Мажоры. Мой неправильный выбор

— Я не могу быть такой всё время. Мама, школа, город — все ждут правильную Новикову. Если покажу эту — всё рассыплется.

— А так — рассыплешься ты.

Молчу. За окном — пустая парковка, фонарь, мопед. Часы над стойкой показывают три ночи.

— Русик, — зовёт тётя Жанна из-за стойки. — Закрываюсь. Вы тут до утра?

Руслан смотрит на меня.

— Я не знаю, — говорю я.

— До утра, мам.

Тётя Жанна снимает фартук. Накидывает куртку. У двери оборачивается.

— Ключ на гвозде. Закроешь. — Пауза. — И Рус. Без глупостей.

— Ну мам.

Дверь за ней закрывается. Мы одни. Зелёное сукно, пустые стаканы, гул холодильника за стойкой.

Руслан проверяет телефон. Убирает.

— Спать хочешь?

— Нет.

— Врёшь.

— Вру. Но засыпать не хочу.

Он смотрит долго, будто решает что-то для себя. Снимает куртку. Кладёт мне на колени.

— Накройся. Отопление тут до полуночи.

Накидываю на плечи. От куртки пахнет им. Руслан садится рядом, откидывается затылком к стене. Закрывает глаза.

— Новикова.

— М?

— На такие тусовки без меня — больше ни ногой. Ясно?

— Ты мне указываешь, что делать?

— Да. Не хочу каждую пятницу ломать Вадиму запястье.

Молчу. Улыбаюсь в ворот его куртки, пока он не видит.

За окном меняется темнота — из чёрной в серую. Я сползаю ниже по стене. Голова клонится. Плечо Руслана — рядом. Тёплое. Надёжное.

Засыпаю.

Последнее, что слышу, — тихое:

— Спи, Новикова.

Просыпаюсь от света. Серое утро в окне, шея затекла, щека — на чём-то тёплом.

Плечо Руслана. Сам он сидит так же — затылком к стене, глаза закрыты. Или нет — чуть приоткрыты.

— С добрым утром, Новикова.

Отодвигаюсь.

Он усмехается, но молчит.

Обратная дорога — без слов. Утренний город пустой: закрытые магазины, голуби, лужи. Руслан останавливает мопед за углом от моего дома.

— Дальше сама. Ты же у подруги ночевала.

Киваю. Снимаю шлем, отдаю. Пальцы соприкасаются на пластике — на секунду.

— Спасибо.

— Не за что. И Новикова…

— Что?

Пауза. Он смотрит на меня, будто хочет что-то сказать. Потом качает головой.

— Ничего. Иди.

Иду. Поднимаюсь по ступенькам. Достаю ключи. Открываю дверь.

Мама стоит у вешалки — глаза красные, пальто поверх халата, телефон в руке, лицо белое.

— Мам?

— Бабушку машина сбила. Она в поликлинику шла.

Ключи падают на пол.

Глава 10

— Мам?

Мамины губы шевелятся.

— Скорая забрала. Час назад. Я звоню тебе, звоню…

Телефон. Лезу в карман — экран мёртвый. Сел. Я даже не заметила когда.

Мама натягивает пальто поверх халата — руки не попадают в рукава. Я подхожу, помогаю. Руки трясутся.

— Какая больница?

— Вторая городская. Реанимация.

Реанимация. Какое ужасное слово.

В такси мама набирает номера. Тёте Оле — своей сестре. Кому-то ещё. Фразы короткие, сбивчивые. Я знаю этот голос. Слышала его, когда с папой случилась беда.

Смотрю в окно. Утренний город — тот же, по которому я ехала полчаса назад. Те же закрытые магазины. Голуби. Асфальт после дождя.

Тогда я прижималась щекой к спине Руслана Туманова, и ветер бил в лицо, и мне было хорошо.

А бабушка в это время шла в поликлинику.

Желудок выворачивается. Опускаю окно. Водитель смотрит в зеркало. Мама ничего не замечает.

Вторая городская. Приёмный покой. Запах хлорки и капусты из столовой. Линолеум блестит под люминесцентными лампами. Мы бежим по коридору — мама впереди, я за ней, мимо каталок, мимо закрытых дверей с табличками.

Реанимация — третий этаж. Двойные двери. Красная полоса на полу: за неё нельзя.

Медсестра объясняет. Автомобиль, пешеходный переход. Перелом бедра. Черепно-мозговая — закрытая. Операция прошла, сейчас наблюдение.

— Прогнозы?

— Пока рано.

— Когда можно к ней?

— Пока нельзя. Ждите.

«Ждите» — единственное, что здесь говорят. Ждите результатов. Ждите врача. Ждите.

Мама садится на стул, достаёт из сумки папку — полис, паспорт, ещё какие-то бумаги. Руки перебирают страницы. Находят нужную. Не находят.

— Мне нужно в регистратуру. Посиди здесь.

Киваю.

Мама уходит. Каблуки по линолеуму. Спина прямая. Она держится как может. Пока.

Сажусь на стул. Пластик скрипит. У стены — автомат с водой. Пластиковые стаканы — стопка, один чуть выдвинут. Набираю воду. Тёплая. Стакан мнётся в пальцах.

Тишина. Гул ламп. Где-то там за двойными дверями — бабушка.

Бабушка Нина, которая вчера вечером посмотрела на мою подводку и спросила: «С подводкой на алгебру?» А я обманула.

Бабушка, которая называла Руслана «Русланчиком» и подливала ему чай.

Бабушка, которая видела меня настоящую и ни разу не попросила стать другой.

Если бы утром я была дома. Если бы я не соврала про алгебру. Если бы бабушка разбудила меня, поставила чайник, нарезала хлеб для тостов — как она делает каждый день — она бы вышла на пять минут позже. На пять минут. И машина бы проехала мимо.

Стакан трещит в кулаке.

Разжимаю пальцы.

Достаю телефон. Подключаю зарядку.

Пропущенные от мамы.

Открываю чат с Максом.

«Макс, бабушку сбила машина. Она в реанимации. Позвони мне, пожалуйста».

Отправлено. Одна галочка. Две. Прочитано — нет. На сборах телефоны сдают тренеру до обеда. Или до вечера. Я забыла расписание.

Жду.

Минута. Три. Пять.

Экран гаснет.

Включаю. Никаких новых сообщений. Макс — в другом городе, на площадке, или в столовой, или в комнате с ребятами, и телефон лежит в тумбочке на беззвучном, и он не знает, что здесь происходит. Это не его вина. Я повторяю это дважды. Три раза. Не помогает.

По коридору проходит женщина с забинтованной рукой. Где-то скрипит каталка. Лампа над головой подрагивает. Хлорка. Хлорка везде.

Набираю Макса. Длинные гудки. Пять. Шесть. «Абонент не отвечает. Оставьте сообщение после сигнала».

Сбрасываю.

Набираю снова. То же самое.

Телефон в руках. Экран. Контакты. Список — буквы расплываются, потому что глаза мокрые, и я провожу рукавом по лицу, и тушь — вчерашняя, которую я так и не смыла — пачкает кожу. Наверное, выгляжу как тётя Жанна за стойкой. Размазанная тушь, мятая одежда, пустой стакан.

Палец скользит по экрану.

Останавливается.

«Руслан Туманов».

Не успеваю подумать. Нажимаю.

Один гудок. Два.

— Новикова? — Голос сонный. Хриплый. — Ты чего?

Открываю рот. Собираюсь сказать: «Бабушку сбила машина». Простая фраза.

Вместо слов — звук. Всхлип. Задавленный, рваный.

— Аня.

Он так давно не называет меня по имени.

— Аня. Где ты?

— Больница, — выдавливаю. — Вторая городская. Бабушка в реанимации…

— Еду.

Короткие гудки.

Прижимаю погасший телефон к груди, ловя в чёрном экране своё отражение: синяки под глазами, потёкшая тушь. От этого вида слёзы выступают с новой силой.

Я так и сижу в монотонном гуле ламп, теряя счёт времени. Мамы всё нет. Мимо равнодушно проходит врач в бахилах, сбитой на подбородок маске, даже не взглянув в мою сторону.

Внезапно тишину коридора разрезают чёткие шаги. Поднимаю голову.

В конце коридора — Руслан.

Без куртки, в одной футболке, с опущенными вдоль тела руками. Волосы мокрые — видимо, на улице льёт дождь. Он идёт прямо на меня, не замечая ни каталок, ни дверей, ни красной разметки на полу.

Останавливается передо мной. Я замираю, глядя на него снизу вверх. Он смотрит на меня сверху вниз...