл сюда за этим вопросом и ждал его, как ждут удара, который честнее улыбки.
— Груз мой. Баржи мои. Камеры — мой человек снял, я ему плачу двенадцать лет, и ещё двенадцать буду. — Чжао говорил ровно, как читают протокол. — Но, Линь-лаое, я вожу мимо ведомости своё. Свой товар, со своих складов, на свои деньги. Я не ворую у тебя. Я ворую у бумаги. — Он помолчал. — А теперь я скажу то, зачем прислал пакет. Потому что с марта в моих же баржах плывут ящики, которых я не грузил.
Цзинлэй сидела неподвижно. Вот оно. Вот она, середина.
— С марта, — повторил Чуншань.
— С марта. Не каждую ночь. Раз в неделю, раз в десять дней. Ящики маленькие, под маркировкой моих партий, с моими пломбами — копиями, но хорошими. Мой грузовик везёт их до пирса, мои люди ставят их на баржу, моя баржа уходит. И ни один человек в этой цепочке не знает, что вёз чужое. — Чжао посмотрел на Ваньжу, потом на деда. — Я знаю, потому что в апреле один ящик раскололся при перегрузке. Внутри была медицинская посуда. Импланты. Дорогая, стерильная, с чужими серийниками. Мой кладовщик сфотографировал и молчал три дня, а потом пришёл ко мне с фотографией и с заявлением об уходе. Я ему разрешил уйти. Живым. За молчание и за смелость.
— Сколько их было, таких ящиков, с марта? — спросила Ваньжу.
— Одиннадцать, — сказал Чжао. — Я считал сам, по ночам, по своим же книгам. Одиннадцать ящиков чужого груза в моих баржах. Кто-то пользуется моей ниткой, Линь-лаое. Кто-то, кто знает её до последнего кнехта. — Его пальцы с золотом сжались на подлокотнике. — Это может быть только мой человек. Верхний. Из тех, кто видит нитку целиком.
— Почему причал нашей стороны? — спросила Ваньжу. — Твой груз — да. Но встают баржи у восьмого, а восьмой — серая вода. Общая. Почему не у тебя дома?
— Потому что дома у меня глаза, — просто сказал Чжао. — А у восьмого причала глаз нет ни у кого. Это место между нами, ничьё. Идеальное место. Я сам его выбрал, я не обижаюсь, что его выбрал ещё кто-то. Я обижаюсь, что он мой родственник. — Слово «родственник» он произнёс как диагноз. — У меня маленький дом, Линь-лаое. Жена. Племянник, который ведёт мои маршруты. Два счетовода. Капитан барж. И начальник моей охраны. Шесть человек видят нитку целиком. Один из шести грузит мне в баржи чужие ящики и продаёт меня по частям.
Комната молчала. Тушь на стене изображала горы в тумане; Цзинлэй смотрела на неё и думала о шести людях, один из которых — нож.
— Почему не сам? — спросил Чуншань. — Ты Чжао Миндао. У тебя есть руки, есть подвал, есть своя тихая вода. Почему ты пришёл к нам с этим, как сосед за солью?
— Потому что если я начну резать сам, — сказал Чжао, — я угадаю в пяти случаях из шести. А на шестой ошибусь. И после шестого у меня не будет дома, Линь-лаое. У меня будет пепелище с мемориальной доской. — Он выпрямился. — Я старый боец. Резать я умею. А найти иголку в моём собственном рукаве — нет. Для иголок нужны другие пальцы. — Он повернулся к Цзинлэй. — Вот такие.

