Саграм. До шрама

Касл Рейнард. Или как его там?

Я ведь только начала налаживать свою личную жизнь, и вот он снова врывается в мой режим, как торнадо. Хотя, если быть честной до конца, в первый раз это я вторглась в его жизнь без приглашения и такта. Но он очень быстро выдал мне сдачу. Так, что я до сих пор помню каждый сантиметр этой сдачи.

И мне чертовски обидно, что мой первый раз случился именно так: поспешно, грубо, без нежности и без совместного завтрака на следующее утро.

И почему он должен был появиться именно сейчас, когда я наконец встретила Атрекса?

Атрексу двадцать восемь, он начинающий адвокат. Умный, немного застенчивый и спокойный. Но за внешней сдержанностью скрывается настоящий огонь. Спортивный, с мощными плечами, подтянутой спиной и руками, которые выдают в нём фаната спортзала. Короче, девочки, не парень, а конфетка. Надо брать.

Мне с ним спокойно и надёжно, но при этом внутри всё равно что-то мелко дрожит. За те пару чашек кофе, что мы выпили вместе, у меня сложилось впечатление, что Атрекс знает обо мне больше, чем я сама. Немного загадочный, и он мне по-настоящему нравится. Вот только как сосредоточиться на этом спокойствии, когда тебя снова сбивает с ног этот чёртов Касл?

После неудачной попытки побегать я возвращаюсь домой. Всё тело гудит от напряжения, и не столько физического, сколько эмоционального.

Я иду на кухню и почти машинально тянусь за чайником. Но не успеваю даже открыть шкафчик, как чувствую насыщенный аромат кофе. Он уже налит и дожидается меня в любимой кружке. Я улыбаюсь. Такой маленький, но бесценный домашний момент.

— Без кофеина, как ты любишь, — раздаётся голос за моей спиной.

И он кажется мне магическим, потому что бабочки в животе сразу испаряются и улетают на каникулы, давая мне наконец-то расслабиться.

— Мама, — фыркаю я. — Я уже большая девочка. Мне можно и с кофеином.

Театрально хмурюсь, но мама лишь улыбается и поднимает бровь, словно говорит: «Ну-ну, рассказывай ещё». Она сияет, и эта её ослепительная улыбка разглаживает даже упрямые морщинки на лбу. Ей нравится, когда я называю её мамой. С тех пор как не стало папы, я делаю это почти каждый день.

Клэр не моя биологическая мать. Моя настоящая мама умерла, когда мне было только пару месяцев. Подарив мне жизнь, она ушла. Я знала её только по фотографиям, но всю жизнь, как бы глупо это ни звучало, ношу в себе чувство вины за то, что я живу, а она нет.

Папа растил меня один. У него не было родителей, а у меня — ни бабушки, ни дедушки. Он был один, но держался, пока в нашей жизни не появилась Клэр. Сначала просто няня. А потом мама.

Мне было двенадцать лет. Тот самый возраст, когда подозреваешь весь мир в заговоре. И да, признаю, меня вывернуло наизнанку, когда я узнала, что мой папа, как бы это сказать так и скажу трахает мою няню. Я их застукала один раз. Согласитесь, сюжет для хорошей психологической драмы. Их лица в тот момент — лучше бы я их не видела. Травма на всю жизнь, но я справилась.

Мы все справились и стали настоящей семьёй.

После смерти папы Клэр сломалась. Сломалась даже больше, чем я. Прошло два года, а я всё ещё слышу, как по ночам она тихо плачет. Не громко. Просто плачет. Она любила его. И я уверена, любит до сих пор. Я иногда завидую. Хочу когда-нибудь любить так же — бесстрашно и безусловно.

Теперь мы вдвоём. И мы счастливы. Клэр ведёт отцовский бизнес — у папы было несколько филиалов с книжными магазинами, где можно найти редкие издания. Я же учусь в университете и подрабатываю переводчиком в «Translate This».

И как только я думаю о работе, мои мысли снова перескакивают на Касла. Бабочки в животе возвращаются с подкреплением и начинают устраивать карнавал. Суки. Заколебали жужжать.

— Ты рано с пробежки, — замечает Клэр, ставя передо мной чашку.

— Не было настроения бегать дальше, — честно признаюсь я, делая глоток кофе. Горячий, крепкий, почти спасительный.

Она не сразу отвечает. Повисает напряжённая пауза. А потом тихо, почти шёпотом:

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

Она опускает взгляд в пол. Ах, да, наша семейная традиция: смотреть в пол, когда что-то идёт не по плану. С достоинством передаём эту традицию из поколения в поколение, гордясь тем, что мы одни из немногих, кто в случае чего прячет голову в землю. Как страусы.

Я замечаю, как она сжала пальцы и как чуть дрогнули её плечи. Клэр явно нервничает. Не перебиваю её, а просто сижу молча, давая понять: я готова слушать. Что я всё выдержу и что я давно не ребёнок. В глазах моей Клэр появляется хрупкая благодарность, но она всё ещё не решается.

— Я — она делает паузу, потом ещё одну. — Понимаешь я

Мысленно начинаю считать её бесконечные «я», но терпеливо жду. Клэр вдруг поднимает на меня глаза, полные слёз.

— Как же ты похожа на Роберта.

Роберт — это мой папа. Его имя до сих пор цепляет внутри. Я действительно похожа на него. Унаследовала его голубые глаза, светлые волосы и даже ту же полуулыбку, когда думаю о чём-то важном. Молчу, потому что уже привыкла к этой боли. Она больше не такая острая, как раньше. Прошло два года. Я справилась, а вот Клэр нет.

Она делает глубокий вдох, будто решаясь на прыжок:

— Я влюбилась.

Её тело напрягается, как у школьницы на исповеди. А моё, наоборот, расслабляется. Я улыбаюсь ей широко и тепло. Настолько тепло, насколько вообще умею. Клэр в замешательстве, она явно не ожидала такой реакции. Её глаза чуть расширяются от удивления, когда я спокойно говорю:

— Фух. А я уж думала, ты скажешь, что залетела.

Она моргает в шоке. А потом смеётся сквозь слёзы таким звонким, настоящим и немного истеричным смехом.

А мне правда спокойно и тепло на душе. Моя Клэр снова светится, и от этого зрелища тяжесть бесследно уходит. Чёрт, если у неё всё сложится с этим мужчиной, я готова добровольно записаться в няньки к их сопливым малышам, какими бы гипотетическими они ни были. Я действительно счастлива за неё.

Клэр вытирает глаза салфеткой и глубоко вздыхает, будто скинула с плеч камень, который давил годами.

— Это произошло не специально, — смотрит на меня с опаской, будто боится увидеть осуждение. — Мы познакомились на одном из благотворительных вечеров. Он был партнёром папы по старому бизнес-проекту.

Я сразу напрягаюсь.

— Бизнес-партнёр папы? — повторяю я, слегка хмурясь. — Он намного старше?

— Ну — она слегка смущается. — Старше меня, да. Но совсем не старик, если ты об этом. Ему чуть больше пятидесяти. Он умный и очень спокойный. Заботливый. И, Лисса, он такой внимательный

В голосе Клэр появляется та самая интонация, которую невозможно спутать ни с чем другим. Она влюблена.

Смотрю на неё. На её ожившие глаза, на руки, которые больше не дрожат, и на то, как выпрямились плечи. Эта женщина, которую я привыкла утешать по ночам, вдруг снова начала дышать полной грудью.

— И как его зовут, твоего «мистера заботливого»?

Клэр улыбается уголками губ — скромно, но не скрывая счастья.

— Эдвард. Эдвард Хартли. Помнишь, он как-то заходил к нам домой, когда тебе было четырнадцать? Они тогда с папой обсуждали реконструкцию здания музея.

— Высокий, с седыми висками и в кожаной куртке? — морщу лоб.

— Да, он самый, — она кивает, слегка смутившись. — Тогда он как раз разводился, но, клянусь, мы лишь разговаривали. Всё остальное случилось только пару месяцев назад.

Я понимаю, что она наконец-то дала себе шанс. Что после смерти папы она не потерялась, а снова начала жить.

— Мам, — я подхожу и обнимаю её. Крепко и без слов. Она улыбается как девочка. — Я правда рада за тебя. Серьёзно. Он лучше тебя никого не найдёт.

— А если он предложит мне выйти за него замуж? — Клэр озорно смотрит на меня поверх кружки.

— Главное, не зови меня на девичник, — фыркаю я, отстраняясь. — Я не переношу розовые стразы и дрожащие мужские торсы в костюмах полицейских.

Она заливается смехом, и кухня снова наполняется теплом.

— Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе, что после незащищённого секса появляются дети? — хмыкаю я.

Клэр смеётся, а я уже серьёзно добавляю:

— Я правда очень, очень счастлива за тебя.

Клэр обнимает меня крепко и горячо. Её плечи вздрагивают. На этот раз от слёз радости.

— Так боялась испортить наши с тобой отношения. Я так тебя люблю.

— Тоже тебя люблю, — шепчу в ответ. — И горжусь тобой. Тем, что ты смогла пройти через всё это и снова влюбиться.

Она отступает на шаг и вытирает глаза, пытаясь взять себя в руки.

— Пойдёшь с нами ужинать сегодня?

— Так это было заранее спланировано? — подмигиваю я.

Клэр снова смеётся. Честно, она такая красивая, когда смеётся. Живая. Словно снова нашла себя.

— Конечно, приду! Не могу же я упустить возможность познакомиться с тем героем, который умудрился растопить сердце ледяной королевы.

— Эй! — фыркает она, смеясь ещё громче.

Разворачиваюсь и, направляясь к выходу из кухни, бросаю на ходу:

— Напиши мне название ресторана и время, а я пойду в душ, а то опаздываю на работу.

И пока шагаю прочь, мысленно улыбаюсь, потому что:

Клэр в порядке после смерти папы. И я в порядке от того, что она в порядке.

***

Беру сумку с материалами и выхожу из офиса. Мне сообщили, что мистер Рейнард ждёт на ресепшене.

Мистер Рейнард.

Никогда бы не подумала, что у такого человека, как Касл, может быть такая фамилия. Она ему ужасно не подходит. Словно не его.

Мои бабочки в животе носятся с такой скоростью, что, если они не успокоятся, я взлечу вместе с ними. Мысленно приказываю им: «Успокоиться! Срочно! Служебный тон!»

Подхожу ближе. Он стоит у стойки и разговаривает с Мишель. И да, он просто разговаривает. Не флиртует, не строит глазки и не улыбается. Удивительно. Но почему, чёрт возьми, мне от этого так приятно?

Он стоит ко мне спиной, но, словно почувствовав моё приближение, резко разворачивается. Наши взгляды встречаются. Касл смотрит слишком пристально и слишком долго. Я заставляю себя держаться официально. Пусть работа не превращается в шоу «Вспомним, как это было». Приветствую его вежливо, сухо и по-деловому.

Он ничего не отвечает, лишь коротко кивает. Мы молча выходим из здания.

— Рад тебя видеть, Лисса.

— Для вас — мисс Грин, — отвечаю я, стараясь звучать подчёркнуто официально.

Он не спорит. Просто сокращает дистанцию так, что я чувствую жар его тела, и наклоняется к самому уху.

— Девочка Лисса... — его голос звучит низко, почти вибрирует у меня под кожей. — С золотистыми волосами.

— Мисс Грин, — упрямо повторяю я, хотя сердце уже предательски частит.

Он усмехается, но на этот раз в его взгляде нет насмешки. Настроение Касла кажется странным, почти игривым, но эта игра в кошки-мышки.

— Вы ведёте себя как в детском саду, мистер Рейнард, — бросаю я, пытаясь вернуть себе контроль.

— А я люблю детей, — отвечает он вдруг совершенно серьёзно.

Наступает резкая, оглушительная пауза. Его маска светского льва на мгновение даёт трещину. В глубине глаз промелькнуло что-то тёмное. Тоска? Горечь? Что-то слишком настоящее для такого человека, как он. Но я чувствую: эти слова не были шуткой.

И мне, чёрт бы меня побрал, хочется сгладить этот момент.

— Уверена, где-то по миру точно бегает пара-тройка «маленьких Касликов», — шучу я, пытаясь улыбнуться.

Ошибочка вышла. Лицо Касла каменеет, а взгляд становится ледяным. Молодец, Лисса. Вместо поддержки вогнала ему раскалённую спицу в открытую рану.

— Я бы никогда не бросил своих детей, — хрипло произносит он.

Он берёт меня за локоть — властно, не терпя возражений — и направляет к машине. Как воспитанная девушка, я инстинктивно тянусь к задней двери, решив спрятаться на заднем сиденье. Но Касл перехватывает мою руку и открывает переднюю дверь. Почти вталкивает меня в салон, лишая возможности дистанцироваться.

Что я такого сказала? Обычная же шутка. Почему он отреагировал так, будто я ударила его наотмашь?

Всю дорогу мы едем в тишине. Я краем глаза поглядываю на него. Сегодня, в отличие от прошлого раза, он идеальный водитель. Спокоен, собран и сосредоточен. На нём простая тёмная футболка, обтягивающая мускулистые руки, и обычные джинсы. И, чёрт возьми, он слишком сексуальный в этом наряде. Слишком.

— Тебе нравится то, что ты видишь? — вдруг спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги.

Я от неожиданности едва не поперхнулась воздухом.

— Ты о чём?

— Я всегда чувствую, когда на меня смотрят.

— Да на что там смотреть? — фыркаю я. — И нет, мне не нравится то, что я вижу.

— То есть признаёшься, что пялилась?

— Не пялилась, а изучала объект своего внимания. — вскидываюсь я.

Он, конечно же, ухмыляется. Опять. Кажется, это его любимое упражнение для лицевых мышц.

Я жду, что мы приедем к его прежней квартире, но машина останавливается у массивных ворот. Они раскрываются как в кино, медленно и с пафосом, и я понимаю, что мы не просто приехали — мы въехали в другую реальность. Перед нами огромный современный особняк.

Дом был как из фильмов, где богатые одинокие мужчины с секретами запираются в своих роскошных убежищах и пьют дорогой виски под саундтрек Ханса Циммера. Тёмный фасад, строгая архитектура и высокий стеклянный вход, который сам по себе выглядит как вызов миру: «Смотри, завидуй, но не прикасайся». Снаружи строгая геометрия, тёмный камень и идеально ровный газон, где каждая травинка, видимо, проходит утреннюю медитацию и укладку.

Внутри... О, тут даже воздух другой.

Чистый, прохладный, с лёгкими нотками дерева, кофе и чего-то касловского. Наверное, так пахнет дорогая злость, приправленная сексуальностью. Всё современно, холодно, но с какой-то одержимой гармонией. Будто архитектор был в депрессии, но обладал безупречным вкусом.

Бла-бла-бла. Завидую, блин. Я тоже хочу такую избушку.

— Раздевайся, — буднично говорит он, проходя внутрь.

Я, к счастью, уже привыкла к его странным формулировкам и не хватаюсь за сердце:

— Что, вот так сразу? — улыбаюсь я ему. — Это таксируется по отдельному тарифу.

— Куртку и обувь, — добавляет он, тоже улыбаясь.

Ах, вот оно как. Ну да, как в храме, перед входом в святое убери всё человеческое.

— Так ты ещё и сказочно богат, оказывается, — бросаю я, задрав голову к пятиметровым потолкам. — Это всё слишком.

— Есть вещи куда важнее, чем нули на банковском счёте, Лисса, — спокойно отвечает Касл, не оборачиваясь.

— Легко проповедовать аскетизм, когда у тебя за спиной особняк из стекла и бетона. Сытый голодного не понимает. А голодные, между прочим, ещё не вымерли как вид.

Касл останавливается и медленно поворачивается ко мне. В его глазах не раздражение, а какая-то усталая мудрость человека, видевшего жизнь с изнанки.

— Я покажу тебе твоё рабочее место, — произносит он наконец.

— Что, совесть замучила? — не унимаюсь я. — Или правда глаза колет?

— С чего ты взяла?

— Ты слишком быстро свернул тему. Обычно так делают, когда нечего крыть.

— Спорить о морали с двадцатилетней девочкой — не моя забота. Это бессмысленная трата ресурсов, — говорит он и шагает дальше.

Мне, между прочем, уже двадцать один, но отвечаю другое:

— Конечно. Зачем переживать о тех, кого ты не знаешь, если можно купить ещё одну крутую тачку? — я киваю в сторону окна, где остался его сверкающий «зверь».

Касл резко разворачивается. Воздух между нами мгновенно наэлектризовывается. В его голосе больше нет спокойствия. Там ледяная сталь.

— Послушай, маленькая Мать Тереза. Если ты так печёшься о мире, то начни с себя. Продай свои шмотки, откажись от гонорара за этот перевод и переведи всё в фонд помощи беженцам. Хочешь помогать — помогай молча. Но не читай лекций тем, о чьём — он внезапно замолкает, и я вижу, как на его шее перекатывается желвак. — Тем, о чьём прошлом ты не имеешь ни малейшего представления.

Я замираю. Эта запинка в середине фразы была красноречивее любого крика.

— Ты просто бессердечный циник, — шепчу я, хотя мой запал странным образом гаснет.

— А ты — девчонка, которая знает латынь лучше, чем современный этикет. Verba volant, scripta manent — «Слова улетают, написанное остаётся», вроде как? Ты нужна мне не для того, чтобы рассуждать о справедливости, а чтобы переводить текст. Так что хватит тратить моё время на пафосную болтовню, в которую ты сама не до конца веришь, и начинай уже делать свою работу.

Я едва удерживаюсь, чтобы не показать ему средний палец. Или не швырнуть в него тапок. Второй вариант был бы эффектнее, но я решаю сохранить лицо.

— Ладно, показывай. Удиви меня.

Он вскидывает бровь, но ничего не отвечает. Мы входим в комнату.

Слово «комната» слишком тесное для этого места. Просторный зал с головокружительно высокими потолками, утопающий в солнечном свете. Панорамные окна идут одно за другим, и кажется, что стекла здесь больше, чем стен. Повсюду зелень. Редкие растения, живые стены, аккуратные кашпо.

Это место дышит. И, что удивительно, дышит спокойно. В отличие от меня.

— Это ты всё придумал? — не удерживаюсь я.

Он пожимает плечами.

— Я просто сказал, что хочу тишину и пространство. Всё остальное сделали люди, которые умеют слушать.

В самом центре комнаты стоял массивный стол, а на нём лежала книга. Старая. Настолько, что её кожа будто впитала в себя века — тёмно-коричневая, с чуть стёртым золотым тиснением, тронутым временем. Я подошла ближе, как зачарованная. Да, сама книга ощущалась почти точно так же, как в сериале «Зачарованные» — древней и окутанной тайной. Переводить такое честь, но и огромная ответственность.

— Это она? — выдохнула я почти шёпотом, не в силах отвести взгляд.

— Она, — раздался позади голос Касла.

Он звучал тише обычного — отстранённо и немного задумчиво. Я слегка повернула голову, но так и не обернулась. Касл стоял за моей спиной, чуть левее, ближе, чем следовало, и ближе, чем позволялось. Он замер, словно статуя.

— Это не копия? — осторожно спросила я, не сводя глаз с потрёпанного переплёта.

— Оригинал, — ответил он.

Я чувствовала его тёплое, обволакивающее дыхание у самой шеи, как невидимое прикосновение.

— Сколько у меня времени на перевод?

— Столько, сколько понадобится.

— Великодушие из тебя прямо льётся, — фыркаю я и поворачиваюсь к нему.

Он приподнимает бровь.

— Неблагодарность — твой второй язык, не так ли? — спрашивает Касл.

— А я думала, это твой первый, — парирую я.

— Осторожнее, Лисса. С таким остроумием ты можешь сама себя поранить.

— Не переживай, не умру.

— А если умрёшь?

— Свечку подержишь, — хмыкаю я, прищурившись.

Он цокает языком. Мой мрачный сарказм явно не пришёлся ему по вкусу.

— У тебя сарказм идёт в комплекте с вредностью? — в его голосе слышится лёгкое издевательство.

— Как и наглость.

— Ты опасное сочетание.

— Ещё скажи — взрывоопасное.

— А вдруг? — уголки его губ едва заметно приподнимаются.

— Ну, тогда тебе лучше не дышать так близко, — я улыбаюсь и снова тянусь к книге.

Но прежде чем мои пальцы касаются обложки, он внезапно хватает меня за запястье.

— Нельзя! — его голос теперь хриплый и жёсткий. Весь игривый тон исчез как по щелчку пальцев.

— Что такое? — я замираю, глядя на его пальцы, сжимающие мою руку.

— Прежде чем ты прикоснёшься к ней, нужно подписать контракт о неразглашении. Всё, что ты переведёшь, должно остаться в этом доме. Ни копий, ни заметок, ни отправки на почту. Твой ноутбук тоже.

Возмущение не заставляет себя долго ждать:

— Что, прости?!

— То, что услышала, — бросает он спокойно, не утруждаясь быть хоть немного вежливым.

— Нет, милый, я не оставлю свой ноутбук здесь. У меня там вся моя жизнь, не только твоя книжка. Про другие переводы вообще молчу. Удивлю тебя, но ты не единственный такой неповторимый.

Я назвала его только что «милым»? И, разумеется, он не может просто так пропустить это слово:

— Милый? — его брови взлетают к самой макушке.

— Дорогой? — уточняю я с широкой улыбкой.

Он хмурится, явно не веря своим ушам, а я продолжаю издеваться:

— Котик? – ещё одна попытка.

Касл приближается почти вплотную и разглядывает меня таким «сейчас прикончу» взглядом долгие секунды. Согласна. Сегодня я какая-то бессмертная.

— Остальное можешь спрятать под паролем. Я не лезу в это. Или бери другой ноутбук — я оплачу, но этот перевод останется тут. Никакой работы на дому.

— Какие тайны ты прячешь, уважаемый мистер Рейнард? — щурюсь я.

— Никаких. Просто я не делюсь тем, что принадлежит мне.

Произносит это спокойно, но взгляд остаётся цепким. Почему-то я чувствую, что речь не только про рукопись. Опять двойной смысл? Чёрт побери, с ним никогда ничего не бывает ясно до конца.

Касл подходит к столу, берёт лежащий рядом с книгой контракт и протягивает его мне. Только сейчас я замечаю, что документ всё это время был здесь — слишком увлеклась древним переплётом, чтобы видеть что-то ещё. Он молча разворачивается и направляется к выходу на террасу.

— Позови, когда прочтёшь, — бросает он через плечо, не оборачиваясь.

— Не нужно. Держи. Подписала, — я протягиваю ему бумагу, всё ещё влажную от чернил.

Он резко останавливается, разворачивается и неодобрительно качает головой.

— Либо ты читаешь с рекордной скоростью, Лисса, либо ты слишком наивна для этого города. Ты хоть понимаешь, что подпись без вникания в суть — это добровольная петля на шею? По этому договору я мог бы, например, запретить тебе заниматься переводами на ближайшие пять лет.

— Пять лет... — я мечтательно закатываю глаза, имитируя удовольствие. — Мне как раз нужен длительный отпуск. Год назад я перенесла психологическую травму, наподобие неудачного сексуального опыта. Как раз подлечу нервы, — парирую я, выпрямляя спину. — А твой контракт — это просто юридический забор. Никакая бумага не удержит слова, если они захотят вырваться наружу.

Я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию, и добавляю тише:

— Quidquid latet, apparebit. Всё, что скрыто, станет явным. Я здесь, чтобы переводить эту малышку, а не чтобы спорить о пунктах мелким шрифтом.

Касл замирает, и на мгновение в его взгляде вспыхивает что-то похожее на уважение. Или на предупреждение.

— Audaces fortuna iuvat, — произносит он почти вкрадчиво.

— «Смелым судьба помогает», — отвечаю я переводом.

— Надеюсь, твоя смелость не превратится в безрассудство.

Намёки?

Он продолжает смотреть на меня с осуждением и каким-то... дьявольским азартом. Но я подписывала десятки таких контрактов, и все они были практически идентичны. Что необычного может быть в этом? На всякий случай я прищуриваюсь и спрашиваю:

— Ну, надеюсь, ты не вписал туда чего-нибудь извращённого?

Лёгкое удивления во взгляде. Поясняю:

— Ну, вроде того, что я теперь твоя секс-рабыня или какой-нибудь сабмиссив. Сейчас это модно, между прочим.

Он смеётся. И это звучит неожиданно приятно.

— Нет. Но если бы я знал, что ты настолько беспечна, Лисса, обязательно добавил бы этот пункт.

— Упустил шанс, — парирую я с прищуром.

Он снова делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. Мы на расстоянии одного вдоха. Его глаза изучают моё лицо, на мгновение задерживаясь на губах.

— Просто переводи, Лисса. И не пытайся анализировать смысл. Иногда знание хуже яда.

Я не отвожу взгляда, заставляя его смотреть мне в глаза.

— А ты? Ты уже отравился?

Он медленно выпрямляется, и на его губах появляется та самая знакомая, опасная улыбка. Наклонившись к моему уху, он шепчет: