
Полная версия:
Вайолет. Узнай
На пороге стояла Мэллори. Тушь размазана до подбородка. Увидев меня, она стала белой, как простыня.
— Вай...
Я отодвинула её плечом и вошла.
Мэтт сидел на краю кровати. Волосы торчат, зрачки во всю радужку от таблеток Бреннана. Он поднял на меня глаза и попытался улыбнуться.
— Детка. Это не то, что ты думаешь.
Что-то внутри меня лопнуло. С таким звуком, с каким лопается лёд на протоках в марте.
На комоде у двери стояла ваза. Высокая, синяя, наверняка дорогая, мама Бреннана такими заставила весь дом. Я схватила её и швырнула. Мэтт пригнулся, и ваза разлетелась о стену у него над головой.
— Не то?! — заорала я. — Не то, что я думаю?!
Следом полетела настольная лампа. Шнур выдрал розетку из стены, лампочка лопнула, и в комнате стало наполовину темно. Потом книга. Потом его телефон с тумбочки. Потом мои восемнадцать красных роз, которые он зачем-то притащил сюда и бросил на кресло. Я лупила его этим веником, и лепестки летели во все стороны.
— Вай, Вай, прости! — Мэллори рыдала у меня за спиной. — Прости, пожалуйста, я не хотела, оно само...
Я развернулась к ней.
— Само?! С шестого класса, Мэл! С шестого, мать твою, класса! Ты держала мне волосы, когда меня рвало на выпускном восьмого класса! Ты спала у меня, когда умерла мама! Ты!
Она сползла по стене на пол и закрыла лицо руками.
— Вай, послушай, — Мэтт поднялся, пошатываясь. — Это ничего не значит... Вообще ничего...
— Три месяца, Мэтт! Я слышала! Три месяца!
— А что мне было делать?! — вдруг заорал он в ответ, и лицо у него стало красным и чужим. — Ты сама виновата! Ты хоть раз была со мной по-настоящему?! Вечно холодная! Вечно твоё «не сейчас»! Полтора года, Вай! Любой бы на моём месте...
Я ударила его. Ладонью, по лицу. Со всей силы.
Он схватил меня за запястье. Больно, так что хрустнули косточки.
— Не смей, — прошипел он мне в лицо. От него несло пивом и чем-то химическим. — Не смей меня бить.
В дверях уже толпились люди. Я видела их краем глаза: десяток лиц, и все с телефонами. Красные огоньки камер. Кто-то ахнул. Кто-то хихикнул.
А потом толпа в дверях раздвинулась, будто её разрезали ножом.
Адам вошёл в комнату. Он не торопился. Посмотрел на разбитую вазу. На лепестки на ковре. На Мэллори на полу. На руку Мэтта у меня на запястье.
Потом на меня.
Не знаю, что он увидел у меня на лице. Но его собственное лицо стало абсолютно пустым. Таким пустым, каким я его ещё никогда не видела.
— Отпусти её, — сказал он.
Тихо. Очень тихо.
Мэтт отпустил. И ухмыльнулся.
— О, братец! Ну, конечно. Иди нахрен, Крейн, это не твоё де...
Адам ударил его.
Я никогда в жизни не слышала такого звука. Глухой, влажный хруст, будто кто-то наступил на сырую ветку. Голова Мэтта мотнулась в сторону, изо рта брызнуло красным, и что-то маленькое и белое отскочило на ковёр, к моим ботинкам.
Зуб.
Мэтт пошатнулся, но не упал. Взревел и кинулся на Адама с кулаками, вслепую, всей своей тушей.
Адам даже не отступил. Перехватил его руку в воздухе, развернул и дёрнул вниз и в сторону. Коротко, точно, будто делал это много раз.
Хрустнуло ещё раз. Громче.
Мэтт закричал. Высоко, по-девчачьи. Рухнул на колени, прижимая к себе руку, которая теперь была согнута там, где сгибаться не должна. Изо рта у него текла кровь вперемешку со слюной.
Мэллори с визгом подползла к нему по ковру, по осколкам, по лепесткам. Обхватила его, зарыдала в голос.
— Мэтт! Мэтт, господи! Кто-нибудь, вызовите скорую!
Красные огоньки камер в дверях горели, не мигая.
Адам повернулся ко мне. На костяшках правой руки у него была кровь. Не его.
— Пошли, — сказал он.
И протянул мне руку.
Я не помню, как мы спускались по лестнице. Помню только его ладонь, сухую и горячую, и то, как толпа расступалась перед нами. Помню чьё-то «охренеть» и вспышку телефона прямо в лицо. Помню холод на улице, такой резкий, что обожгло лёгкие.
Он надел на меня шлем. Тот самый, чёрный, матовый, моего размера. Застегнул ремешок у меня под подбородком, потому что у меня тряслись пальцы. Накинул мне на плечи свою куртку.
— Держись, — сказал он.
Я обхватила его и уткнулась шлемом ему в спину.
И заплакала.
Под шлемом можно плакать сколько угодно. Никто не видит, никто не слышит. Ветер воет так, что заглушает всё. Я ревела, как маленькая, захлёбываясь, с соплями. Внутри было всё сразу, и всего было слишком много.
Мэтт. Полтора года. «Ты теперь старуха». Восемнадцать красных роз на глазах у всей столовой.
Мэл. С шестого класса. Её пижама с пингвинами в моём шкафу. Её браслет у меня в рюкзаке. Её красные глаза каждое утро.
Амброзия. Чёрта с два это была амброзия.
Все, кто сегодня меня поздравлял. Все знали? Бреннан знал. Наверняка знал. Половина команды знала. Они хлопали меня по спине и орали «Брукс, восемнадцать!», а сами знали.
Злость. Стыд. Пустота. И снова злость, такая, что хотелось сорвать шлем и орать в темноту над солончаками.
Я держалась за Адама так, что у меня немели пальцы. Он вёл ровно, спокойно. Его спина была единственным, что сейчас не врало.
Мы проехали поворот к нашему дому. Я заметила это не сразу, только когда справа мелькнули шесть тыкв Элеоноры на крыльце и остались позади.
Он увёз меня дальше, на самый север острова. Туда, где кончалась дорога, где за дюнами начинался старый каменный волнорез и где над водой стоял маяк. Не с нашей стороны, откуда его видно с террасы. С другой. Здесь не было ни домов, ни фонарей. Только песок, чёрная вода и луч.
Адам заглушил мотор. Тишина ударила по ушам.
Я слезла с байка и стянула шлем. Лицо было мокрым и горело от ветра. Тушь, наверное, размазалась хуже, чем у Мэллори.
Да плевать.
Над нами прошёл зелёный луч. Осветил песок, волнорез, Адама, который так и сидел на байке, глядя на меня. И ушёл в океан.
— Ты сломал ему руку, — сказала я. Голос был чужим, сиплым.
— Да.
— И челюсть.
— Возможно.
— Там было двадцать человек с телефонами. Это видео уже у всех.
— Пусть.
— Тебя могут посадить, Крейн.
— Он схватил тебя за руку, — сказал Адам. — Двадцать человек с телефонами это сняли.
Я посмотрела на своё запястье. Там уже наливались красные пятна от пальцев Мэтта.
Адам слез с байка и подошёл. Взял мою руку. Медленно, осторожно, будто она стеклянная. Повернул запястьем к свету. Провёл большим пальцем по красным отметинам.
Луч прошёл над нами снова, и я увидела его лицо.
Он смотрел на мою руку так, будто хотел вернуться в тот дом и доломать Мэтту вторую.
— Он сказал, что я сама виновата, — сказала я.
— Он соврал.
— Он сказал, что со мной холодно.
Адам поднял глаза.
— Он ничего про тебя не знает. Он полтора года смотрел на тебя и ни разу не увидел.
— А ты увидел?
— Да.
Просто «да». Без паузы. Без усмешки.
Ветер трепал мне волосы, бросал их в лицо. Я не убирала. Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Ни Мэтт, ни кто-то до него. Не на губы, не на платье. Мне в глаза. Будто там было что-то, что он искал очень долго и наконец нашёл.
Мэтт никогда на меня так не смотрел. Ни разу. Ни одного раза за полтора года.
— Ты пугаешь меня, Крейн, — сказала я.
— Я знаю.
— Тогда почему мне с тобой не страшно?
Он не ответил.
Луч ушёл в океан. Стало темно. Совсем, только звёзды и белая пена у волнореза.
И я его поцеловала.
Сама. Схватила за ворот футболки, потянула вниз, встала на цыпочки и поцеловала. Зло, жадно, со всей той яростью, что ещё кипела у меня внутри. Будто хотела стереть с себя весь этот вечер. Мэтта, Мэл, красные огоньки камер.
Адам замер.
На секунду. На одну бесконечную секунду он стоял неподвижно, и я подумала, что сейчас он меня оттолкнёт. Что я идиотка. Что я всё не так поняла.
А потом он ответил.
Его ладонь легла мне на шею, под волосы. Вторая — на спину, поверх куртки, и прижала меня к нему так, что у меня перехватило дыхание. Он целовал меня медленно. Сначала медленно. Так, будто у нас была целая ночь и ещё одна сверху. Будто он учил наизусть каждую секунду.
У него были холодные губы и горячее дыхание. Он был на вкус как соль с океана и кола.
Я вцепилась в его футболку обеими руками. Луч маяка снова прошёл над нами, и я видела его сквозь закрытые веки, зелёное пятно в темноте.
Мэтт целовал меня так, будто ставил галочку. Сделано. Следующий пункт.
Адам целовал так, будто это было единственное, ради чего он вообще дышит.
Он оторвался первым. Прижался лбом к моему лбу. Дышал тяжело, рвано. Впервые с того дня, как я его увидела, Адам Крейн дышал неровно.
— Ты завтра пожалеешь, — сказал он хрипло.
— Заткнись, Крейн.
И потянула его обратно. Он выдохнул с тихим стоном.
Второй поцелуй был совсем другим. Голодным. Он больше не сдерживался. Целовал меня так, что у меня подгибались колени, и я цеплялась за его плечи, чтобы не упасть. Его пальцы запутались у меня в волосах. Мои — у него. Кожаная куртка соскользнула с моих плеч на песок, и никто из нас даже не заметил.
Мне больше не было холодно.
Мне вообще больше ничего не было надо, кроме него. Ни Мэтта, ни Мэл, ни двухсот человек в доме над рекой. Только его руки, его дыхание, рокот прибоя у волнореза и зелёный свет, который каждые несколько секунд выхватывал нас из темноты и снова отпускал.
В кармане куртки на песке завибрировал телефон. Мой или его, я не знала. Потом ещё раз. Потом снова и снова, без остановки.
Видео, поняла я краем сознания. Уже разлетелось.
Плевать.
Не знаю, сколько это длилось. Минуту. Час. Когда мы наконец оторвались друг от друга, у меня горели губы, а ноги были ватными. Адам не отпускал. Держал моё лицо в ладонях и смотрел на меня так, будто боялся, что я исчезну.
И тут в голове у меня что-то щёлкнуло.
Вторник. Первый день в школе. «Ты уехал сразу за Мэттом». Бумажник с правами, которые никто не терял.
Пляж. «Однажды ты сама скажешь мне спасибо».
Я отстранилась. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы видеть его глаза.
— Ты знал, — сказала я.
Это был не вопрос.
Он мог соврать. Я видела, как он это умеет. Спокойно, ровно, глядя в глаза.
— Да, — сказал он.
— С какого времени?
— С первого дня.
Над нами прошёл луч. Я видела его лицо очень ясно, каждую чёрточку. Он не отвёл взгляда.
С первого дня. Два месяца. Два месяца он смотрел, как Мэтт целует меня у шкафчиков. Как Мэл обнимает меня и дарит браслеты. Как я хлопаю на трибуне и машу рукой.
Смотрел. Знал. И молчал.
Ждал.
— Спасибо, — сказала я.
И ударила его по лицу.
Звонко, со всей силы, так, что заныла ладонь. Его голова дёрнулась в сторону. На скуле проступил красный след от моих пальцев.
Он медленно повернулся ко мне обратно.
И улыбнулся.
По-настоящему. Не той ровной, вежливой улыбкой, которую он показывал отцу за ужином. Другой. Тёмной. Такой, от которой у меня по спине побежали мурашки, а сердце ухнуло куда-то в живот.
Я впервые видела, как он улыбается.
Луч маяка ушёл в океан.
Раз. Два. Три.
На счёт «три» я поцеловала его снова.
Глава 11
Канадский журавль не убегает от хищника, который подбирается к его гнезду. Он идёт навстречу: раскрывает крылья и направляет клюв прямо на врага. Если тот не отступает, журавль шипит, бьёт ногами и наносит удары острым клювом.
Я заглушил мотор у забора Бреннана в 22:41.
Трава на газоне уже побелела от инея, изо рта шёл пар. Дом светился над рекой всеми тремя этажами. У входа стоял скелет в бейсболке «Клипперс», и кто-то сунул ему в костлявую руку банку пива.
Её шлем я пристегнул к сиденью ещё днём. На всякий случай.
Я не верю в случай.
Пульс шестьдесят четыре. Я спал два часа, но голова была ясной, как никогда. «Раз и навсегда», — написал Бреннан ночью. Я перечитывал эти три слова весь день. На информатике, в столовой, на трибуне во время игры. Они сидели у меня в голове, как заноза, которую не хочется вытаскивать.
Внутри было человек двести. Вампиры, медсёстры в бутафорской крови, динозавр, застрявший в проёме кухни. Музыка била в стёкла.
Её я нашёл сразу. Как всегда.
Она стояла посреди гостиной без костюма, в чёрном платье, с тёмной помадой на губах. Вокруг неё смеялись, хлопали её по плечу, кричали «с днём рождения!». А она была одна. Я видел это даже через всю комнату. Так бывает, когда человек стоит в толпе, а в голове у него совсем другое место.
Я подошёл.
— С днём рождения, Брукс.
— Спасибо, Крейн.
Обнимать её я не стал. Если бы обнял, то уже не отпустил бы. Прямо там, посреди гостиной, на глазах у двухсот человек и у её парня.
Я ушёл к стене. Кто-то сунул мне колу. Я открыл её и стал смотреть.
Мэтт пил у кухонного острова. Я видел, как Бреннан, пират без повязки, сунул ему что-то из кармана камзола. Мэтт запил таблетку пивом и засмеялся.
Хорошо. Очень хорошо.
В 23:12 Мэллори поднялась по лестнице на второй этаж. Одна. Через три минуты за ней поднялся Мэтт. Оглянулся на лестнице, проверяя, видит ли кто-нибудь.
Видел я.
Я мог остановить это в любую секунду. Подойти к Вайолет, наклониться и сказать на ухо: «Гостевая. Второй этаж. Сейчас». Это заняло бы пять секунд.
Я не подошёл.
Если бы она узнала от меня, она бы мне не поверила. А если бы поверила, то возненавидела бы меня, а не его. Так бывает с теми, кто приносит плохие новости. Мне нужно было другое. Мне нужно было, чтобы она увидела сама.
Я ждал сорок семь минут.
В 23:59 она поставила бокал прямо на пол и пошла наверх. Я пошёл следом. Не быстро. Встал на лестнице, двумя ступенями ниже второго этажа.
Я слышал, как она стучит. Три удара. Слышал щелчок замка.
Потом — грохот. Что-то тяжёлое разбилось о стену. Потом её голос.
Она кричала так, что внизу стало тише музыки. Люди уже бежали по лестнице мимо меня, на ходу доставая телефоны.
Я не торопился. Она имела право на свою ярость. Я не собирался отнимать у неё ни одной секунды.
А потом из комнаты донёсся его голос. «Не смей меня бить».
Я пошёл.
Толпа в дверях расступилась. Я даже не помню, чтобы кого-то толкал.
Ваза на полу. Лампа без абажура. Лепестки роз по всему ковру. Мэллори у стены на полу. И Мэтт. Его пальцы у неё на запястье. Сжатые так, что у него побелели костяшки.
Всё лишнее исчезло. Музыка, люди, красные огоньки камер. Осталась только его рука на её руке и расстояние до него. Четыре шага.
Я посмотрел на неё.
Лицо у неё было белым. Губы дрожали. Тушь потекла. Но смотрела она не на меня и не на Мэтта. Куда-то сквозь стену, будто там было что-то, во что она больше не могла поверить.
Он сломал её. Не руку. Что-то другое. Что-то, что ломать имел право только я.
— Отпусти её, — сказал я.
Он отпустил. И ухмыльнулся.
— О, братец! Ну, конечно. Иди нахрен, Крейн, это не твоё де...
Я ударил его в челюсть. Снизу и сбоку, туда, где кость тоньше всего.
Хруст я почувствовал костяшками раньше, чем услышал. Голова у него мотнулась, изо рта брызнуло, и на ковёр, прямо к её ботинкам, отлетел зуб.
Мэтт не упал. Футболисты падают плохо, их этому годами отучают. Он взревел и кинулся на меня всем весом, вытянув правую руку вперёд.
Эту руку я ломал с апреля.
Каждый раз, когда он клал её ей на плечо на фотографиях. Каждый раз, когда писал под её постами «моя детка». Каждый раз, когда целовал её у шкафчиков. Я ломал её в голове сотни раз. Перед сном, в душе, на трассе на ста шестидесяти.
В жизни это оказалось проще.
Я перехватил его кисть, развернул и дёрнул вниз и в сторону. Коротко, всем весом.
Кость хрустнула громче, чем челюсть.
Он закричал, тонко и высоко, и рухнул на колени. Рука у него была согнута в другую сторону. Мэллори завизжала и поползла к нему по осколкам.
Мне было хорошо.
Я не буду врать. Мне было так хорошо, как, наверное, не было никогда в жизни. Ровный пульс. Ясная голова. И тихое, глубокое удовольствие где-то в груди. Как будто я наконец почесал место, которое чесалось полгода.
Красные огоньки камер горели в дверях. Двадцать штук, не меньше.
Пусть снимают. Каждое из этих видео начнётся с его руки на её запястье.
А через час Мэтт будет в больнице с переломом и выбитым зубом. Ему сделают рентген. Возьмут кровь. И найдут в ней то, что Бреннан раздавал из пиратского камзола.
И Бреннан снова будет бояться. Это тоже полезно.
Я повернулся к ней.
— Пошли.
И протянул ей руку.
Она взяла её не сразу. Секунду смотрела на мою ладонь, на кровь на костяшках. Чужую кровь. Потом взяла.
Пальцы у неё были ледяные и мелко дрожали.
Мы шли вниз через двести человек, и они расступались, будто мы были заразными. Кто-то сказал «охренеть». Кто-то ткнул ей в лицо телефоном со вспышкой. Я посмотрел на него, и он опустил телефон.
У забора я надел на неё шлем. Её пальцы не справлялись с застёжкой, и я застегнул её сам. Накинул ей на плечи свою куртку.
— Держись.
Она обхватила меня руками и уткнулась шлемом мне в спину.
И заплакала.
Я понял это не сразу. Сначала просто чувствовал, как она дрожит мелко и часто. Потом она начала всхлипывать, и это было слышно даже через рёв двигателя и ветер.
Она плакала у меня за спиной, а я был счастлив.
Абсолютно, неуместно, до звона в ушах счастлив.
Мне было бы стыдно, если бы я умел.
Её парня больше не было. Её подруги больше не было. Её красивой школьной жизни с шарами на шкафчике и розами на колене больше не было. Всё, что у неё сейчас было, — это я и дорога.
Мимо нашего поворота я проехал, не сбрасывая скорость. Шесть тыкв на крыльце мелькнули справа и пропали.
Я знал, куда еду. Это место я нашёл ещё в начале сентября, в те выходные, когда пропадал из дома. Северный край острова, где кончается дорога и начинается старый волнорез. Маяк отсюда видно с обратной стороны. Сюда не доезжают даже рыбаки.
Я заглушил мотор. Она слезла и стянула шлем. Лицо у неё было мокрым, в чёрных разводах туши. Волосы спутались от ветра.
Она никогда ещё не была такой красивой. Сейчас, разбитая, на холодном песке, в моей куртке, с покрасневшими глазами.
Я не сказал ей этого. Это было бы неправильно сейчас.
Она говорила про руку, про челюсть, про видео, про полицию. Я отвечал. Коротко, спокойно, правду. Потом взял её за запястье и повернул к свету маяка.
На коже уже проступали красные пятна. Четыре. От его пальцев.
Я провёл по ним большим пальцем, и мне захотелось вернуться в тот дом. И сломать ему вторую.
— Он сказал, что я сама виновата.
— Он соврал.
— Он сказал, что со мной холодно.
— Он ничего про тебя не знает. Он полтора года смотрел на тебя и ни разу не увидел.
— А ты увидел?
— Да.
Она смотрела на меня. Ветер бросал ей волосы в лицо, а она их не убирала. Как тогда, на террасе, в первый день.
— Ты пугаешь меня, Крейн.
— Я знаю.
— Тогда почему мне с тобой не страшно?
Я не ответил. Я не знал ответа. Впервые за очень долгое время я чего-то не знал.
Луч ушёл в океан. Стало темно.
И она меня поцеловала.
Я не ждал этого. Не сегодня, не здесь. И уж точно не так, что первой окажется она.
Я замер.
На одну секунду. Потому что не верил. Потому что в голове у меня вдруг стало совершенно пусто, а такого со мной не бывает никогда.
Потом я ответил.
Положил ладонь ей на шею, под волосы. Кожа там была тёплой, единственное тёплое место на всём этом холодном берегу. Второй рукой прижал её к себе. Она была лёгкой и вся дрожала, и я чувствовал эту дрожь своим телом.
Я целовал её медленно. Специально. Я хотел запомнить. Каждую секунду. Её губы были холодными от ветра. На них осталась помада, гладкая, с горьковато-сладким привкусом, и соль. От океана или от слёз, я не знал. Мне было всё равно.
Теперь я знал её вкус.
И этого было мало.
Я оторвался первым. Потому что ещё секунда, и я перестал бы думать совсем, а думать мне сейчас было нужно. Прижался лбом к её лбу. Дышал так, будто пробежал от дома Бреннана до маяка. Впервые в жизни я не мог выровнять дыхание.
— Ты завтра пожалеешь, — сказал я. Голос был не моим.
— Заткнись, Крейн.
И потянула меня обратно.
Тут меня и сорвало.
Я выдохнул ей в губы, и звук получился такой, какого я сам от себя никогда не слышал. Больше я не сдерживался. Целовал её так, как хотел, жадно и глубоко, и она отвечала так же. Её пальцы запутались у меня в волосах и тянули, почти больно. Мне это нравилось. Куртка соскользнула с её плеч на песок, и никто из нас не стал её поднимать.
Тело хотело большего. Всего и сразу. Здесь, на этом песке, под этим маяком.
Я не позволил себе. Не сегодня. Не тогда, когда у неё на запястье пятна от чужих пальцев.
Но я понял одну вещь. Очень ясно, как понимаешь, что на трассе впереди лёд.
В этом мире больше нет ничего, чего я хотел бы сильнее, чем её. Ни денег отца, ни свободы от матери, ни скорости. Ничего.
У этого есть название. Я знал это слово давно, читал его в книгах, слышал от психотерапевта, к которому мать водила меня в двенадцать лет. Я всегда думал, что это слово про других.
Одержимость.
Я назвал его про себя. Спокойно. Как называют диагноз.
И не почувствовал ничего, кроме облегчения.
В кармане куртки на песке вибрировали телефоны. Мой и её. Я не обращал внимания.
Потом она отстранилась, совсем немного. Посмотрела мне в глаза.
— Ты знал.
Я мог соврать. Я умею. Она это знала.
— Да.
— С какого времени?
— С первого дня.
Она смотрела на меня долго. Я видел, как у неё в голове складываются кусочки. Вторник. Бумажник. Пляж. «Однажды ты сама скажешь мне спасибо».
— Спасибо, — сказала она.
И ударила меня по лицу.
Хорошо ударила. Честно, со всей силы, с правой. Голова у меня дёрнулась, скулу обожгло.
Я повернулся обратно. И улыбнулся.
Не так, как улыбаюсь Ричарду. Не той улыбкой, которую выучил у матери в прихожей. Это вышло само, откуда-то изнутри. Я даже не знал, что у меня такая есть.
Она смотрела на меня так, будто увидела что-то страшное.
Луч ушёл в океан. Я знал, что она считает.
На «три» она поцеловала меня снова.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, луна стояла уже высоко над волнорезом. У меня горела скула и горели губы. Она стояла, прислонившись спиной к моему байку, и пыталась отдышаться.
— Так, — сказала она. Будто между делом. Будто спрашивала, который час. — Когами — это ты?
Я улыбнулся снова. Второй раз за вечер. Со мной что-то было не так.
— Ты же уже знаешь.
— Хочу услышать.
— Да.
— Нарисованная морда. Японское имя. Подписка на одного человека. — Она покачала головой. — Ты больной, Крейн. Ты в курсе?
— Ищейка, — поправил я.
— Это ещё хуже.
— Ты могла меня заблокировать. В первый же вечер. Одной кнопкой.
Она открыла рот. Закрыла.
— Заткнись.
— Почему не заблокировала, Брукс?

