Научи меня любить

— Да. Но я принесу. Сегодня. Завтра. Как только…

— Не надо.

Он осёкся. Эва перехватила сумку поудобнее. Голос у неё был всё таким же тихим, но теперь в нём не было ни тени робости.

— Я нашла другое издание. И работу уже сдала.

Леону стало странно. Он редко испытывал чувство вины. И даже когда понимал, что виноват, старался отодвинуть его в сторону, как тарелку с ненавистным брокколи в детстве. Но сейчас он был настолько удивлён отказом Эвы, что в груди расползлось едкое разочарование собой.

— Эва, ну я не специально.

— Я знаю.

— Тогда почему ты…

— Потому что я не хочу снова помогать человеку, который считает чужое время чем-то не имеющим ценность.

Элиза смотрела на Эву почти с восхищением, Мира — с удивлением. Даниэль уже откровенно улыбался. Алекс ничего не сказал, но Леон знал, что тот на стороне девушки.

— Ладно, — выдохнул Леон. — Справедливо.

— Удачи с проектом. — Эва кивнула.

Она прошла мимо него к женскому туалету в конце коридора, и дверь за ней закрылась. Леон ещё несколько секунд смотрел ей вслед.

— Ну, — наконец сказала Элиза. — Это было прекрасно.

— Замолчи.

— Нет. Ты впервые за долгое время услышал слово «нет» и не смог его заболтать.

— Я не пытался заболтать.

— Ты буквально начал фразу с «я правда собирался».

— Потому что я правда собирался.

— Леон, — вмешалась Мира, стараясь говорить мягко, — ты действительно забыл про книгу?

— Возможно, — помолчав, ответил он.

— Ты обещал человеку редкую книгу из домашней библиотеки для его работы и просто забыл?

— У меня много дел.

— Назови хотя бы три, — весело сказал Даниэль. — Очень интересно послушать.

Леон открыл рот. Закрыл.

— Ненавижу вас всех, — сказал он.

— Мы тебя тоже любим, — отозвалась Элиза.

Они вышли в главный холл, и тут Мира резко остановилась. Перед центральным входом было непривычно многолюдно. На широких ступенях, у клумб и вдоль стеклянной галереи стояли студенты; кто-то тянулся на носках, кто-то держал телефон над головой, пытаясь снять происходящее. К университетской толпе уже успели примешаться случайные прохожие с набережной — курьеры, туристы, несколько школьников в одинаковых тёмно-синих куртках.

Люди сгрудились вокруг трёх человек у фонтана.

— Это же «Вэгэбондс»! — Мира судорожно схватила Даниэля за рукав. — Боже мой! Это «Вэгэбондс»!

Глава 2. Мелкая

— Кто? — спросил Леон, и на него посмотрели как на сумасшедшего.

— «Вэгэбондс», Леон, — сказала Элиза. Голос у неё подскочил на полтона, и Леон за пятнадцать лет знакомства впервые услышал в нём что-то похожее на писк. — Найджел Гюго. Гай Морелли. Илай Хейз. — Она привстала на цыпочки и пошарила взглядом поверх голов. — А Кира нет.

— Какого Кира?

— Кира Хантера, Леон. Гитара и вокал. Их песни стоят у Миры на будильнике. — Элиза всё ещё искала его глазами. — У них в субботу стадион. Билеты кончились за двенадцать минут.

— Ты засекала?

— Я в этих двенадцати минутах участвовала. И проиграла.

Мира уже тащила Даниэля вниз по ступеням. Даниэль шёл за ней как на казнь, хотя и без особого сопротивления. Элиза с мольбой посмотрела на Алекса, тот протянул ей руку, и они начали спускаться. Алекс оглянулся на Леона и чуть приподнял бровь: «Идёшь?» Леон покачал головой и остался на верхней ступени.

Отсюда было видно достаточно, а лезть в толпу фанаток, готовых убить ради автографа на рюкзаке, он не собирался. К тому же Найджела Гюго он знал лично, и встреча с ним не входила в список вещей, которые могли бы скрасить этот день.

Пять лет назад, ещё работая заместителем мэра Кастельмара, отец Леона пробивал проект по реконструкции дороги через перевал, который должен был превратить старый горный серпантин в современную трассу и соединить Кастельмар со столицей. Леон напросился с отцом, чтобы посмотреть Центрополь, славящийся своей индустриальной мощью и технологиями. Но это оказалось не так увлекательно, как он думал. Деловой визит, официальный ужин в поместье Гюго и разговоры о новой дороге, которые тянулись до полуночи. Пятнадцатилетнему Леону было скучно до тошноты, и, когда хозяйский сын, на три года старше и на голову выше, предложил «размяться» в спортивном зале, Леон согласился, не дослушав.

Найджел уложил его на мат за сорок секунд. Леон встал. Найджел уложил его снова. Леон встал опять, с разбитой губой и твёрдым намерением скорее сдохнуть, чем остаться лежать. На шестой раз Найджел запыхался и сам протянул руку, сказав: «Думаю, достаточно». Друзьями они не стали. Но проверку на вшивость Леон прошёл: Найджел Гюго, которого в кругах золотой молодёжи столицы считали законодателем правил, признал его равным.

Но Леон запомнил только собственную слабость. Следующие два года прошли под знаком единоборств, которые в суровых горах Центрополя считались частью древней традиции, а среди солнца и песка Кастельмара выглядели странной блажью. Он подсадил на тренировки Алекса, а через два года снова поехал с отцом в Центрополь. В этот раз Найджелу пришлось тяжелее, но из пяти поединков три всё равно остались за ним. После они пару раз пересекались на приёмах и ограничивались вежливыми кивками. А ещё через год Найджел оставил семейный бизнес и укатил за границу. Поговаривали, что не обошлось без скандала. Чем конкретно занимался Гюго, Леон не интересовался.

Внизу Мира уже пыталась взять толпу штурмом. Сверху было хорошо видно, как работает фамилия. Сначала она и Даниэль упёрлись в спины фанаток и застряли. Потом подошли Элиза с Алексом, и Фруа подошёл к крупному парню в чёрной куртке с надписью «Охрана», сказал ему что-то, тот посмотрел на него, на рацию, снова на него и сделал шаг в сторону, а Алекс махнул одному из членов группы. Гай Морелли, длинный, кудрявый, в пёстрой рубашке, застёгнутой через пуговицу, заметил Алекса и вскинул руки, будто встретил одноклассника. Мать Гая была родом с Юга. Кастельмар был большим городом, но весь его высший свет помещался в одной гостиной.

Через минуту Элиза уже болтала с Гаем, а Мира стояла рядом с Илаем Хейзом и, судя по её лицу, забыла собственное имя. Илай, неподвижный, в тёмном костюме восточного кроя с воротником-стойкой, смотрел на неё так, как смотрят на дождь за окном: меланхолично и откуда-то издалека. Он почти не говорил и, кажется, даже не моргал.

Найджел Гюго стоял чуть в стороне от своих. Высокий, бледный, в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, он выглядел так, будто заглянул на студенческий двор по дороге на светский приём. Чёрные волосы с холодным синеватым отливом, распущенные, спускались по спине почти до поясницы. Волосы были отличительной чертой Гюго, как и глаза. Редкого аметистового цвета, который придавал внешности Найджела что-то инопланетное. В Центрополе эту фамильную черту называли «печатью». Найджел не улыбался в камеры и не позировал, он просто стоял, и толпа сама держала вокруг него полметра пустоты. Леону показалось, что он высматривает кого-то конкретного в толпе.

— Прости.

Эва налетела на Леона, ойкнула и, робко извинившись, начала быстро спускаться по ступеням, намереваясь, видимо, проскользнуть к боковой калитке. Она шла по самому краю толпы, вдоль стеклянной галереи, вцепившись в ручку сумки. Эва двигалась так, будто обходила злую спящую собаку, которую не следовало будить. Уже спустившись наполовину, она бросила взгляд на фонтан, замерла и подняла руку в странном, нескладном жесте: ладонь дошла до плеча и остановилась, будто Эва хотела помахать, но в последний момент передумала. Пальцы сжались. Рука опустилась. И Эва уже собиралась исчезнуть за толпой, как Найджел повернул голову, будто его окликнул голос, слышный только ему.

— Мелкая! — разнёсся его голос по двору, перекрыв даже восторженные вскрики фанатов.

Толпа разом обернулась. Эва застыла на последних ступенях.

Найджел пошёл к ней прямо сквозь фанаток, которые расступались перед своим кумиром, словно морские воды. Гюго подошёл к Эве и, не говоря ни слова, сгрёб её в охапку и оторвал от земли. Очки у неё съехали вбок. Эва зажмурилась и что-то зашипела Найджелу в ухо. Тот рассмеялся и поставил её на место, но не отпустил, а, подхватив под руку, повёл в центр круга, к своим.

Леон понял, что спускается по ступеням, только когда наступил на разлитую кем-то липкую жидкость и чуть не поскользнулся на ступенях. Пока он спускался, Гай успел дважды обнять Эву, отступить, оглядеть её с ног до головы и обнять в третий раз, без умолку рассказывая ей что-то в макушку. Илай подошёл последним. Обниматься он не стал: сложил ладони перед грудью и коротко поклонился, как кланяются старому учителю. Эва ответила ему таким же поклоном, и по тому, как привычно у них это вышло, было понятно, что ритуалу много лет. Когда Леон подошёл, Эва уже стояла в кольце: справа Найджел, слева Гай, напротив Мира и Элиза с одинаково распахнутыми глазами. Даниэль выглядел так, будто получил новые данные для реферата и они никак не сходились с уже написанным материалом. Даже Алекс разглядывал Эву с нескрываемым интересом. В толпе тоже слышались вопросы и удивлённые возгласы.

— Эва, — медленно сказала Мира. — Вы… знакомы?

— Немного, — ответила Эва. — Совсем немного.

— Немного? — Найджел поднял брови.

— Моя бабушка, — быстро сказала Эва, — работала в одном доме. В горах. Где они… бывали летом. В деревне, где я выросла. Я часто помогала бабушке. При доме. Это было давно.

Леон отметил, что в паузах она проверяла лицо Найджела, как студент проверяет лицо экзаменатора, не зная до конца правильного ответа. Найджел открыл было рот, явно собираясь возразить, но наткнулся на её взгляд, умоляющий и злой одновременно, и закрыл его. И тут же в его глазах заплясали весёлые чёртики.

— Она нам пекла пироги, — сообщил Найджел.

— Пироги? — Эва на секунду растерялась. — Да. Пироги.

— Ужасные, — уточнил Найджел. — У тебя совершенно нет таланта к выпечке.

— Что? — Эва, кажется, была возмущена.

— Да ладно, бро, — подхватил Гай, тут же поняв правила игры. — Пироги были очень даже ничего. С изюмом. И с гвоздикой. С целыми бутонами, как настоящие гвозди. Она говорила, это для иммунитета. А однажды Найджел нашёл в пироге пуговицу.

— Пуговицу? — Эва покраснела, то ли от смущения, то ли от злости.

— Видимо, пироги у тебя получаются хуже, чем проекты по социальной политике, — расхохоталась Элиза.

— Ну, строго говоря, это была запонка. Моя. Вторую до сих пор ищу. Думаю, не съел ли её случаем Кир. — Гай приложил ладонь к сердцу. — С тех пор, представляя, что могло случиться с моей запонкой внутри Кира, я не ем изюм. Мой психолог говорит, это травма.

— У тебя нет психолога, — сказал Найджел.

— Просто никто не выдерживает такого драматизма. — Гай театральным жестом приставил ладонь ко лбу.

— То есть вы дружите с детства? — Элиза перевела взгляд с Гая на Эву.

— Нет, — сказала Эва. — То есть да. Летом. Иногда.

— Она помогала нам познать математику, — неожиданно произнёс Илай. Помолчал и добавил: — Дроби. Как разделить один пирог на четверых, если есть его не хочет никто?

Все, кроме Эвы, оценили шутку.

— Да уж, непростая задача. На ноль желающих делить нельзя, — весело заметил Даниэль.

— Ответа мы так и не нашли. — Илай повернулся к Мире и сообщил это так серьёзно, будто доверял ей тайну. — При любом делении пирог оставался целым.

Мира засмеялась, правда смех вышел нервным. Элиза больше не смеялась. Она смотрела на руку Найджела, которая так и лежала у Эвы на плече. И, судя по Эве, это прикосновение было для неё привычным. Найджел будто охранял её от всего двора, и в эту картину плохо вписывались пироги с изюмом.

— Слушай, — сказал Найджел, разглядывая Эву сверху вниз, будто только сейчас как следует её увидел. — Это что, новый стиль? Ты же не пойдёшь в этом на концерт? Давай завтра проедемся по магазинам, а то если бы твой от…

— Найджел.

Она сказала это негромко. Но Леон за два с лишним года ни разу не слышал у неё такого голоса, ровного и короткого, таким отдают распоряжения. Найджел Гюго, человек, который за сорок секунд укладывал противников на мат и собирал стадионы за двенадцать минут, закрыл рот и поднял ладони.

— Молчу.

— Спасибо.

— Но свитер ужасный.

И тут Найджел наконец заметил Леона. Взгляд его стал чуть внимательнее и острее.

— Ренар.

— Гюго.

Они пожали руки. Рукопожатие вышло дольше и крепче, чем требовали приличия. Мира прижала ладони к щекам: её любимый музыкант знаком с её другом. Элиза, наоборот, прищурилась.

— Губа зажила? — спросил Найджел.

— Пять лет как.

— Жаль. Тебе шло.

— А что с твоей бровью, не остался шрам? — бросил в ответ Леон. — Говорят, они украшают мужчин.

Найджел едва заметно приподнял уголок губ. Видимо, у него это означало смех.

Эва смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого. Пальцами она поправила очки на переносице, раз, потом ещё раз, хотя они и так сидели ровно. Леон поймал её взгляд, и Эва тут же опустила глаза. И Леон впервые подумал, что их университетская серая мышка совсем не так проста, как кажется.

Мотоцикл они услышали раньше, чем увидели. Низкий, раскатистый звук прокатился по набережной, отразился от белых стен корпусов и ударил в стеклянную галерею. Кто-то из охраны затараторил что-то в рацию. По дороге, отделявшей университетскую площадь от набережной, медленно, почти лениво ехал чёрный мотоцикл. Он свернул на площадь, объехал клумбу, остановился метрах в десяти от фонтана, и двигатель стих. Толпа взвыла.

Кир Хантер снял шлем. Каштановые волосы с парой красных прядей были забраны в хвост, в ухе блеснули сразу три серьги. Кожаная куртка, на запястье связка плетёных фенечек, правая рука от костяшек до закатанного рукава забита татуировками так, что живого места не осталось. Он повесил шлем на руль, слез с мотоцикла и пошёл к фонтану.

Фанатки тянули к нему телефоны, руки, блокноты. Одна девушка в первом ряду почти плакала. Кир шёл сквозь них, ни на кого не глядя, и Леон вдруг подумал, что уже знает, кого тот ищет глазами.

Хантер остановился прямо перед Эвой. Найджел рядом с ней едва заметно переступил с ноги на ногу.

— Привет, Высочество, — сказал Кир.

— Привет, — почти прошептала она.

Его взгляд медленно прошёлся по Эве сверху вниз, от косы до кроссовок и обратно.

— Ты выросла, — сказал Кир.

— Мне было семнадцать, когда мы виделись в последний раз. После семнадцати уже не растут.

— Тогда, получается, повзрослела, — сказал Кир и, помолчав, добавил: — Так даже лучше.

Он протянул руку и кончиком пальца поправил ей очки. Пальцы задержались у оправы на долю секунды дольше, чем нужно.

— Новые, — сказал он тихо. — Ещё толще предыдущих.

Леон стоял достаточно близко, чтобы услышать, и не понял, что в этих словах такого. Но Эва покраснела так, что пунцовыми стали даже уши. Она не ответила. Кажется, она вообще забыла, как говорить.

Толпа кричала, щёлкала камерами, толкалась, а эти двое будто остались одни. Леон повидал немало девичьих взглядов, но такого, как у Эвы, с надеждой и страхом одновременно, ещё не встречал.

— Это кто вообще? — громко спросили сзади. Голос был девичий, обиженный. — Она кто такая?

Мира и Элиза переглянулись. Леон знал этот взгляд: так они переглядывались на вечеринках, когда кто-то из гостей оказывался интереснее, чем выглядел с порога. «На разносчицу пирогов из горного дома так не смотрят», — было написано у обеих на лицах.

— Кир, — подал голос Найджел.

Просто имя. Но Гай, стоявший рядом, вдруг очень заинтересовался собственными ботинками, а Илай, кажется, впервые за весь разговор моргнул.

— Расслабься, Найдж. Я здороваюсь.

— Здоровайся с расстояния.

— Я на расстоянии. — Подмигнув Эве, Кир отступил на шаг назад и, наконец оторвав от неё взгляд, обвёл им круг. Взгляд скользнул по Мире с Даниэлем, по Элизе, по Алексу и остановился на Леоне. Кир прищурился и щёлкнул пальцами. — Погоди. Ренар? Центрополь, три года назад? Я тебя помню. Ты тогда больше лежал на мату, чем стоял.

— Дважды там лежал я, — неожиданно сказал Найджел.

— Ты признаёшь это вслух? — Кир с восторгом повернулся к нему. — При людях?

— Я никогда не отказываюсь от истины.

Кир закатил глаза на пафосные речи и снова развернулся к Леону.

— Ты знаменит, приятель, — Хантер широко улыбнулся ему. Улыбка вышла скорее хищная, чем приветливая. — У нас теперь есть присказка: когда кто-то рискует вывести Найджа из себя, мы говорим: «Не будь Ренаром».

Кровь бросилась Леону в лицо, но он заставил себя улыбнуться в ответ.

— Надо же. Не думал, что так запал вам в душу, — сказал он. — Интересно, ты сам хоть раз выходил против него на татами или только с виду такой брутальный?

Гай громко хрюкнул и сделал вид, что закашлялся. Кир улыбнулся ещё шире.

— Зачем? — Кир пожал плечами. — Я умею вещи поинтереснее, чем работать грушей для битья. — Он чуть склонил голову набок. — Это твой талант, не хочу отнимать у тебя кусок хлеба. Вода сегодня, кстати, тёплая, — Кир лениво глянул на фонтан у Леона за спиной. — Не тянет искупаться?

Из студенческой толпы послышались смешки. Эва нахмурилась. Леон шагнул вперёд. Но на его плече тут же оказалась рука Алекса, а Даниэль возник рядом раньше, чем последовал второй шаг.

— Леон, — негромко сказал Даниэль и едва заметно кивнул на телефоны вокруг. — Тебя снимают.

Леон знал своих друзей достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в них: если что-то начнётся, драться они будут втроём. Но ни ему, ни друзьям эта шумиха была ни к чему. Леон медленно выдохнул.

Вокруг снова закричали, кто-то протолкнулся вплотную, и прямо перед лицом Эвы возник телефон с включённой камерой. Чья-то рука держала его так близко, что почти задевала очки.

— Девушка! — крикнули из-за телефона. — Девушка, как вас зовут? Вы с ним встречаетесь?

Эва побледнела. Она испуганно отступила на шаг и упёрлась спиной в Найджела.

— Идём, — сказал Кир. Он перехватил Эву за руку, выдернул её из-под ладони Найджела и потащил сквозь толпу к мотоциклу. По дороге он, не глядя, забрал у неё сумку с ноутбуком и сунул её ближайшему охраннику. Эва не успела ни возразить, ни упереться.

— Кир! — крикнул Найджел ему в спину, и Гай рядом с ним усмехнулся.

— Это было неизбежно, — сказал Илай, провожая их взглядом. — Как весна после долгой зимы.

Кир не обернулся. Он снял с руля шлем и сунул его Эве в руки. Перед тем как надеть его, Эва оглянулась на Найджела и виновато улыбнулась, одними уголками губ. Очки пришлось снять и сунуть в карман, и на эту секунду Эва крепко, до морщинок, зажмурилась, будто испугалась. Шлем она надела неловко, со второй попытки, и только тогда открыла глаза. Кир сел на мотоцикл, завёл двигатель. Эва перекинула ногу через сиденье и замерла. Руки у неё на секунду повисли в воздухе, в нескольких сантиметрах от его спины. Пальцы растопырены, локти прижаты к бокам. Она будто собиралась прикоснуться к горячей плите. Секунда, может, чуть больше. Никто, кроме Леона, этого, кажется, не заметил: все смотрели на Кира. Потом она вцепилась пальцами в кожу куртки по бокам, не касаясь его самого.

Мотоцикл рыкнул, развернулся у клумбы, выскочил на дорогу и ушёл вдоль набережной. Охранник что-то кричал вслед. Фанатки визжали. Найджел смотрел туда, где только что был его гитарист, и челюсть у него была сжата так, что на скулах проступили желваки. Гай придвинулся к нему и что-то сказал вполголоса, почти в ухо. Леон расслышал только «смирись, бро». Найджел не ответил.

Он коротко кивнул охране, и вся троица двинулась к тёмному внедорожнику у края площади. Гай на ходу расписывался на рюкзаках, футболках и чьей-то загипсованной руке, Илай молча позволял себя фотографировать. Найджел шёл впереди, не сбавляя шага, и не глядя подписывал всё, что ему протягивали. Было видно, что он торопится.

— Леон, — сказала Элиза. Она стояла рядом, и голос у неё снова стал её собственным, без противного писка. — Что это было?

— Понятия не имею.

— Пироги, — задумчиво произнёс Даниэль. — С изюмом.

— Более глупой легенды я в жизни не слышала, — сказала Мира. Голос её звенел от восхищения. — Представляете, наша серая мышка что-то скрывает. Два года! У нас под самым носом.

Алекс промолчал. Только многозначительно посмотрел на Леона, потом на Найджела, потом снова на Леона, и Леон понял его без слов: Алекс тоже заметил, что между этими двумя куда больше, чем пироги с изюмом.

В кармане завибрировал телефон. Леон достал его, ожидая очередного сообщения в университетском чате или от кого-то из завсегдатаев клубов, но на экране было имя отца.

«Сегодня в восемь. Дома. Нам нужно поговорить. Не опаздывай».

Леон перечитал дважды. Плохой день. И, кажется, он скоро станет ещё хуже.

Глава 3. Обстоятельства непреодолимой силы

Родовое гнездо Ренаров стояло над океаном больше ста лет. Океан давно смирился с таким соседом и щадил его даже в самые сильные шторма: лишь изредка заливал брызгами террасу, нависшую над обрывом, или слизывал зонтики с семейного пляжа, куда из сада на заднем дворе вела узкая, побитая временем лестница. Хозяйка дома, Инес Сагас-Ренар, любила цветы, и в любое время года дом утопал в красках: по стенам карабкалась лиловая бугенвиллея, у террасы горели алые гибискусы, вдоль дорожек голубело плюмбаго, а в кадках у крыльца пестрела оранжево-жёлтая лантана. Старая роскошь, переплетённая с семейной историей, и дикая природа побережья Святой Серафимы восхищали всех, кто сюда приезжал. Всех, кроме Леона Ренара, который подкатил к воротам особняка на тёмно-синем «Порше» и не думал ни о чём, кроме предстоящего разговора. Догадки в голове сменяли одна другую, и ни одна ему не нравилась.

Леон заглушил мотор без пяти восемь, но вышел из машины, только когда на часах загорелось ровно 20:00. Опоздать он не мог, а прийти раньше было бы похоже на капитуляцию.

В холле пахло печёной рыбой и свежим хлебом. Из столовой доносился голос матери. Инес расхаживала по комнате и говорила по телефону на родном ей мирандском, быстро, резко и экспрессивно, и по её интонациям было ясно, что человеку на другом конце сейчас не позавидуешь. Огненно-рыжие волосы выбились из заколки и на каждом резком повороте вспыхивали в свете люстры. Увидев сына в дверях, она коротко бросила в трубку «потом», вернулась за стол и положила телефон экраном вниз рядом с тарелкой. Отец тоже сидел за столом с бумагами. Значит, обычных семейных посиделок, на которых телефоны выключали, а дела оставляли за дверью, сегодня не будет. Родители оторвались от своих дел ради разговора с ним. Это было плохо.

Отец поднял глаза от бумаг, кивнул сыну на стул напротив и снова углубился в чтение. Элерон Ренар умел красноречиво молчать.

— Привет, мам. — Леон наклонился и поцеловал мать в щёку. Инес подставила щёку, но не улыбнулась. — Пап.

— Садись, — сказал отец.

Леон сел. Горничная поставила перед ним тарелку с рыбой и налила воды. Леон бы не отказался от вина, но не рискнул озвучить свои мысли вслух. Отец дочитал страницу, перевернул её, дочитал следующую и только потом сложил бумаги в аккуратную стопку и отодвинул на край стола.

— Сегодня мне звонила Регина Верт, — сказал он.

Леон ждал чего угодно: разговора о вчерашней вечеринке у Ромеро, о счёте из бара в одном из клубов города, даже о фотографии, где он стоит на маленькой сцене и поёт в обнимку с двумя девицами очень странного вида. Возможно, это были даже не девицы, но об этом Леон предпочитал не думать. К вечеру фотография наверняка уже разошлась по городским пабликам. Имя ректора в этот список не входило. Верт он предпочитал видеть редко и желательно издалека. Её взгляд просвечивал человека не хуже рентгена, а прямолинейность и строгость заставляли обходить её стороной не только студентов, но и взрослых, уважаемых в городе мужчин.

— Она звонила как старый друг семьи, — продолжил отец тем же ровным голосом. — Поэтому пока что у тебя есть шанс. Но если всё будет идти так, как идёт, она тебя отчислит. Её не остановят ни наша фамилия, ни то, что мы с её покойным мужем вместе учились, ни то, что твоя мать каждый год оплачивает весенний бал.