Саграм. До шрама

Он может часами рассуждать о ней, восторженно доказывая свою правоту и жестикулируя так, будто сам дирижирует невидимым оркестром: «Мы безнадёжно отстали со своими стерильными ритмами. Только посмотри, что они творят. Люди создают настоящее волшебство из чистого хаоса. Уверен, это лучшее звучание во всей Вселенной.»

Мои мысли возвращаются к Мишель. Стоит сообщить ей о цели визита, как она тут же берёт себя в руки и с профессиональной сдержанностью указывает направление. Такое самообладание заслуживает уважения.

Я подхожу к нужной двери. Перед ней — ещё одна секретарша, которая с вежливой улыбкой направляет меня в кабинет босса.

А там сюрприз! Босс — тоже женщина.

Начинает казаться, что здесь царит настоящий матриархат. Похоже, розовое будущее из песен Сарпа наступило в отдельно взятом офисе чуть раньше срока. Мысль вызывает невольную усмешку.

— Мистер Рейнард, рада вас видеть, — произносит молодая женщина, уверенно протягивая руку.

Её внимание сосредоточено исключительно в рамках делового этикета. В этом есть своя прелесть, ведь иногда полное отсутствие флирта оказывается куда содержательнее и любопытнее самой игры.

Рукопожатие выходит сдержанным, почти символическим. Ладонь миссис Тейлор кажется совсем крохотной в моей руке.

— Спасибо, что нашли время, миссис Тейлор.

Дежурная вежливая улыбка ложится на лицо сама собой. Люди любят, когда им улыбаются, — это располагает их к доверию. Хотя, по правде говоря, я редко улыбаюсь. По местным меркам я вообще довольно угрюмый субъект. Печально, наверное.

Хозяйка кабинета жестом пригласила меня сесть и сама устроилась за рабочим столом.

— По телефону не совсем удалось понять, какие именно услуги вас интересуют, — начинает она, внимательно изучая меня. — Вы были не слишком конкретны.

— Просто предпочитаю не обсуждать важные дела по телефону.

— Понимаю, — кивает она.

Конечно, она не понимает, но произносить это вслух было бы излишне.

— Не стану тратить ни ваше, ни своё время и перейду сразу к сути.

Делаю короткую паузу, ровно столько, сколько нужно, чтобы она неосознанно подалась вперёд:

— В моём распоряжении есть старинные рукописи. Латынь, но крайне древняя. Специалисты предполагают, что это сложная смесь между архаической латынью и герметической. Требуется безупречный перевод. Сам языком не владею, но знаю, что ваша фирма берётся именно за такие нестандартные задачи. Справитесь?

Мисс Тейлор на мгновение замирает, и в её взгляде вспыхивает профессиональный азарт.

— Архаика и герметика, — медленно повторяет она, будто пробуя слова на вкус. — Довольно редкое и непростое сочетание. Архаическая латынь тяжела своей грамматикой, а герметические тексты часто требуют не просто лингвиста, а дешифровщика, способного видеть контекст за буквами.

Она слегка подаётся вперёд, складывая руки в замок.

— Вы обратились по адресу, мистер Рейнард. Мы не боимся мёртвых языков, даже если они пытаются казаться живыми. У нас есть опыт работы с палимпсестами и зашифрованными монастырскими архивами. Единственный нюанс: такая работа требует времени и особого склада ума. Приносите тексты, обозначьте сроки, и мы всё организуем.

Вот теперь начинается самое увлекательное.

— Боюсь, всё не так просто, миссис Тейлор.

— Пожалуйста, зовите меня Беатрис, — перебивает она с дружелюбной улыбкой.

Беатрис.

Я не говорю ей, что мою собаку так же зовут. Но ей, Беатрис, которая женщина, это имя подходит больше. Строгая, собранная, в светлой блузке с высоким воротом и идеально приглаженными волосами. Обручальное кольцо на пальце служило ясным сигналом стабильности и отсутствия лишнего внимания к клиенту.

Офис был под стать хозяйке. Панорамное окно, серая мебель, кожаные кресла. Ни одного лишнего предмета, всё под полным контролем. Обстановка всегда говорит о владелице больше, чем слова, например, что она умна, расчётлива. Таких редко можно удивить.

Но я удивлю.

Короткий кивок в знак согласия перейти на «ты». Людям нравится создавать видимость доверия, так проще работать.

— Хорошо, Беатрис, — имя звучит медленно, будто на пробу. — Тогда подробнее. В этих текстах есть вещи, которые покажутся странными. Это не просто документы, в них скрыта сложная символика и фрагменты. Интересует предельная точность. Никаких адаптаций или вольных интерпретаций, а только прямой перевод с сохранением каждого смыслового поворота.

Беатрис на секунду задерживает дыхание и её брови едва заметно приподнимаются. Вот и первая реакция.

— Это что-то научное? Или художественное?

— Что-то гораздо древнее, — отвечаю я спокойно.

— Когда вы их принесёте, я уверена, что мы разберёмся, — она улыбается чуть снисходительно. Наверняка не в первый раз слышит об исключительной важности чужих бумаг.

— Видите ли, делиться оригиналами я не намерен, — произношу неспешно, выдавая это за обычный каприз. — Рукописи мне слишком дороги, поэтому вашему переводчику придётся работать у меня дома.

Разумеется, стоит умолчать о том, что рукописи единственные в своём роде. Если кто-то из людей случайно их откроет, то может сделать слишком поспешные выводы. Или, наоборот, пугающе правильные. А это чревато интересом со стороны тех, кого лучше держать на расстоянии.

Беатрис опускает взгляд и начинает машинально вертеть обручальное кольцо на пальце. Классика человеческого поведения: попытка найти опору в чём-то привычном, когда почва уходит из-под ног. Она явно хочет отказаться, но не находит подходящих слов.

— Мистер Рейнард, — пауза. — Касл

Ёрзает в кресле, подбирая вежливое «нет». Этого шанса ей лучше не давать.

— У вашего сотрудника будет свободный график и неограниченное время на работу. Сама фирма получит оплату втрое выше обычной ставки, не считая покрытия всех дополнительных расходов переводчика.

Вот и всё. Магия цифр. Деньги творят предсказуемые чудеса. Беатрис уже согласилась, просто ещё не успела озвучить это вслух. Всё ещё делает вид, что раздумывает, но ответ стал очевиден сразу после слов о тройном тарифе.

— По такой специфической латыни у нас работают всего два специалиста. Одна в декрете, хотя иногда берёт заказы на дом. Второй загружен под завязку, — она продолжает говорить, соблюдая протокол, но слушать это уже необязательно.

Сделка заключена. Оставшиеся фразы — лишь человеческая попытка сохранить лицо и профессиональное достоинство. Вежливость заставляет кивать и изображать участие, хотя на самом деле это лишь маска. Если бы воспитание было истинной чертой характера, меня бы звали Санта-Клаус, и я бы раздавал подарки. Но, как известно, его не существует.

Внимание возвращается к Беатрис, когда она завершает звонок. По выражению её лица нетрудно догадаться: результат положительный.

— У меня для вас хорошие новости, Касл, — говорит она с уже несдерживаемым удовлетворением.

За такие деньги новости просто не могут быть плохими, — немного цинично думаю я.

— Мы сможем выполнить заказ. Пойдёмте, познакомлю вас с нашим переводчиком.

Путь из кабинета к лифту проходит в молчании. На третьем этаже сдержанный интерес постепенно сменяется лёгким разочарованием. Вместо внушительного офиса с табличкой, подтверждающей статус «лучшего в городе», впереди оказывается ничем не примечательная дверь со стёртым номером. Самая настоящая каморка. Из тех, что в фильмах называют «укромным уголком для тайн», а в реальности — складом забытых вещей с запахом пыли, которая старше самого здания.

Выбор этой фирмы внезапно начинает казаться ошибкой. Какой профессионал добровольно согласится работать в чулане? Перед глазами невольно встаёт образ старого чудака в поношенном свитере с жёлтыми от табака зубами. Или какого-нибудь непризнанного гения-алкоголика, которого извлекают на свет исключительно ради «особых заказов».

Похоже, придётся выбрать другого специалиста или всё же дожидаться той дамы из декретного отпуска.

Беатрис, словно читая мысли, смущённо улыбается и торопливо добавляет:

— Согласна, выглядит специфично. Но не делайте поспешных выводов. Как я уже говорила, у нас действительно работают лучшие.

Лучшие работают в чулане. Подобное заявление звучит почти как издевательство. Воспитанность начинает сдавать позиции, и голос звучит резче, чем следовало бы:

— Надеюсь, обойдётся без разочарований.

Беатрис нервно улыбнулась, легонько постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, поспешно открыла её. Я последовал за ней — и сразу же пожалел.

Это действительно была каморка. Ну, почти. Каморка, замаскированная под кабинет, или наоборот — решайте сами. Все стены были до отказа заставлены книжными полками, которые буквально давили своим весом. Некоторые книги не поместились и были уложены прямо на пол, а между ними извивались тропинки.

Посреди этого бумажного хаоса рабочий стол с компьютером выглядит чужеродным элементом. Но, к моему удивлению, в этой тесной берлоге оказалось огромное окно, почти во всю заднюю стену. Естественный свет щедро лился в комнату, заливая её мягким золотом.

И прямо там, на широком подоконнике, среди разбросанных бумаг и рядом с ноутбуком, сидела девушка.

Молодая, симпатичная, на первый взгляд вполне обычная. Между зубами зажата ручка, ноги скрещены по-турецки, на голове наушники, взгляд прикован к тексту. Она так увлеклась чтением, что не замечает визитёров. И только увидев тени, испуганно подпрыгивает, ловко соскакивая на пол.

На лице мелькает растерянность, сменяясь широкой, чуть смущённой улыбкой.

— Миссис Тейлор, — она быстро приглаживает растрёпанные волосы, — думала, мы договорились, что я подойду через десять минут. Не ожидала, что вы... — взгляд хаотично бродит по комнате, явно осознавая, как выглядит этот книжный хаос в глазах постороннего, — ...что придёте прямо сюда.

Наконец её глаза останавливаются на мне, и её улыбка медленно сползает.

Ну и правильно. Нечего тут разбрасываться своими солнечными улыбками направо и налево.

Я же, вопреки обыкновению, улыбаюсь. Широко и открыто.

Внутри становится по-настоящему весело. Ситуация обретает остроту, ведь переводчиком оказывается вовсе не древний старик алкоголик, а та самая девчонка. Та, что год назад решила поиграть во взрослую жизнь и снять мужчину на ночь.

Ирония судьбы: вредная девственница, сбежавшая на рассвете, оказалась тем самым раритетным специалистом.

И откуда только у неё взялись такие редкие навыки?

Лисса. Так её зовут. Имя красивое и удивительно ей подходит. Наблюдать за ней сейчас одно удовольствие. За пару секунд она преодолевает весь спектр эмоций. Сначала мертвенно бледнеет, затем вспыхивает так ярко, что щёки становятся пунцовыми. Полный набор, от шока до жгучего стыда. Как мило.

Она меня узнала. Конечно, узнала. Первый мужчина не забывается, особенно если тот самый первый раз прошёл настолько ярко.

В голове неожиданно всплывает вопрос: сколько их было после меня? Разумеется, это не имеет никакого значения и меня это не касается. Но сама мысль о том, что кто-то другой мог касаться этой кожи так же, вызывает раздражение. Оно поднимается изнутри, заставляя мышцы напрячься.

Оооо, понеслось! Что ты вообще несёшь, Касл?

Прошёл уже целый год с того момента, как она сбежала, не оставив даже записки. Хм, как поэтично. Дело в том как раз, что записка присутствовала, и весьма артистичная. И причины этого всегда были предельно ясны.

Не стал искать её, не потому что не мог, а потому что не имел права это делать. Появись я в её жизни, всё пошло бы по одному сценарию. Я втянул бы её в свою тень и затащил бы на глубину. В свой холодный, нелюдимый мир, где чувства — это слабость, а близость — непозволительная роскошь. А она была ещё слишком живой. Такие, как она, светятся изнутри, они всё ещё верят в добро и в то, что мужчина должен быть героем, а не хищником.

Я не герой.

Хотелось оставить её целой. Именно такой: маленькой, дерзкой и растерянной девчонкой, которая сидела на той кухне в слишком тонком платье и смотрела с вызовом. Иногда я представлял, как бы всё пошло иначе. Если бы я был другим, мягче и человечнее. Если бы сдержал себя. Если бы...

Ха! Смешно. «Если бы» не существует ни на этой планете, ни на любой другой.

И вот она снова передо мной, посреди своего книжного логова. Такая же хрупкая, такая же взъерошенная, с тем самым смущённым взглядом и проклятым лифчиком под блузкой.

Больше всего бесит, что хочу её так же сильно, как в ту ночь. Может, даже сильнее, потому что я слишком хорошо помню, как чертовски здорово оказаться внутри неё. Как там тесно, и как она пахнет.

И теперь я совершенно не представляю, как сделать вид, что это просто работа. Что она — просто переводчик. Что я — просто клиент. Потому что ни хрена не будет просто. И она уже это знает.

— Мистер Рейнард, познакомьтесь, это мисс Грин — наш специалист по латинским рукописям. Она согласилась работать у вас на дому.

Медленно сокращаю дистанцию и вежливо улыбаюсь, протягивая руку. Она делает вид, что не замечает жеста. Ага, конечно. Трудно не заметить двухметрового мужчину с ухмылкой шакала. Но я слишком «большой мальчик», чтобы растеряться, поэтому продолжаю держать руку на весу, ожидая её ладонь.

— Смелее, мисс Грин. Я не кусаюсь. По крайней мере не больно.

Беатрис за спиной деликатно смеётся, оценив шутку, но моя маленькая — нет. На её лице ни намёка на улыбку, только пристальный и колючий взгляд. Её глаза, чёрт подери, всё такие же пронзительно-голубые. Прекрасные.

Но она справляется. Напряжённая, как натянутая струна, невероятно гордая, делает короткий шаг вперёд и вкладывает свою ладонь в мою. Уверенный, почти деловой жест.

Моя девочка.

Между нами вспыхивает почти осязаемое напряжение. Кожа такая же нежная, какой я её помню. И я чертовски остро хочу чувствовать эту руку на своём теле, а конкретно ниже.

Легко сжимаю пальцы и так же быстро отпускаю, не задерживая её руку ни на секунду дольше положенного. Не хочу смущать. Хотя с огромным удовольствием поцеловал бы эти тонкие запястья и увёл её за собой. Не в кабинет, а снова на какой-нибудь кухонный стол. Вспомнить старое.

ЛИССА

Сказать, что я в шоке — это ничего не сказать. Я сижу, лихорадочно прокручивая в голове всю свою жизнь и пытаясь понять: что же я сделала, чтобы заслужить такое наказание? Я ведь нормальный человек. Налоги плачу вовремя, никого не убивала, а за рулем веду себя как черепаха — ни одного штрафа за превышение. Цветы на подоконнике у меня не дохнут, потому что я их поливаю. Иногда захожу в церковь.

Так за что мне это, Боже?!

Касл наконец отпускает мою руку. Я искренне благодарна ему хотя бы за то, что он не начал устраивать цирк с поцелуями в ладонь, не удерживал дольше положенного и не смотрел на меня с этим дьявольским взглядом в стиле «я всё про тебя знаю». Всё и без того достаточно неловко.

Поспешно убираю руку, будто обожглась, и делаю вид, что поправляю волосы, лишь бы скрыть дрожь в пальцах. Сердце колотится, как у школьницы на экзамене. Только вместо экзаменатора передо мной мужчина, который был глубоко внутри меня. Мужчина, видевший меня в самые интимные и не самые гордые моменты моей жизни.

Миссис Тейлор что-то говорит о рукописях, сроках и оплате, но до меня доносятся лишь обрывки фраз.

Взгляд снова то и дело возвращается к нему. Чёрт, он выглядит даже лучше, чем год назад. Почему такие экземпляры не исчезают навсегда? Почему они врываются в твою жизнь без предупреждения и без всякого права на моральную подготовку? На моём лице нет даже минимального слоя тонального крема, а на лбу красуется пара прыщей — плод тесного сотрудничества гормонов и цикла.

Дурацкая цитата «Выгляди так, будто в любой момент можешь столкнуться с бывшим», приобретает теперь смысл.

Он стоит у книжной полки, лениво перебирая корешки старых фолиантов. Каждое движение выверенное и спокойное, будто весь этот сюрреализм разворачивается по его личному сценарию. Временами он бросает на меня взгляд — вежливый и до ужаса уверенный. В нём нет ни намёка на секс. В смысле, на тот, который был и которого точно не будет.

Господи, Лисса, заткнись!

Вот он снова улыбается. А у меня внутри буря из воспоминаний, запахов, касаний. Толчков.

— Вы можете обсудить все условия контракта в зале для переговоров, — доносится голос миссис Тейлор.

Только сейчас я осознаю, что она всё это время что-то говорила, пока я была слишком занята попытками сохранить лицо.

— Это не обязательно, — отвечает Касл, и его голос раздаётся слишком близко. — Мы можем не терять время и заключить контракт здесь и сейчас.

Почему каждое его слово звучит как нечто неприличное? «Контракт», «здесь и сейчас». В его устах всё это обретает двусмысленный подтекст, будто речь идёт вовсе не о бумагах.

— Тогда я оставлю вас наедине, — отвечает мой босс.

Не надо это делать, миссис Тейлор. Но она не научилась ещё читать мысли и продолжает:

— Лисса всё расскажет, а если возникнут вопросы, вы знаете, где меня найти, — с улыбкой заканчивает миссис Тейлор.

С этими словами она мягко закрывает за собой дверь, и в кабинете воцаряется тишина. Та самая, липкая и давящая, в которой каждый вдох даётся с трудом.

Он занял собой всё пространство моей каморки. Его слишком много. Я чувствую почти физическое желание просто вышвырнуть его отсюда. Он не имеет права здесь находиться. Это моя территория. Мой мир из пыльных книг и тишины, в который он ввалился без приглашения, притащив за собой шлейф воспоминаний, от которых я так старательно бежала целый год.

Я люблю свой кабинет. Крошечный, забитый книгами, похожий на миниатюрный бумажный лабиринт — мне в нём уютно. Здесь всегда пахнет старыми страницами, чернилами и чем-то своим, что мгновенно возвращает в детство.

Моя каморка напоминает рабочий уголок папы. У него тоже всё было завалено книгами от пола до потолка, а стопки фолиантов громоздились прямо на ковре. В детстве я часто сидела у него под столом, играя с закладками, пока он переводил. Папа говорил мало, но каждое его слово имело вес.

Он был лингвистом, академиком и человеком редкой эрудиции. Его уважали, цитировали, а я просто его обожала. Когда папы не стало, казалось, что вместе с ним исчез огромный кусок моего мира.

С тех пор я занимаюсь переводами. Хотя, если честно, мне это не особо близко. Моё сердце принадлежит археологии. Я мечтала копаться в земле, буквально дотрагиваться до истории. А переводы не страсть. Это память. Папина рука, сжимающая старую авторучку, которую я до сих пор ношу с собой.

Эта работа не ради карьеры или денег. Это связь с ним. В каждом старинном тексте, который я расшифровываю, мне слышится его голос. Словно он шепчет за спиной: «Смотри, Лисса, это не просто буквы. Это смысл, зашифрованный временем. Перевести, значит вдохнуть в него жизнь». И каждый раз, когда мой карандаш царапает бумагу, мне становится чуть-чуть легче.

А сегодня этот покой был нарушен. Им!

Да ну что там?! Мать его, моя карма!

Касл смотрит на меня пару долгих секунд. Я слишком растеряна, чтобы выдержать этот взгляд, а о том, чтобы выдавить из себя хоть слово, не может быть и речи. В какой-то момент просто сдаюсь и опускаю голову.

Подходит ближе. Его присутствие вытесняет из комнаты кислород. Он касается моего подбородка, заставляя поднять лицо.

— Лисса.

Моё имя звучит так чувственно, что я почти готова растаять от одного тембра его голоса. Но всё наваждение мгновенно испаряется, когда он добавляет:

— То, что я трахал тебя на своём кухонном столе, не даёт тебе повода вести себя непрофессионально, — намекает он на мою молчаливость.

Унижение обжигает хуже кислоты. Я резко сбрасываю его руку со своего лица, но он лишь ухмыляется и продолжает:

— Кстати, я оценил твой подарок. Очень оригинально. Трусики с шоколадным тортом — теперь мой любимый десерт, — он подмигивает мне, и в этом жесте столько наглости, что хочется его ударить.

Я имитирую на лице короткую фальшивую улыбку, в стиле «ха-ха-ха, как смешно» и отвечаю:

— Рада, что понравилось, — бросаю я.

Отворачиваясь, и направляюсь к своему рабочему столу.

Контракт. Нужно вписать сумму побольше: надбавку за работу на дому, за испорченные трусики и за моральный ущерб, чёрт побери. Знай я заранее, что клиент — это Касл, ни за что бы не согласилась.

Он подписывает документ, даже не глянув на итоговую цифру. Ну, конечно же. Самоуверенный индюк!

Ты и не заметишь, как я тебя обдеру. Или заметишь, но позволишь себе эту роскошь.

Подхожу к двери, распахиваю её и коротким кивком указываю ему на выход.

— До завтра, мистер Рейнард, — говорю сухо, стараясь сохранять остатки вежливости, хотя на губах застряли одни проклятия.

В его глаза всё ещё не могу смотреть. Слишком. Просто слишком всё. Он подходит ко мне и захлопывает дверь. Мягко, но уверенно прижимает меня к ней. Движения медленные и слишком точные. Его тело почти касается моего, ладони ложатся на талию, а большие пальцы начинают медленно гладить живот, миллиметр за миллиметр поднимаясь выше.

Я по-прежнему смотрю в пол и вдруг ловлю себя на нелепой мысли: «У меня, кажется, очень старый паркет».

И, о нет. Я это говорю вслух. Он тихо усмехается — коротко, с каким-то лукавым теплом.

Его дыхание касается моих волос, его губы касаются моей шеи. Потом он нежно кусает моё ухо, и я чувствую этот укус где-то глубоко внизу живота.

— Я же говорил, что не больно кусаюсь, — шепчет он мне прямо в ухо, притягивая к себе.

Соприкасается каждым сантиметром тела ко мне и просто крепко обнимает.

Именно обнимает, как будто он действительно скучал. Так, как обнимал бы старый друг. Умудряется даже ласково погладить по спине. Я зажмуриваюсь. Мне нравятся его объятия, вот такие простые, успокаивающие, и без всякого намёка на секс. Оказывается, он может быть милым, когда хочет.

Сама не понимая, что творю, я зарываюсь носом в его ключицу и обнимаю его в ответ. Если не знать нашу историю, со стороны можно подумать, что мы действительно близкие друзья, или влюблённая пара. Но мы ни те, ни другие, и я совсем не понимаю, почему я ему отвечаю.

— Я не смогу это сделать, — шепчу я.

Он понимает, о чём я. О работе, о нас, о завтрашнем дне.

— Сможешь, — отвечает он и целует меня в висок.

Опять висок.

Похоже, у него на него пунктик. Возможно, стоит не мыть голову неделю, вдруг магия сотрётся?

Касл выпускает меня из объятий, осторожно отстраняет от двери и открывает её. Больше не оборачиваясь, он выходит в коридор.

— Увидимся завтра в десять, Лисса. Я заеду за тобой, — бросает он через плечо, направляясь к лифту.

Мне так отчаянно не хочется оставлять последнее слово за ним, что я поспешно кричу ему в спину:

— Кружевной торт!

Касл останавливается и оборачивается с вопросом во взгляде, безмолвно приглашая продолжить.

— Так назывался десерт, — объясняю я и широко улыбаюсь.

Его губы сначала растягиваются в едва заметную улыбку, но по мере того как до него доходит смысл моих слов, смех становится громче. Ещё через пару секунд он уже хохочет в полный голос. Когда он наконец останавливается, то произносит:

— Теперь мой любимый, — произносит он. — Как и говорил.

И уходит.

ЛИССА

Бабочки в животе решили не просто пожить у меня. Они, похоже, официально сменили прописку.

Просыпаюсь в шесть утра, надеваю кроссовки и собираюсь на пробежку, как и положено взрослому человеку, который пытается взять свою жизнь под контроль. Но бабочки, зараза, переехали ещё и в задницу, поэтому бежать с ними становится просто невозможно. В наушниках звучит Home — Tom Walker feat. Glockenbach, которую я всегда подпеваю с удовольствием, но сегодня её ритм кажется лишним. Каждую минуту, каждый вдох — в голове только он. Высокий, крепкий, мускулистый и надменный до безобразия. И чертовски «своевременный» в самом худшем смысле этого слова.