Саграм. До шрама

— Знаю. Прости, — его голос стал неожиданно мягким. — Ты сводишь меня с ума. Я теряю контроль.

Он поцеловал меня в висок. Долго. И крепко обнял. Не как мужчина, только что добившийся своего, а как человек, которому действительно не всё равно.

От этой нежности в глазах начался настоящий ливень. Слёзы хлынули так, будто сорвало клапан.

Наконец он отстранился и застегнул молнию с таким видом, будто ничего не произошло. Я соскользнула со стола, пытаясь привести себя в порядок. Растрёпанная, разгорячённая и абсолютно опустошённая. Поправила порванную лямку платья, пригладила волосы, собирая остатки гордости в кулак.

Чувствовала себя использованной? Грязной? Лишней? Наверное, всё сразу.

И да — я не думала, что потеряю девственность на кухонном столе, прямо между бутылкой бурбона и солонкой в форме черепа. Это должно было бы происходить совсем по-другому: нежно, чувственно и в кровати, чёрт возьми.

Это точно не тот сценарий, что я годами держала в голове.

— Всегда речь идёт только о тебе, верно? — я взорвалась, сама удивившись, откуда во мне столько сейчас сил на ссору.

Эмоции во мне зашкаливали. Мне хотелось скандала, жаждала выплеснуть на него всё это жгучее разочарование, чтобы он почувствовал хоть каплю того хаоса, что разрывал меня изнутри.

— Я же извинился, — отрезал он сухо, почти раздражённо. Сделал несколько шагов к выходу, увеличивая дистанцию.

— О, так это ты называешь извинением? «Прости», брошенное сквозь зубы?! — я уже сорвалась на крик. — Может, мне нужны были не слова! А ещё капля нормальной человеческой нежности?!

Касл замер. Широкие плечи напряглись. Он медленно обернулся, и в его взгляде промелькнуло что-то тяжёлое, почти ожесточённое.

— Нежности? — он горько усмехнулся. — Лисса, я предупредил, что я не тот парень, который раздаёт нежность после того, как трахнул девственницу на кухонном столе. Я перешёл границу. И ты позволила мне это делать. Нам обоим стоит остыть.

— Я в душ, — бросил он уже спокойнее и просто ушёл.

Просто ушёл. Оставил меня в пустоте огромной кухни. Не приглашённой в его душ, с потёками спермы между ног и с разбитым сердцем.

Стоп, стоп! Какое к чёрту разбитое сердце, Лисса?!

Оно уцелело. Сработали подушки безопасности, и сердце осталось целым, в отличие от моей «девочки», которая до сих пор ныла от саднящего чувства. Да, мне было больно, но обидно было куда сильнее. В этой заварухе больше всего пострадала моя гордость.

Возьми себя в руки, Лисса. Ты ведь сама этого хотела, в конце концов. Ночь с незнакомцем и секс без обязательств. Вот только этот незнакомец оказался кретином. И да, очень большим в размерах. Принимайте и распишитесь — кровью, вашу мать.

Скользнула взглядом на свои кружевные трусики, валяющиеся на полу. Когда он успел их так? Специально для этого случая купила, а они теперь лежат испорченные и совершенно непригодные. Романтика, чтоб её.

Подобрав их, прошла в зал и спрятала в сумку. На журнальном столике заметила блокнот для записей и ручку. Размашистым почерком вывела:

«Спасибо за чудесный секс, кретин (как сказала бы Элис). В следующий раз, когда ты будешь кого-то на этом столе трахать, не забудь добавить вазу с презервативами»

Вернулась на кухню и аккуратно приклеила записку на дверь холодильника. На уровне глаз, чтобы он точно её не пропустил. А потом вдохновение накрыло второй волной. Я открыла холодильник. Там, на верхней полке, стоял идеальный шоколадный торт. Ах да, Касл ведь сладкоежка.

С почти торжественной яростью я достала из сумки свои разорванные трусики и вонзила их в самую середину десерта. Или как флаг на поле боя.

И вышла, не оборачиваясь.

Дверь гулко хлопнула за моей спиной, как будто квартира сама вздохнула с облегчением: фух, ушла. Ну и ладно, не особо-то и хотелось. Не то чтобы я мечтала навеки остаться в берлоге, где первый секс случается под строгим надзором поварских ножей на магнитной планке.

Пока ехал лифт, я успела:

а) осознать, что у меня всё ещё трясутся ноги;

б) пощупать, жива ли вообще моя вагина;

в) обнаружить на своих пальцах следы шоколадной крошки и запах спермы;

Интересно, это торт или моя самооценка?

В зеркале лифта отразилось нечто «идеальное». Платье в клочья, причёска — будто пропустили через вентилятор, тушь сползла куда-то в район подбородка. Распухшие губы и взгляд в стиле: «Мне только что на практике объяснили устройство мужской анатомии».

— Прямо Золушка. Только вместо туфельки — трусы в холодильнике, — пробормотала я и фыркнула.

Смех сорвался нервный, рваный, и через пару секунд перерос в настоящий истерический хохот. Оставалось только молиться, чтобы заткнуться до того, как кабина домчит до первого этажа.

На улице воздух оказался свежим, почти ледяным. Он бодро ударил по коже, заставляя мысли собраться в кучу, а смех — наконец утихнуть.

Ну и что, Лисса? «Бутон» сорван?

При слове «бутон» в моей голове снова что-то перемкнуло, и я опять начала хохотать, сумев остановиться только через пару минут. Как там говорят? Секс и смех продлевают жизнь? Что ж, сегодня и того, и другого было в избытке.

Жить мне теперь долго.

Поздравляю. Теперь ты официально взрослая. Благословляю тебя трах, то есть заниматься сексом налево и направо, сколько душа пожелает.

Я достала телефон, чтобы вызвать такси. И тут же получила уведомление от фитнес-приложения: «Вы превысили дневную норму активности. Поздравляем! 17 активных минут. Сожжено 318 ккал».

— Ну хоть кто-то меня оценил, — вздохнула я, присаживаясь на лавочку и натягивая край платья на колени.

Мимо прошла парочка. Парень нежно держал девушку за руку, наклонялся к её уху, вслушиваясь в каждое слово. Всё выглядело до тошноты чинно и трогательно. Провожая их долгим взглядом, я едва сдержалась, чтобы не осыпать их проклятиями. Просто за то, что у них всё так невыносимо правильно. Хотелось заорать им в спины: «А секс-то бывает разный!»

Такси подъехало.

— Просто едем куда-нибудь, — бросила я водителю.

Машина тронулась. Я расправила плечи. Да, меня обидели. Да, было больно. И пускай мне не предложили этот холодный совместный душ, но я всё ещё остаюсь собой. И я выживу. А может, даже напишу об этом книгу. Назову как-нибудь тонко например: «Кружевной торт».

Звучит, как бестселлер.

Глава 3. Подножка из прошлого

«Никто так не слеп к чужому

страданию, как тот, кто

смотрит на него с высоты

идеального пьедестала»

Виктор Гюго

— Да, — раздался уставший, почти бесцветный голос по ту сторону линии.

Кто бы мог подумать, что Андрей когда-то будет так остро нуждаться в этом звуке. Услышать её сейчас означало одно: мир всё ещё стоит на месте, она жива, а значит — они ещё повоюют. Это было не банальной влюблённостью, а чем-то гораздо более глубоким и древним — чувством абсолютного доверия к единственному человеку, который видел его на самом дне и не отвернулся. Этот голос имел над ним огромную власть, и Андрей готов был на многое, чтобы он продолжал звучать долгие годы: скучно, холодно и надменно.

Был период в его жизни, когда он мечтал лишь об одном — убить обладателя этого голоса. Но, как говорят: «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Ненависть со временем выгорела, сменившись сначала горькой жалостью, затем искренним восхищением, а позже — неразрывной зависимостью. Сейчас это превратилось в безоговорочную преданность.

Их отношения были странными, как и всё, что окружало Андрея последние годы. Всё было зыбким, непривычным, порой тёмным, порой светлым, но с годами неизменным оставалось только одно: всё вокруг них было смертельно опасным. Начиная с самого момента его рождения... наверное.

Ну а как это началось?

Память услужливо подкинула кадры того дня — грязные, зернистые, как старая заезженная киноплёнка.

Пятнадцать лет назад Андрей был всего лишь резвым уличным «бегунком», чья жизнь измерялась скоростью стёртых подошв. В тот день он совершил фатальную ошибку. Решил обмануть систему и не донёс «долю». Правила банды в тех трущобах были просты и тяжёлы, как строительный кирпич: либо ты приносишь деньги, либо отдаёшь свои кости. Андрей выбрал третий вариант — бегство.

Он нёсся по вонючим подворотням, чувствуя, как адреналин жжёт лёгкие огнём. Топот преследователей за спиной превращался в обратный отсчёт его жизни. Тот узкий тупик обещал спасение. Но там, среди груд мусора и вечной сырости, стояла она.

Девчонка. Воплощение надменности и ледяного безразличия. Она выглядела абсолютно инородной в этом гнилом месте, словно сошла со страниц дорогого глянца специально для того, чтобы понаблюдать за агонией крыс. Когда Андрей, задыхаясь и хрипя, проносился мимо, она лениво выставила вперёд носок ботинка.

Удар. Инерция. Мир перевернулся.

Андрей впечатался лицом в мокрый, липкий асфальт, обдирая кожу в кровь. Боль на мгновение ослепила, но вспыхнувшая ярость оказалась сильнее. Выплёвывая дорожную грязь вперемешку с кровью, он сорвался на хриплый лай, осыпая её самыми грязными ругательствами, которые только мог вспомнить.

— Сука! Цепной пёс! — кричал он, не подозревая, насколько точно его слова бьют в цель. — Исполняешь команды, да?! Чьи сапоги лижешь, тварь?!

Его слова, брошенные наугад, вслепую, прошили её насквозь. Видимо, правда в тот день была слишком точной, чтобы девчонка осталась равнодушной. Она не ответила, лишь резко шагнула к нему, накрывая его распростёртое тело своей тенью. В её руке холодным тускло-зелёным светом блеснул откуда-то взявшийся осколок бутылочного стекла.

Без тени сомнения она опустилась на одно колено, придавила его ладонь к земле и с коротким, сухим нажимом вогнала осколок глубоко в его плоть.

Парень заорал, тем самым окончательно выдав своё местоположение банде.

— За что?.. — тихо прохрипел он, когда боль в руке всё перекрыло.

— Мне было просто скучно, — бросила она через плечо, даже не обернувшись.

Его настигли через секунду. Ломали долго, методично, со знанием дела. Но Андрей, содрогаясь от глухих ударов, почти не чувствовал, как трещат его рёбра. Его взгляд был прикован к удаляющемуся силуэту взбалмошной девчонки, которая разрушила его жизнь просто ради того, чтобы скоротать минуту.

Ей было скучно.

Противные зелёные глаза «ведьмовского отродья» в паре с тем грязным куском стекла годами являлись ему в кошмарах. А шрам на ладони Андрей берёг. Он стал его личным тотемом: напоминанием о том, что мир — это сука, а случайная встреча может стоить жизни.

***

Спустя много лет Андрей, уже с дорогими часами на запястье, вернулся в тот переулок.

Место не изменилось. Та же вонь сырого бетона и чужих ошибок, та же вязкая темнота, которая, казалось, не отпускала всех, кто сюда однажды попал. Он стоял у края тротуара, не двигаясь, и запах мокрого асфальта уже тянул фантомную пульсацию из старого шрама на ладони.

Из тени переулка вышла девушка.

Она двигалась быстро, собранно, забирая влево на оживлённый тротуар, стремясь раствориться в толпе раньше, чем кто-то успеет её заметить. Мужчина у стены её не интересовал. Городской шум, очередная точка на карте, которую удобнее обойти стороной.

Но Андрей узнал её мгновенно. Этот хищный разворот плеч и холодный взгляд невозможно было забыть. Даже годы не стёрли этот почерк в её осанке.

— Ну надо же, — прошептал он, чувствуя, как старый шрам на ладони начинает зудеть от прилившей к рукам ярости.

Несколько секунд он сверлил её спину злым взглядом, а затем, повинуясь какому-то мрачному импульсу, двинулся следом.

Стерва активно шла активно, но внезапно замедлилась. За углом, на открытом проспекте, показались трое в строгой форме частной службы безопасности, чьи движения были слишком синхронными для обычных секьюрити.

Девушка не дрогнула. Не сбавляя шага, плавно развернулась, будто собираясь выбросить бумажный мусор, и зашагала обратно, прямо на Андрея.

Когда между ними оставалось всего пара шагов, Андрей преградил ей путь, вырастая перед ней как бетонная стена.

— Куда-то спешишь, «пёсик»? — его голос скользнул ядом.

Ведьма замерла. Её глаза расширились, видимо, мгновенно узнала лицо того пацана, из прошлого.

— С дороги, — тихо прошипела она, не поднимая головы.

— У тебя проблемы, как я погляжу, — Андрей мельком глянул через её плечо на парней в форме. — Интересно становится. Не стать ли мне тоже твоей личной подножкой? Как одна сука когда-то? Препятствием на твоём единственном грёбаном пути?

Она стиснула зубы так, что на скулах заиграли желваки. Охотники были в нескольких метрах.

— Чего ты хочешь? — тихо выдохнула она, глядя куда-то в пуговицу его куртки.

Вместо ответа Андрей резко притянул её к себе. Одной рукой он обхватил её за талию, а другой прижал её голову к своему плечу, закрывая лицо девушки от патруля.

— Обнимай меня в ответ, дура! — шепнул он сквозь зубы.

А затем, резко сменив тон, он громко и фальшиво рассмеялся, целуя её в висок.

— Дорогая, я же говорил, что мы опоздаем на эту выставку! Ты вечно всё путаешь, это просто невыносимо! — он нес какую-то светскую чушь, идеально мимикрируя под обычного жителя мегаполиса.

Девушка застыла. Но через секунду её пальцы впились в его куртку с такой силой, что послышался треск ткани. Она прижалась к нему, прячась, и её тело дрожало не от нежности, а от едва сдерживаемой ярости.

— Если ты сейчас же не уберёшь руки, я вырву тебе кадык, — прошептала она. — Или выпотрошу тебя ещё одним стеклом.

— Сначала выживи, садистка,— отозвался Андрей, продолжая вести её мимо патруля и заливаться соловьём о дурацкой живописи.

Преследователи прошли мимо, скользнув по ним безучастными взглядами. Обычная пара, один из которых слишком болтлив, а другая так влюблена, что не отлипает от него.

Как только они скрылись за поворотом, Андрей почти брезгливо оттолкнул её от себя, поправляя смятую куртку.

— Надо же, — Андрей выдавил кривую усмешку, окидывая её сверху вниз. — Земля не просто круглая. Она тесная и грязная сточная канава, в которой мы рано или поздно сталкиваемся лбами. Не так ли?

Она не ответила сразу. Медленно выпрямилась, словно каждое движение стоило ей колоссальных волевых усилий, и подняла глаза только лишь когда патруль окончательно исчез из виду. Вопреки ожиданиям Андрея, во взгляде ведьмы не было и намёка на благодарность. Только ледяной расчёт.

— Ты всё такой же шумный, — её голос напоминал скрежет металла по бетону. — Пятнадцать лет назад орал на весь переулок, и сейчас не затыкаешься.

— А ты всё так же любишь портить людям жизнь, — Андрей продемонстрировал ей старый шрам на ладони. — Только теперь роли поменялись. Теперь ты та, кому ставят подножки. Интересно смотреть, как ты убегаешь.

Ведьма не ответила на его реплику.

— Тебе стоит уйти, — тихо произнесла она, прижимая руку к животу. — Те, кто прошли мимо, не любят свидетелей. Особенно таких говорливых.

Андрей ничего не ответил. Немного задумчиво вытащил из кармана связку ключей.

— Мне нравится, как ты выглядишь. Прекрасный бледный мертвец, который не в состоянии дойти даже до следующего перекрёстка. Так бы и добил тебя.

Они стояли друг против друга. Между ними не было ни капли симпатии — только старая обида и холодный прагматизм двух выживших.

Андрей видел, что она едва держится на ногах, хотя её гордость всё ещё выжигала воздух вокруг.

— Ну? — она вскинула подбородок. — Будешь наслаждаться моментом или дочитаешь нотацию до конца?

Вместо ответа он просто бросил ей ключи. Она поймала их рефлекторно, почти не глядя.

— Чёрный внедорожник в конце квартала. Номер на брелоке. Садись и проваливай из моего района. — Он отвернулся, пряча руки в карманы. — В бардачке найдёшь шоколадки, — бросил он через плечо. — Твоему «пассажиру» внутри явно нужно топливо, раз мать такая никчёмная. А ещё сладкое помогает, когда ноги подкашиваются.

Она замерла, сжимая металл ключей в кулаке.

— Зачем тебе это? — спросила она ему в спину.

Андрей замер и повернулся обратно к ней лицом.

— Считай, что я инвестирую в твою мучительную смерть позже, — бросил он. — Не хочу, чтобы труп из моего детства валялся на моём пороге. Это портит вид из окна.

Они долго молчали.

— Ты подсыпал яд в шоколад? — девушка посмотрела на ключи.

— Для тебя мне жалко даже яда, — отозвался Андрей. — Давай, Нежить, беги. А то церберы уже на подходе.

Будущая мама грустно ухмыльнулась и после короткой паузы ответила:

— Прощай, Шрам.

Её голос растворился в шуме дождя, а он так и остался стоять, сжимая в карманах пустые кулаки.

Вот же стерва! Она ещё и кличку умудрилась ему дать, да такую наглую. Слово «Шрам» вылетело с языка так естественно, будто она действительно имела на него полное право. Впрочем, отрицать это было глупо. Она не просто отметила его ладонь — она словно перечеркнула его прежнего, того дворового пацана, и заставила повзрослеть в ту самую секунду, когда стекло вошло в плоть.

Андрей посмотрел на свою руку. Белёсый след под дождём казался почти прозрачным, но он чувствовал его пульсацию.

Надо же. «Шрам». И самое паршивое, что он не мог ей возразить. Потому что для всего остального мира он был Андреем — успешным специалистом, серьёзным мужчиной. Но для этой ведьмы он навсегда остался тем самым парнем, которому она вспорола кожу стеклом просто потому, что ей стало скучно.

Девушка уходила в сумерки, растворяясь в серой стене дождя. Андрей продолжал стоять, ощущая, как внутри закипает глухое раздражение. Эту стерву стоило бы сегодня всё-таки проучить.

— Сука, — негромко пробормотал он, но на этот раз в его голосе было больше досады на самого себя, чем на неё.

И тут его брови сошлись на переносице от удивления: она, не разворачиваясь к нему лицом, показала ему средний палец и прибавила шагу. Может, он и крикун — но она неприлично, даже ненормально ушастая.

Пятнадцать лет. Вроде бы и не так много, но словно целая вселенная возродилась. Время нелинейно; оно измеряется не сухим тиканьем часов, а той дистанцией, которую человек успел преодолеть между двумя судьбоносными мгновениями.

— Андрей, ты там? — тихий голос в динамике бесцеремонно выдернул его из вязких воспоминаний.

Он сделал глубокий вдох, прежде чем окончательно вернуться в реальность.

— Они узнали всё, — произнёс он, глядя в пустоту лаборатории. — Весь бэкграунд.

На том конце послышалось сухое хмыканье, лишённое даже намёка на удивление:

— Мы же были готовы к такому развитию событий, Андрей. Откуда эта внезапная растерянность?

Он выдержал затяжную паузу. Тишина в трубке стала почти осязаемой и тяжёлой.

— Мне немного страшно, Ведьма, — он попытался свести всё к избитой шутке, но вышло плохо.

Андрей буквально кожей чувствовал, как его собеседница на другом конце города морщится, слыша это прозвище — эхо их общего прошлого. До сих пор, наверное, чувствует стыд за содеянное. Он ожидал от неё едкой остроты, дурацкой шутки или очередного сарказма. Но ответ прозвучал непривычно тихо, с какой-то надломленной искренностью:

— И мне, Шрам. И мне.

Глава 4. Пять минут, чтобы передумать умирать или литературный бардак

«Нет ничего мягче и гибче воды, но

ничто не может ей противостоять»

Lao Tzu
КАСЛ

(год спустя)

Я сбрасываю маску и принимаю свою настоящую форму, оставляя в стороне человеческие пропорции и грим. Никаких костюмов сегодня. Прыжок в бассейн на заднем дворе ощущается как возвращение в единственно верную стихию.

Смешная лужа, если честно. Пять метров глубины против того, к чему привыкло тело. Но у Земли больше предложений нет, и приходится мириться. Мышцы наконец перестают быть скованными, расползаясь из тесного человеческого облика, как из слишком маленького костюма.

Гребок, и я на дне. Несколько дистанций под водой, давление толщи на кожу, темнота и тишина. Вода всегда была страстью, но земная влага так и не стала родной. Здесь вечно будет тесно. Это просто факт, с которым я давно перестал спорить.

Час и пять минут без воздуха — это мой личный ритуал. Час нужен, чтобы забыть всё человеческое, пять минут — чтобы передумать умирать. Хотя и это уже не радует. Последние двадцать минут я просто злюсь на хлорку.

В воде мне легче, потому что тело молчит, а разум тонет. Здесь я ближе к себе. Здесь я почти дома. Почти. Потому что до дома мне пара галактик и один удачный эксперимент.

Земля — голубая планета, говорят они. Пять океанов, шесть континентов, сотни тысяч островов, миллиарды людей. И только одна женщина, которая мне нужна.

Я уже достаточно долго живу среди них. Бесконечный поток лиц, тел, голосов, запахов и много секса.

Мне нравится секс. Он стал моим топливом и кислородом одновременно.

Но он же и яд, потому что сейчас я не чувствую в нём ничего, кроме раздражения и жажды отключить всё к чёрту. Как кофе в сомнительной забегаловке: вроде бодрит, но оставляет лишь горечь и изжогу. Инстинкты требуют своего, мозг воспринимает это как скучную неизбежность, и где-то между ними я просто устал.

Как же надоело всё. Драмы, лайки, протесты, соцсети и безглютеновые пончики. Их постоянное желание «найти себя» при полном неумении созидать. Этот шум утомляет. Хочется просто тишины.

К чёрту всё!

Я паркую свою машину у трёхэтажного офисного здания.

Люблю хорошие машины — не ради пафоса, пафос не моя валюта. Ради тишины перед запуском. Когда двигатель замирает, реальность будто делает шаг назад и даёт выдохнуть. А потом рык мотора, разгон и короткий миг, когда можно забыть, кто я и зачем здесь. Особенно когда под капотом ревёт V12 и на высокой скорости всё вокруг становится ненужным шумом.

Скорость мне нравится, потому что в ней нет лжи. Люблю металл, потому что он честный. И шоколад. Чёрт с ним, он просто напоминание, что вкус это тоже форма жизни. Люди называют такие вещи слабостями. Но это якоря. То, что держит тебя здесь.

Земля безумно красива и она заслужила гораздо лучшего обращения, чем получает. Свет здесь вплетён в саму структуру жизни. Даже в тишине ощущается движение: вода, воздух и мельчайшие организмы работают как единое целое. Этот мир не хаос, как может показаться. В нём есть чёткий порядок, который удерживает всё в равновесии. Тем сильнее удивляет, как легко местные перестали это замечать, принимая хрупкое равновесие за нечто должное.

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж.

На ресепшене встречает милая девушка по имени Мишель. Стоит подойти ближе и заговорить, как она моментально меняется в лице и на щеках появляется едва заметный румянец. Классика. Реакции людей предсказуемы: от смущения до попыток привлечь внимание. В этом нет их вины, просто так работает биология. Инстинкт заставляет клетки тянуться к тому, что кажется сильным и жизнеспособным. Чистая химия, против которой разум порой бессилен. Подобное не вызывает раздражения, скорее спокойное понимание того, как устроена жизнь. Биология правит миром, и в этом есть свой порядок.

Женщины здесь удивительно красивы и обладают поразительной устойчивостью, удерживая на своих плечах весь земной хаос. Поначалу они кажутся мягкими, но эта мягкость обманчива. Под ней скрывается сила, которую часто недооценивают.

Им слишком мало давали власти. Дают и сейчас. Но Сарп говорит, что наступят «розовые времена», прям как в том чёртовом немецком треке, который он слушает подряд уже вторую неделю. Вроде как Zukunft Pink - Peter Fox. Наверное, это тоже якорь.

Сарп фанатеет от всего земного, находя повод для искреннего восхищения в каждой мелочи. Но главная его страсть — это музыка.