Контракт с Дьяволом

Я сняла его рубашку. Надела своё - чёрное, простое, с длинным рукавом, купленное за пятьсот рублей на распродаже в «Заре». Распустила волосы, которые он любил трогать. Накрасила губы - не ярко, просто чтобы не казаться привидением, которое он, похоже, уже видел.

И стала ждать.

Час прошёл.

Потом ещё полчаса.

Потом ещё.

Я сидела за столом, смотрела, как Москва за окном погружается в ночь - огни гаснут в окнах, машины редеют, город засыпает. Включила музыку - тот же джаз, что в первую ночь. «Kind of Blue». Майлс Дэвис. Мелодия для одиноких людей в дорогих отелях, для тех, кто притворяется, что не замечает одиночества.

В половине одиннадцатого я услышала лифт.

Шаги. Неуверенные, тяжёлые, неровные. Он пьян. Или близок к этому - я узнавала по звуку, по отсутствию обычной чёткости ритма, по тому, как он спотыкался о воздух.

Дверь открылась.

Он стоял в прихожей, прислонившись к косяку, как будто без этого упал бы. Пальто накинуто на плечи, не снято, шарф болтался сбоку, волосы растрепаны - он провёл рукой по ним сотни раз, волнуясь, или не провёл ни разу, не замечая. В руке - бутылка. Не дорогой виски, который он пил всегда, который пах торфом и чем-то дымным. Что-то прозрачное. Дешёвое. Водка, может быть, или джин - я не разбиралась, никогда не разбиралась в его напитках.

Глаза - красные, мутные, без дна. Два осколка льда, растаявших в луже.

- Ты здесь, - сказал он.

Не вопрос. Утверждение. Как о привидении, которое не уходит, несмотря на все заклинания.

- Я сказала - буду.

- А я сказал - убирайся.

- И ты всегда добиваешься своего?

Он усмехнулся. Криво. Без тепла, без участия, без него самого. Шагнул в комнату, споткнулся о край ковра - тот самый, ручной работы, который стоил как моя жизнь до него. Удержался. Подошёл к столу, держась за спинки стульев, за край пианино.

- Что это? - он тычет пальцем в мою сторону, но смотрит мимо, сквозь. - Ужин? Для нас? Для счастливой пары?

- Для тех, кто умеет говорить.

- А я умею. - Он ставит бутылку на стол. Звон стекла по фарфору - резкий, неприятный, как крик. - Я умею говорить. Слушай.

Он хватает со стула папку - ту самую, что бросил мне в офисе, с красной резинкой. Вытряхивает содержимое на стол. Фото, выписки, распечатки разлетаются, как карты шулера, как листья осенние, как всё, что не имеет корней.

- Вот она. Правда. Твоя правда. Моя правда. Наша правда.

- Это ложь, Руслан.

- Не перебивай! - он ударил кулаком по столу. - Я звонил Марату. Знаешь, что он сказал? «Правда, старик. Она сама пришла. Сама предложила. Дешево - за пять миллионов. Твоя торговля с арабами стоит больше, не так ли?» Он смеялся, Алина. В голос. Потому что выиграл. Потому что я снова - идиот. Слепой. Влюблённый.

- Он врёт!

- Он смеялся! - Руслан схватил меня за запястье. Сильно. Я почувствовала, как кости сдвигаются, как кожа натягивается до предела. - Смеялся, Алина. Потому что я сдался. Потому что я позвонил ему сам. Предложил всё. Проект с арабами, долю в «Нефтегазе», всё, что угодно. Только чтобы услышать правду.

- Отпусти.

- Нет. - Он притянул меня ближе. Запах алкоголя - горький, резкий, чужой. Не его. Не тот, который я запомнила. - Ты будешь слушать. Всё. Как я слушал его. Как я слушал Виктора. Как я слушал…

Он запнулся. Отпустил. Отступил на шаг, споткнулся о стул, сел на него неуклюже, как марионетка с перерезанными нитками.

- …как я слушал её, - прошептал он. - Семь лет назад. Эльвиру. Она тоже смеялась. Потом. Когда всё кончилось.

Я смотрю на него.

На этого человека - высокого, широкоплечего, сломленного вдвое. На того, кто был моим оплотом, а стал моим судьёй, моим палачом, моим призраком. И чувствую - не злость. Жаль. Бесконечную, тяжёлую, убивающую жаль, от которой хочется сесть рядом и положить голову ему на плечо, как тогда, когда я болела.

Но я не сдаюсь.

- Я не Эльвира, - говорю тихо.

- Я знаю, - он смеётся. Горько. Сухо. - Эльвира была умнее. Она хотя бы не притворялась. Не строила из себя невинную. Ты… ты играла роль. Идеальную. Я чуть не поверил. Чуть не сжёг контракт. Чуть не сделал тебя…

- Чем? Человеком?

Он замолкает.

Смотрит на меня.

И в его глазах - первые трещины. Сомнение. Страх. Не передо мной - перед самим собой. Перед тем, что он делает, говорит, становится.

- Ты такая же, - шепчет он, но без уверенности. Как вопрос. Как мольба о опровержении. - Все такие. Каждая. Каждая, кто…

- Кто что? - я подхожу ближе. Беру его за подбородок - как он брал меня, заставляя смотреть. - Кто любит тебя? Кто верит? Кто остаётся, когда проще убежать?

Он моргает.

Слеза. Он не замечает. Или не хочет. Они текут по щекам, собираются в капли на подбородке.

- Ты не осталась, - говорит он. - Ты пришла. Но могла уйти. Ушла бы, если бы не Королёв. Если бы не его «проверю».

- Я пришла, потому что люблю тебя, идиот, - слова вырываются сами. Грубо. Честно. Без надежды на понимание, без расчёта на эффект. - Не за деньги. Не за пентхаус. Не за то, чтобы «поиграть в жену миллиардера». За тебя. За того, кто сидел у моей постели, когда я болела, и держал меня за руку всю ночь. За того, кто заступился за меня перед матерью, хотя сам дрожал от злости. За того, кто…

- Хватит! - он отшатывается. Хватает со стола бутылку. Делает глоток - долгий, жадный, как будто пьёт воду после жажды. - Не надо. Не сейчас. Не…

Он замолкает.

- Для кого это? - спрашивает он тихо. Как ребёнок. Как потерянный.

- Для нас. Для того, чтобы поговорить. Как ты сказал.

- А я сказал ещё кое-что. - Он достаёт из кармана пальто пачку. Толстую. Не разглядывая, бросает на стол - рядом с холодным ризотто, рядом с моими надеждами. - Твоя оплата. За актёрскую игру. За постель. За всё.

Я смотрю на деньги.

Доллары. Зелёные, чужие, омерзительные. Не рубли - доллары, чтобы было больнее. Чтобы было понятно: ты продажная. Ты взяла деньги. Ты всё время брала деньги, жила на деньги, дышала деньгами. Ты - из их мира, мира, где всё продаётся и покупается.

- Возьми, - говорит он. - И уйди.

Он запинается. Смотрит на деньги. На меня. На дверь.

- Мне всё равно, - повторяет он, но уже тише. Уже не уверенно.

Я не двигаюсь.

Смотрю на деньги. На него. На дверь, которая ведёт в коридор, в лифт, в ночь, в новую жизнь без него. В жизнь, где есть долги, коллекторы, страх - но нет этого. Нет его рук. Нет его голоса. Нет его «люблю», которое он шептал по утрам, как будто боялся, что я забуду.

И вспоминаю.

Контракт.

Его голос, читающий условия - ровный, безжалостный, механический. Мой голос, требующий защиты - дрожащий, но твёрдый. Его подпись. Мою подпись. Пятьдесят страниц условий, которые мы оба нарушили. Которые оба сожгли бы, если бы не страх - его страх меня, мой страх его.

- Вспомни Руслан, - говорю я.

Он моргает. Отрывается от бутылки. Смотрит на меня с замешательством - впервые за весь вечер, впервые за эти четыре дня.

- Что?

- Контракт. Тот, который ты бросил мне в грудь. Тот, который я подписала, потому что не было выхода. Потому что коллекторы угрожали Кате. Потому что ты был единственным, кто мог помочь.

Я подхожу к столу. Беру пачку денег. Тяжёлую, омерзительную. Бросаю ему в грудь - как он бросал мне папку, как он бросал меня в эту комнату, в эту ночь, в это ничто.

- Вспомни пункт 4, - говорю я. - Запрет на интимную близость за закрытыми дверями. Нарушение - расторжение, штраф десять миллионов.

Он смотрит на меня.

В глазах - замешательство. Первые трещины в ледяной броне.

- Ты нарушил его первым, - говорю я. - В ту ночь. После выставки. Когда мы… - я запинаюсь, но продолжаю, потому что правда важнее стыда, - когда ты вошёл в мою комнату. Когда мы перешли границу. Когда ты сам сказал, что контракт - идиотская идея, и поцеловал меня так, будто я - последняя женщина на земле.

Он молчит.

- Так кто из нас купил кого? - спрашиваю я. - Я продала тебе год? Или ты купил мне себя? Ты купил мне свои руки, которые держали меня всю ночь? Свой голос, который говорил «не уходи»? Свои глаза, в которых я видела - впервые за долгое время - человека?

Он смотрит на деньги, лежащие на полу. На меня. На свои руки - сильные, дрожащие, пустые.

- Ты нарушил условия, - говорю я. - Ты первым позволил себе чувства. Ты первым перешёл черту. Так что, по твоей же логике, кто теперь должен кому? Кто должен заплатить штраф? Кто должен уйти на улицу без копейки?

Он смотрит.

Не на меня - на деньги. На свою руку, которая бросила их. На пустоту вокруг.

- Я не беру деньги, - говорю я. - Не потому что гордая. Потому что они грязные. Как ты сейчас. Как всё, что ты сказал сегодня. Как твой страх, который ты предпочёл мне.

Я снимаю кольцо.

Тяжёлое, с сапфиром в семнадцать карат. Я кладу его на стол.

- Я ухожу, - говорю я. - Не потому что виновата. Потому что ты не способен услышать. Потому что ты предпочёл ложь, потому что она проще. Потому что ты трус, Руслан Астахов. Ты прячешься за деньгами и контрактами, потому что настоящие чувства пугают тебя сильнее, чем любой конкурент, любая сделка, любая потеря.

Я поворачиваюсь.

Иду к двери.

- Алина, - голос его сорван. Хриплый. Детский. Потерянный. - Подожди.

Я останавливаюсь.

Не оборачиваюсь. Потому что если обернусь - увижу его глаза. И разревусь. И останусь. И буду молчать, пока он снова не найдёт причину не доверять.

- Что?

- Я… я не могу. Простить. Доверить. Снова. Я пытался. Пытался быть другим. Но когда я увидел фото… когда он сказал…

- Ты увидел то, что хотел увидеть, - говорю я. - Ты услышал то, что хотел услышать. Прощай, Руслан.

Я выхожу.

Дверь захлопывается за мной.

Коридор длинный. Белый, стерильный, чужой.

Я иду быстро, но ноги ватные, как после долгой болезни. В одном платье. Без пальто - осталось в прихожей, но я не возвращаюсь, не могу вернуться. Без чемодана - вещи можно выбросить, пусть сжигает, пусть делает что хочет. Без кольца - оно лежит на столе, мигает в свете свечей, как глаз дракона, охраняющего сокровище, которого уже нет.

Лифт. Кнопка. Двери.

Я смотрю на своё отражение в зеркальных стенах - бледная, с красными глазами, с мятой юбкой, с волосами, которые он любил трогать. Не узнаю себя. Не хочу узнавать. Хочу стереть этот вечер, эти четыре месяца, эту любовь, которая оказалась слишком хрупкой.

Внизу - холод. Ветер, который бьёт в лицо, отрезвляет, забирается под воротник. Ночь, которая пахнет осенью, дождём, чужими жизнями.

Я выхожу из Москва-Сити и иду неизвестно куда. Просто иду. Потому что остановиться - значит упасть. Потому что если остановлюсь - разревусь. И не смогу остановиться, не смогу подняться, не смогу уйти.

Я иду мимо «Федерации», мимо башен, которые казались мне когда-то клыками, поглощающими небо. Мимо людей, которые спешат домой, к семьям, к тем, кто ждёт. Мимо себя - той, которая была, которая верила, которая любила.

И думаю о Кате. О том, что ей сказать. О том, как объяснить, почему мы снова одни. Почему охрана уйдёт. Почему мир снова станет чёрно-белым, как был до него.

Я иду.

А он остаётся.

В пентхаусе Руслан стоит у стола.

Смотрит на деньги, разбросанные по полу - зелёные, чужие, его собственные, которые он бросил в неё, как грязь. На кольцо, лежащее на скатерти - тяжёлое, пустое, без пальца, которому принадлежало. На контракт с двумя подписями, который она бросила ему в грудь, как обвинение, как приговор, как последний шанс, который он не увидел.

Он берёт кольцо. Сжимает в ладони так, что металл впивается в кожу, оставляет след, который будет виден завтра, послезавтра, всегда.

- Алина, - шепчет он в пустоту.

Но она уже не слышит. Она бежит по ночной Москве, к ней, к себе, к тому, что было до него, до них, до этого конца.

А он остаётся.

С разбросанными деньгами. С контрактом, который она бросила ему в грудь. С кольцом в кулаке. С пониманием, которое придёт позже - когда протрезвеет, когда посмотрит на метаданные фото, когда поймёт, что сделал, что потерял, что разрушил собственными руками.

Но поздно.

Она ушла.

И дверь захлопнулась.

И в пентхаусе, где он построил свою империю, где он прятался от мира, где он впервые позволил себе жить - теперь только пустота. Белая, стерильная, как операционная. Как его сердце, которое он только что вырвал и бросил вслед за ней, не заметив, что оно всё ещё бьётся.

Он садится на пол.

Среди денег. Среди разбитой посуды.

И впервые за семь лет - с тех пор, как Эльвира ушла, с тех пор, как он поклялся не чувствовать - он плачет.

Не красиво. Не тихо.

Навзрыд.

Как ребёнок, которого бросили в темноте.

Как мужчина, который только что понял, что бросил единственное светлое, что было в его жизни.

Как дьявол, который раскаялся - но слишком поздно.

Глава 18.Двеполоски. Он никогда не узнает

Шесть недель.

Сорок два дня.

Тысяча восемь часов без него.

Я считаю каждый день, как заключённая выцарапывает отметки на стене. Только моя камера - цветочный магазин на окраине Нижнего Новгорода. Маленький, душный, пахнущий розами и плесенью под ванной.

«Ландыш». Жёлтая вывеска, потрескавшаяся краска, дверь, которая не закрывается без пинка. Я работаю с шести утра до девяти вечера. Пятнадцать тысяч в неделю. Живу в комнате над магазином - без отопления, с протекающей крышей, за три тысячи.

Я счастлива.

Нет.

Я вру.

Я выживаю.

Утро начинается с тошноты.

Я просыпаюсь задолго до будильника. К горлу подкатывает знакомая волна - липкая, горячая, неотвратимая. Бегу в ванную на этаже, с ржавой ванной и разбитой плиткой. Тошнота сжимает желудок, выворачивает наизнанку, но ничего не выходит - я не ела с вечера.

Сижу на холодном кафеле, лбом прижавшись к стене, и жду. Пока пройдёт. Пока можно встать, одеться, спуститься вниз.

Катя не знает правды.

Сказала, что переехали из-за работы. Что всё хорошо. Что скоро наладится. Она у подруги из школы - у тех родители добрые, дом большой. Я плачу половину зарплаты. Но она в безопасности. Коллекторы не приходят. Руслан не приходит.

Руслан.

Я не произношу это имя вслух. Не думаю о нём по утрам, когда тошнота особенно люта. Не вспоминаю его руки, его голос, его «люблю», которое он шептал так, будто боялся, что я не отвечу.

Я не ответила.

Ушла.

И теперь расплачиваюсь.

Смываю лицо ледяной водой. Смотрю в зеркало - маленькое, запотевшее, с трещиной по диагонали. На меня глядит привидение. Бледное, с синевой под глазами, с впалыми щеками. Похудела на семь килограммов за шесть недель. Или набрала - не разберёшь. Одежда болтается, но талия странно округляется.

Списываю на стресс. На то, что ем мало. На что угодно.

Только не на то, что подозреваю каждое утро.

Спускаюсь вниз. Марина Ивановна - хозяйка, женщина с седой косой и руками, всю жизнь работавшими в земле - уже открывает двери. Она взяла меня без вопросов. Тогда, когда я пришла с чемоданом, с красными глазами, с московской пропиской в паспорте.

- Ты бежишь от кого-то, - сказала она.

- От себя, - ответила я.

- Ну, работай. Пока себя не догонишь.

Она не лезет в душу. Просто даёт вёдра с водой, ножницы, заказы. Я благодарна ей за молчание.

- Сегодня бледная, - говорит она, не оборачиваясь. - Иди покушай.

- Не могу.

- Можешь. Не хочешь.

Она права. Я не хочу. После еды хуже. Тошнота усиливается, превращается в что-то живое, что крутится в животе и требует выхода.

Беру вёдро. Начинаю поливать розы в прилавке. Они красивые. Тяжёлые. Головки опущены, как у уставших детей. Я их понимаю. Тоже хочу опустить голову и не поднимать.

Телефон вибрирует. Дешёвый, новый. Старый выбросила в Москве. Вместе с сим-картой. С фотографиями. С жизнью, где было «мы».

Сообщение от Кати: «Алин, ты как? Скучаю. Можно приеду?»

Пальцы дрожат. Хочу написать «да». Хочу написать «люблю тебя». Хочу написать правду.

Вместо этого: «Пока нет. Потом. Учись.»

Отправляю. Прячу телефон. Продолжаю поливать.

Вода холодная. Успокаивает. На секунду отвлекает от того, что кружится в голове. От того, как сильно хочется присесть. Просто присесть среди этих дурацких цветов и закрыть глаза.

- Алин, - голос Марины Ивановны доносится издалека. - Куда пропала?

Открываю глаза.

Стою неподвижно уже минуту. Вода льётся через край вёдра, заливает пол. Розы пьют слишком много.

- Извините, - бормочу. - Голова закружилась.

- Иди посиди. Я сама.

Иду в подсобку. Темно, пахнет землёй и химикатами. Сажусь на старый ящик, обхватываю колени. Сердце колотится в горле. В ушах шумит. В глазах темнеет.

Делаю глубокий вдох. Ещё один.

Пройдёт. Всё проходит. Я выживу. Всегда выживаю.

Закрываю глаза.

И мир рушится.

Прихожу в себя на полу.

Холодный. Грязный. Пахнет уксусом - кто-то разлил чистящее. Надо мной склоняется Марина Ивановна. Лицо крупное, волосы седые, глаза испуганные. Она что-то говорит, но я не слышу. Только гул. Как будто на дне океана.

- Алин! Дыши!

Дышу. Воздух входит сквозь вату. Чувствую что-то мокрое на висках. Пот? Или она облила водой?

- Вызвала скорую, - говорит она. - Упала. Как мёртвая. Думала...

Не договаривает. Вижу, как дрожат её руки - сухие, мозолистые, державшие лопату всю жизнь, а теперь держащие меня.

- Я в порядке, - шепчу. - Просто устала.

- Не в порядке. Неделю не в порядке. Вижу.

Не спорю. Не могу. Сил нет.

Лежу и смотрю в потолок - потрескавшийся, с пятнами от влаги. И думаю о нём. Что делает сейчас. Пьёт виски в пентхаусе? Заключает сделки? Или всё ещё смотрит на деньги, разбросанные по полу, и не понимает, почему они не греют?

Не знаю.

Сменила номер. Город. Жизнь.

Но не могу сменить то, что живёт во мне.

Скорая приезжает через десять минут.

Медики - молодые, уставшие, видевшие всё. Щупают пульс, меряют давление, задают вопросы.

- Когда ели последний раз?

- Вчера.

- Воды пили?

- Немного.

- Менструация?

Молчу.

Они переглядываются.

- Давно не было, - шепчу. - Шесть недель. Может, больше.

Снова переглядываются. И я вижу в их глазах то, чего не хочу. Понимание. Догадку. Начало конца моего спокойствия.

- Везём в больницу, - говорит один. - Обезвоживание. Истощение. И проверим.

Не спрашиваю, что проверят. Знаю.

Закрываю глаза. Позволяю уложить на носилки. Везти сквозь незнакомый город. Мимо улиц без московских небоскрёбов. Мимо жизни без него.

Лежу и думаю: он не ищет меня. Если бы искал - нашёл бы. У него деньги. Связи. Люди, которые находят всех.

Не ищет, потому что всё ещё верит. Что я предала. Что продалась. Что он был прав, бросая деньга мне в лицо.

Пусть верит.

Пусть живёт с этой верой.

А я буду жить с тем, что растёт во мне.

Больница - обычная, районная. Жёлтые стены, запах хлорки, крики из соседних палат. Укладывают в койку у окна. Ставят капельницу. Жидкость холодная, входит в вену, разливается по телу, наполняет пустоту.

Врач - женщина лет сорока, с усталыми глазами и мягкими руками. Сидит на краю койки. Не торопит. Не давит.

- Скажите честно, - говорит она. - Знаете, что беременны?

Молчу.

Ждёт.

- Подозреваю, - шепчу наконец.

- Давно?

- Шесть недель. Может, семь.

Кивает. Не осуждает. Просто кивает.

- Тест и УЗИ сделали. Девятая неделя. Почти десять.

Девятая неделя.

Считаю в уме. Та ночь. Потом месяц счастья. Потом шесть недель разлуки. Сходится.

- Ребёнок жив? - голос дрожит.

- Жив. Но вы в плохом состоянии. Обезвоживание, истощение, угроза выкидыша. Нужен покой. Питание. Уход.

Киваю. Механически.

- Отец? - спрашивает она. - Для карты. Истории болезни.

Смотрю на неё. На усталые глаза. На мягкие руки. На то, как ждёт без давления, без любопытства - просто как врач, видевший всё.

- Отец неизвестен, - говорю.

Не моргает. Просто записывает.

- Поняла. Отдыхайте. Приду завтра.

Уходит. Тихо, как пришла.

Лежу и смотрю в потолок. Капельница капает. Медленно. Ритмично. Как часы, отсчитывающие время до неизбежного.

Кладу руку на живот.

Пока плоский. Незаметный. Но там - жизнь. Часть меня. Часть его.

Руслана.

Произношу это имя про себя. Впервые за шесть недель. Сердце сжимается - болезненно, сладко, невыносимо.

Он никогда не узнает.

Решение принято в ту секунду, когда врач сказала «девятая неделя». Не буду искать его. Звонить. Писать письма с объяснениями и фотографиями УЗИ.

Он отказался от нас обоих.

В тот вечер, в пентхаусе, среди разбросанных денег - выбрал не верить. Выбрал предательство. Выбрал страх.

Не собираюсь давать второй шанс.

Не потому что не люблю.

А потому что люблю слишком сильно - чтобы позволить нашему ребёнку вырасти с отцом, который в любой момент может решить, что мы ему изменили. Что продали его. Что мы - такие же, как все.

Кладу руку на живот сильнее.

- Только мы с тобой, - шепчу. - Ты и я. Никто другой.

Капельница капает.

Где-то в Москве - в другом мире, в другой жизни - он, наверное, пьёт. Или работает. Или смотрит на чёрный экран телефона, на котором нет моих звонков.

Не ищет меня.

Знаю. Если бы искал - нашёл бы.

Не ищет, потому что всё ещё верит. Что я предала. Что продалась. Что он был прав.

Пусть верит.

Пусть живёт с этой верой.

А я буду жить с тем, что растёт во мне. С тем, что осталось от нас. От той ночи, когда он впервые позволил себе быть человеком.

Закрываю глаза.

И впервые за шесть недель - плачу.

Не от отчаяния.

От того, что наконец поняла: я не одна. Никогда не была одна. Со мной - частичка того, кого любила больше жизни. Которого люблю до сих пор. Которого буду любить всегда - даже когда он никогда не узнает.

В другом конце страны, в Москве, в пентхаусе, который теперь кажется гробницей, Руслан Астахов стоит у окна.

Просто стоит. Смотрит на город, который когда-то казался вершиной мира. На башни, на реку, на поток машин - муравьёв, не знающих, что где-то там, наверху, человек умер внутри.

Не ищет её.

Не потому что не хочет.

А потому что боится найти.

Боится узнать, что она действительно предала. Что Марат прав. Что он снова - идиот.

Или боится узнать, что она невиновна. Что он разрушил всё сам. Что деньги, разбросанные по полу, - самое дешёвое, что он когда-либо платил за то, что было по-настоящему дорого.

Кладёт руку на стекло.

Холодное. Гладкое. Как её кожа в ту последнюю ночь, когда она спала, а он смотрел и думал: «Навсегда».

Навсегда длилось шесть недель.

Открывает ноутбук. Снова смотрит на фото. На ту самую - её с Маратом, ракурс, который говорит о предательстве лучше слов.

И вдруг замечает деталь.

Тень. На полу. От ноги Марата. Падает в другую сторону. Если бы стояли близко - тени слились бы. А они разделены. Значит, расстояние - метра полтора. Два.

Не так близко, как кажется.

Не так, как выглядит.

Моргает.

Смотрит снова.

И в голове - первая трещина. Первое сомнение. Первый шаг к тому, что отказывался видеть.

Закрывает ноутбук.

Боится.

Боится надеяться.

Боится, что если она невиновна - то он убил своё счастье собственными руками. И никогда не простит себе.

Отходит от окна.

Ложится в кровать - их кровать. Закрывает глаза.

И впервые за шесть недель - разрешает себе подумать о ней.

Правду.

Не ту, которую выбрал верить.

А ту, которую боится.

Что она была другой.

Что он - трус.

Что где-то там, без него, она плачет.

Или - что хуже - уже не плачет. Уже забыла. Уже живёт дальше.

Засыпает с этой мыслью.

А просыпается - с другой.

С мыслью о том, что завтра начнёт искать.

Правду.

Её.

Всё, что потерял.

Но это будет завтра.

А сегодня - ещё одна ночь. Ещё шесть недель минус один день. Ещё бесконечность, которая тянется, пока где-то в больнице, в городе, имя которого он не знает, она кладёт руку на живот и шепчет:

- Только мы с тобой.

Они оба не знают.

Что через две недели их миры столкнутся снова.

И что правда - та, которую он боится, и та, которую она прячет - окажется страшнее любой лжи.

Потому что когда он увидит её округлившийся живот - поймёт.

Поймёт всё.

И будет поздно.

Или - ещё не поздно.

Время покажет.