Мажоры. Мой неправильный выбор

Вера Рудецкая

Мажоры. Мой неправильный выбор

Глава 1

Ну почему из всех людей в этом городе именно этот ненормальный оказался на моём пути этим вечером?

Замечаю их ещё от фонтана — Руслан сидит на спинке скамейки, Вика Смирнова — у него между коленей, запрокинув голову. Они целуются. Нет — она его ест. А он позволяет.

Смотрю на них как завороженная, руль уходит вбок — переднее колесо ловит бордюр, и меня бросает вперёд. Успеваю выставить ногу, велосипед дёргается и встаёт. Я — тоже. Одной ногой на асфальте. Вот дура.

Руслан отстраняется первый. Будто ему просто надоело. Замечает меня.

Фонарь бьёт ему в спину, лицо в тени, но я всё равно вижу — он ухмыляется. Эту ухмылку он отработал до автоматизма. Ленивая, наглая, с приподнятым уголком рта. Половина девчонок в школе от неё теряет дар речи.

— О. Новикова. — Голос хриплый, нисколько не смущённый. — Подглядываешь?

Вика оборачивается. Лицо — из мягкого в кислое за полсекунды. Вытирает губы тыльной стороной ладони и смотрит на меня так, будто я влезла к ней в спальню.

— Заблудилась? — спрашивает Руслан. — Репетитор по английскому в другой стороне.

— Просто проезжала мимо.

Вика встаёт, одёргивает юбку. Даже не смотрит на меня — смотрит сквозь.

— Я домой. Напиши мне.

Наклоняется, целует Руслана в щёку — медленно, напоказ. Он не отвечает. Даже не кивает. Вика разворачивается, каблуки стучат по дорожке, и через несколько секунд её силуэт растворяется за поворотом.

Фонтан. Далёкая музыка из чьего-то окна. Тишина, которая сразу становится слишком навязчивой.

Руслан спрыгивает со спинки скамейки — я непроизвольно отступаю. Расстояние между нами схлопывается в один шаг. Сигаретный дым и мятная жвачка — его вечная комбинация.

— Подкинешь до дома?

— Что?

— На велике. — Кивает на мой велосипед. — До Ленина полчаса пешком. А я, как видишь, безлошадный.

— Пешком дойдёшь.

— Могу. Но у тебя транспорт. — Пауза. — И Макс бы не одобрил, если бросишь его лучшего друга ночью в парке.

Что-то мелькает в его взгляде — быстрое, расчётливое. Он знает, что козырь сработает. Макс на сборах, и если он каким-то чудом узнает, что я оставила Руслана торчать одного…

— Ладно.

Руслан садится на багажник. Велосипед проседает под его весом, руль дёргается — я едва удерживаю равновесие.

— Держись за раму, — говорю, не оборачиваясь.

— За какую раму, Новикова? Тут нет рамы.

Он прав. Сзади держаться не за что, кроме меня. Его руки ложатся мне на талию. Ровно столько, сколько нужно, чтобы не упасть.

Трогаюсь. На первой кочке пальцы сжимаются крепче, и он придвигается ближе. Тёплый выдох в спину.

— Помедленнее. Убьёшь нас обоих.

— Не разговаривай — я и так еле рулю.

Тихий смешок.

Город совсем другой в это время — без людей, без машин, только фонари и скрип педалей. Крутить тяжелее с его весом, и каждый подъём отзывается в коленях.

— Новикова, тебя черепахи обгоняют.

— Слезай и крути сам.

— Не, мне удобно. Персональный водитель, ночной город. Чего ещё желать.

Фонари мелькают — свет, тень, свет, тень.

— Новикова, ты даже спину держишь так, будто на экзамене, — продолжает Руслан. — Расслабься. Никто не ставит оценки за езду на велике.

— У меня на багажнике настоящий слон.

— Да ты всегда такая. Собранная, правильная. Ты хоть что-нибудь делаешь просто потому, что сама хочешь?

Кручу педали. Молчу. Надеюсь, он примет это за ответ.

Не принимает.

— Ну? Делаешь?

— Отстань, Туманов. Откуда тебе знать, какая я.

— Оттуда. Я помню другую Новикову. Которая в пятом классе перелезла через забор на стройку, забралась на кран и махала мне сверху. А я стоял внизу как дурак и не знал — орать или аплодировать.

Молчу. Кручу педали.

— А потом стащила банку с заспиртованной лягушкой из кабинета биологии и подсунула Федорову в рюкзак. Он орал как резаный, а ты сидела с каменным лицом и конспектировала параграф.

— Хватит.

Замолкает. Но поздно — что-то внутри уже сдвинулось. Дверь, которую я заклеивала скотчем три года, приоткрылась.

— Той девчонке было тринадцать, Рус. Мы выросли.

— Ты не выросла. Ты себя закопала.

Торможу на рефлексе, раньше, чем успеваю подумать. Руслана бросает вперёд, пальцы впиваются мне в бока, его ноги — по асфальту, ловя равновесие за нас обоих. Велосипед вздрагивает и замирает. Руслан вжимается мне в спину.

Пальцы не разжимаются.

— Отпусти, — говорю я.

*** 2

Слезаю с велосипеда. Он тоже. Стоит в круге фонарного света — футболка с масляным пятном на рукаве, волосы падают на лоб. Скулы, которые кто-то чертил с единственной целью — портить жизнь окружающим. Замечаю, что смотрю слишком долго, и отворачиваюсь.

— Я твой свидетель, Новикова.

— Хватит уже. Люди меняются, — говорю я.

Какое-то время мы просто шагаем рядом — я веду велосипед за руль, он идёт, руки в карманах. Улица Гагарина, потом поворот на Мира. Наши шаги не совпадают — его шире, и мне приходится ускоряться.

— Ты когда последний раз делала что-то бессмысленное? — спрашивает Руслан.

— Везу тебя через полгорода. Это считается?

Усмехается. Настоящая, не показная улыбка мелькает и тут же пропадает.

— Не считается. Ты это делаешь для Макса. Я про другое. Бессмысленное. Ненужное. Просто потому что захотелось.

— Я ем мороженое по ночам. Устраивает?

— Нет. Мороженое — это утешение, а не свобода.

Я молчу. Не потому что нечего сказать — потому что он попал. Я действительно не помню, когда последний раз делала что-то просто так. Без причины, без пользы, без «потом пригодится». И то, что это заметил именно он, — бесит отдельно.

Хочу ответить, но не успеваю.

Двое выходят из-за угла. Не выходят — выплывают, пошатываясь и подпирая друг друга. Один повыше, в расстёгнутой рубашке, второй коренастый, с бутылкой в руке. Оба старше нас — лет по двадцать, может, больше. Алкоголь считывается за десять шагов.

— О, какие люди. — Высокий загораживает тротуар, расставив руки. — Парочка на выгуле.

Коренастый хмыкает. Смотрит на велосипед.

— Классная тачка. Дай покататься.

Руслан останавливается. Руки всё ещё в карманах.

— Парни, — говорит он. — Идите домой. Серьёзно.

Голос спокойный. Даже мягкий. Я оглядываюсь на него и, мне кажется, он что-то просчитывает — расстояние, углы, варианты. Лицо совершенно каменное. Ни ухмылки, ни показухи. Человек, который пять минут назад дразнил меня, просто исчез.

Высокий делает шаг вперёд. Кладёт руку на руль моего велосипеда.

— А вежливо попросить?

Руслан вынимает руки из карманов.

Дальше — быстро. Так быстро, что я запоминаю только фрагменты.

Руслан перехватывает руку высокого на руле и дёргает на себя — тот теряет равновесие и влетает в Руслана плечом. Я отступаю — велосипед дёргается в руках, педаль бьёт по голени. Руслан делает шаг назад, разворачивает его и толкает в сторону. Парень спотыкается и садится на бордюр.

Коренастый перехватывает бутылку за горлышко.

И смотрит на меня.

Шаг вперёд. Рука с бутылкой уходит назад — я вижу пальцы на стекле, напряжённое предплечье, замах.

Мои пальцы на резине руля. Хватка такая, что белеют костяшки. Ноги как приклеенные. Голова понимает, что надо бежать. Ноги стоят.

*** 3

Руслан оказывается между нами раньше, чем я успеваю вдохнуть. Перехватывает запястье коренастого на полпути вниз, выкручивает. Бутылка выпадает и разбивается у моих ног.

Руслан бьёт его — коротко, точно, в переносицу.

Коренастый оседает на колени.

Становится тихо.

Только стекло хрустит под подошвой, когда Руслан разворачивается ко мне.

— Цела?

Голос будничный. Как будто ничего не случилось. А у самого костяшки сбиты, и на правой руке кровь.

Киваю.

Язык не слушается.

Высокий поднимается с бордюра, оценивает обстановку. Коренастый трогает переносицу, сплёвывает. Оба смотрят на Руслана.

— Валите, — говорит Руслан.

Они валят.

Я стою, вцепившись в руль, и слышу собственное сердце.

Оно колотится в горле, в висках и кто его знает, где ещё.

— Поехали отсюда, выдыхает Руслан.

Сажусь на велосипед.

Ноги ватные, руки тоже, но кручу педали — и они крутятся.

Руслан запрыгивает на багажник, пальцы снова ложатся мне на талию — только теперь крепче, и я не возражаю. Просто в голове пусто — ни мыслей, ни слов, только гул и остатки адреналина.

Проезжаем полквартала.

Что-то щёлкает внизу — резкий металлический звук.

Педали проворачиваются вхолостую.

— Стой-стой-стой, — говорит он.

Торможу.

Руслан соскакивает, приседает, заглядывает под раму.

— Цепь слетела. — Трогает пальцами. — Нет, хуже. Звено разогнулось. Без инструмента не починишь.

Смотрю на велосипед.

Потом на тёмную улицу.

Потом на Руслана, который сидит на корточках и рассматривает цепь с таким лицом, с каким решают контрольную.

— Это мой велосипед.

Молча забирает.

Идём дальше, и всё как-то не по-настоящему. Час назад я возвращалась от репетитора и собиралась лечь спать пораньше. Это не стыкуется ни с битым стеклом, ни с кровью на его костяшках.

— Новикова. Ты дрожишь.

Смотрю на свои руки. Он прав. Пальцы подрагивают — тело выдаёт всё, что я зажимала.

— У отца мастерская, — говорит он. — Завтра посмотрю. Звено заменю, может, цепь целиком — разберусь, какая там.

— Не надо. Я сама всё сделаю.

— Зачем? Я сделаю за час. Подойдёшь завтра к одиннадцати на Промышленную. Там вывеска «Туманов». Не перепутаешь.

Мне бы отказаться. Сказать — спасибо, не нужно, справлюсь. Но силы закончились.

— Ладно.

Поворот на мою улицу. Фонарь на углу перегорел, следующий — через пятьдесят метров. Темнота. Пахнет нагретым асфальтом и розами, которые посадила соседка.

— Мне сюда, — говорю я.

Руслан останавливается, прислоняет велосипед к столбу. Поворачивается.

Фонарный свет ловит половину его лица. Содранные костяшки на правой руке. Прядь, упавшая на глаза.

— Новикова.

— Что?

Пауза. Он смотрит на меня, и я не могу прочитать выражение — что-то слишком сложное для одного слова.

— Ничего. Иди домой.

Разворачивается. Берёт велосипед за руль. Уходит.

Стою и смотрю, как он исчезает в темноте. Силуэт становится меньше с каждым шагом.

Захожу в подъезд. Лифт. Четвёртый этаж. Ключ в замке.

На кухне горит свет. Мама за столом, бабушка рядом в халате. Ждали.

— Ты где ходишь? Мы звонили.

— Гуляла. Телефон на беззвучке.

Мама оглядывает меня — лицо, руки, одежду.

— Всё нормально, мам.

— Чай будешь?

— Нет. Я спать.

Бабушка молчит, но я чувствую её взгляд в спину, пока иду по коридору.

Закрываю дверь.

Через полчаса я уже в постели.

Потолок. Тишина.

Перед глазами — не драка, не тёмная улица. Его руки на моей талии. И его «ничего», в котором было что угодно, кроме ничего.

Беру телефон. Ноль сообщений от Макса. Убираю телефон.

Переворачиваюсь на бок. Закрываю глаза. Знаю, что не засну.

***

Промышленная, четыре. Вывеска «Туманов». Металлические ворота, открытые наполовину.

Без двенадцати одиннадцать. Я пришла раньше и злюсь на себя за это.

Заглядываю внутрь. Запах масла, металла, чего-то горелого. Тиски, инструменты на стене, верстак у окна. Мой велосипед — уже на стойке, перевёрнутый колёсами вверх.

Руслан стоит спиной. Майка переброшена через спинку стула. На голом торсе — тени от мышц, которые двигаются под кожей, пока он работает. Татуировка на лопатке — что-то угловатое, не могу разобрать.

Он ещё не знает, что я здесь.

У меня есть три секунды, чтобы перестать смотреть и исчезнуть.

Я не успеваю.

Глава 2

Масло. Металл. Горелая резина.

Запах сшибает раньше, чем успеваю сделать шаг. Забивает лёгкие, поры и тянет назад — в то лето, когда нам было по десять и всё ещё просто.

«Белов, Туманов, Новиков» — три фамилии на вывеске автосалона, который тогда казался целым миром. Три отца, три семьи. Пятничные шашлыки на парковке, и мы — трое детей, которые росли между капотами и шинами автомастерской при салоне.

Макс собирал серии карточек любимых футболистов и переживал из-за каждой оценки. Руслан срывался на велосипеде с самых крутых склонов и тащил меня за собой.

Я шла. Всегда шла.

А потом — первая трещина.

В шестнадцать Руслан сжёг чью-то машину. Так мне сказали. Суд, условный срок. Дядя Костя — отец Макса — компенсировал ущерб владельцу. Спас, по сути. После приговора я пыталась подойти. Руслан посмотрел сквозь меня и сказал:

«Иди к своим, Новикова».

Одна фраза — и стена. Выше любого забора.

С Максом он остался. Со мной — нет.

Я так и не поняла, почему.

Дядя Витя — отец Руслана, ушёл из автосалона, открыл мастерскую на Промышленной. Велосипеды, самокаты, мопеды. Руслан стал ему помогать.

Трещина вторая — папа.

Полтора года назад.

Следователь назвал обстоятельства загадочными, а потом перестал звонить.

Мама постарела за месяц. Бабушка Нина переехала к нам.

Макс оказался рядом. Предсказуемый до секунды. С ним тепло — как с батареей в ноябре. Сын папиного друга и партнёра.

«Он хороший мальчик, Аня. Будь с ним», — сказала мама. Бабушка кивнула.

Я сопротивлялась. Недолго. Встречаться с Максом — всё равно что надеть спасательный жилет. Безопасно. Правильно. Чуть тесновато в груди. Зато будущее понятно.

А сейчас я стою на пороге мастерской, где пахнет маслом. И смотрю на спину парня, который два года назад вычеркнул меня из жизни одной фразой.

Майка переброшена через спинку стула. На голом торсе — тени от мышц, которые двигаются под кожей, пока он работает. Татуировка на лопатке — что-то угловатое, не могу разобрать.

Он ещё не знает, что я здесь.

У меня есть три секунды, чтобы перестать смотреть и исчезнуть.

Я не успеваю.

Руслан оборачивается.

Секунду мы смотрим друг на друга. Я — на него. Он — на то, как я на него смотрю. Оба это понимаем. Ухмылка.

— Доброе утро, Новикова. Нравится вид?

Жар поднимается от шеи к скулам — мгновенно. Руслан берёт футболку со стула и натягивает через голову.

— Я за велосипедом.

— Заметил. Проходи. — Кивает на площадку, где среди чужих великов — мой. — Цепь заменил. Звено было убитое. Ещё тормозные колодки стёрты. Ты их когда последний раз меняла? Можешь не отвечать.

Подхожу. Он наклоняется к заднему колесу, берёт ключ.

— Подержи вот тут.

— Где?

— Тут. — Перехватывает мою руку, прижимает пальцы к раме, рядом с цепью. Ладонь горячая. Чёрная от масла. На моём запястье остаётся тёмный отпечаток. — Не двигай.

Стою. Держу.

— Посвети снизу.

Даёт фонарик. Луч пляшет.

— Ровнее, Новикова.

— Я тебе подмастерье, что ли?

Звук ключа. Гул улицы за воротами.

— Готово.

Выпрямляется. Бросает ключ на верстак — и я уже за скобками.

— Можешь забирать.

Отхожу на шаг. Берусь за руль — и замечаю.

На стене, за рядом гаечных ключей, к планке прилеплена фотография. Углы помяты, один оторван. Трое детей на фоне белого внедорожника. Мальчик в кепке — Макс, лицо торжественное, как на школьной линейке. Девочка с хвостиком и щербатой улыбкой — я. И Руслан: без кепки, локоть ободран, корчит рожу в камеру.

Нам десять. Может, одиннадцать.

Фотография висит в мастерской его отца. Здесь, где он проводит каждый день. Среди ключей, тисков, масляных пятен.

Руслан перехватывает мой взгляд. На долю секунды его лицо становится другим — открытым что ли. А потом створка захлопывается.

— Отец повесил. Давно.

Может, и отец.

Выкатываю велосипед на улицу. Солнце бьёт в глаза.

Ухожу.

***

Следующая неделя складывается странно.

Руслан — везде.

В «Пятёрочке» у дома — берёт хлеб и кефир. В парке, где я бегаю по утрам, — сидит на скамейке с телефоном, как будто там и жил. У школы, когда забегаю за расписанием, — его велик у забора.

Три раза. В разных концах города. Просто мимо проходил.

Каждый раз — кивок, полуусмешка, пара слов. «Привет, Новикова.» «Бегаешь?» «Расписание пришла узнать?»

И уходит. Как будто ему всё равно.

Я списываю на маленький город и последнюю неделю лета. Другого объяснения у меня нет.

А фотография в мастерской — стоит перед глазами каждый вечер. Трое детей на фоне белого внедорожника. Он ничего не забыл. Только делает вид. Но почему?

Первое сентября.

Школьный двор пахнет астрами. Все загорелые, повзрослевшие, громкие. Одиннадцатый класс — последняя линейка в начале года, последний круг.

Даша вцепляется мне в локоть, Карина щебечет про стрижку, Илья машет издалека.

— Ань!

Оборачиваюсь. Макс. Волосы уложены, в белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Улыбка — широкая, открытая. Так и хочется улыбнуться в ответ.

Я улыбаюсь.

Он подходит, обнимает, приподнимает над землёй. Целует — быстро, при всех, по-хозяйски.

— Скучал.

— Я тоже.

И это правда. Я привыкла, что он рядом.

Макс ставит меня на землю. Рука ложится на плечо. Он говорит про сборы, про тренера, который гоняет до рвоты, про то, что отпустили только на две недели, а потом — обратно.

Две недели.

Киваю. Улыбаюсь. Слушаю.

Через его плечо вижу Руслана. У ограды. Руки в карманах. Смотрит. Секунда — отводит взгляд, разворачивается, уходит.

А перед глазами — снова фотография. Трое детей на фоне белого внедорожника. Оборванный угол, помятые края.

Может, ещё не поздно. Может, то, что сломалось в шестнадцать, можно склеить.

— Макс.

— М?

— Позови Руса. Как раньше. Ты на две недели, а мы даже ни разу втроём не…

Макс смотрит на меня. Что-то мелькает в лице — быстрое, нечитаемое. Потом улыбается.

— Ладно. Сейчас наберу.

Достаёт телефон. Набирает.

Гудки.

Глава 3

Гудки. Переключает на громкую. Три. Четыре.

Макс смотрит на экран, потом на меня — бровь приподнята, губы кривятся в полуулыбке.

— Не слышит, наверное. Или опять…

— Чего надо, Белов?

Голос в динамике недовольный. Макс подмигивает мне.

— Рус. Давай сейчас сходим куда-нибудь втроём. Как раньше. Я на две недели, потом опять сборы.

Тишина. Такая долгая, что я успеваю подумать — уже отключился.

— Где?

— Иди сюда и всё решим.

— Занят.

— Тогда — «Якорь». Через два часа.

Снова пауза. Я слышу лай собаки и чей-то голос.

— Ладно.

Макс убирает телефон. Улыбается — довольная, мальчишеская улыбка, от которой появляются ямочки на щеках.

— Видишь? Всё просто.

Просто. Для Макса всё всегда просто.

Линейка тянулась как всегда — речь директора, букеты, первоклашки с колокольчиком. Макс стоял рядом, рука на моём плече. Я ловила себя на том, что оглядываюсь — раз, другой, третий.

Руслан так и не вернулся. После звонка его видели во дворе школы — сел на велик и уехал. Даша спросила, кого я ищу. Никого. Дальше — на автопилоте: расписание, учебники, Макс, который говорил за двоих.

Потом набежали тучи, и зарядил мелкий дождь — из тех, что не пугают, но портят всё: причёску, настроение, планы.

«Якорь» — кафе на набережной, зажатое между лодочной станцией и магазином снастей. Когда-то наши отцы приходили сюда по пятницам: три мужика за угловым столом, кофе, разговоры о поставках, контрактах, планах на расширение. Нас сажали за соседний. Макс выстраивал крепости из сахарных кубиков. Руслан таскал салфетки и запускал бумажные самолёты в официантку. Я считала корабли на реке.

С тех пор кафе перекрасили, сменили вывеску. Только столы те же — тяжёлые, деревянные, с царапинами, которые не берёт никакая лакировка.

Макс берёт два стакана колы, ставит на стол. Третий — пустой — двигает к свободному стулу.

— Заказал тебе с лимоном. Помню, ты без лимона не пьёшь.

Сажусь напротив. Макс накрывает мою руку своей — тёплая, сухая ладонь. Большой палец рисует круг на моём запястье. Привычный жест.

Семь ноль пять. Руслана нет.

Семь двенадцать.

Макс барабанит пальцами по столу. Ритм ускоряется.

— Может, не придёт, — говорю я.

— Придёт. Он слово держит.

Дверь открывается в семь пятнадцать. Руслан. Чёрная футболка, джинсы, кеды. Волосы мокрые — то ли душ, то ли дождь. Останавливается у входа, оглядывает зал. Взгляд проходит по мне, не задерживаясь.

Подходит. Садится рядом с Максом. Расстояние выбрано точно: достаточно близко для друга, достаточно далеко, чтобы я осталась на другом берегу стола.

— Рус! — Макс хлопает его по плечу. — Загорел, кстати.

— Завидуешь, Белов?

Макс смеётся. Руслан дёргает уголком рта.

Официантка приносит меню. Руслан не открывает.

— Бургер. Без лука.

Он помнит, что здесь заказывал пять лет назад. Всё помнит.

Макс рассказывает про сборы. Тренер — зверь. Полузащитник вывихнул плечо на третий день. Номера в гостинице — как камеры: кровать, тумбочка, запах хлорки. Он рассказывает легко, с паузами для эффекта, и я вижу, как Руслан слушает — внимательно, чуть наклонив голову. Не перебивает. Не шутит. Другой человек.

Тот Руслан, что дразнил меня на велосипеде, — исчез. Этот — собран, как пружина в корпусе часов. И я не знаю, какой из них настоящий.

— А ты? — Макс поворачивается к Руслану. — Чем занимался?

— Мастерская. Заказы. Рутина.

— Отец как?

— Нормально.

Два слова. Стена.

Макс не давит. Он знает, где граница.

Приносят еду. Руслан ест молча, методично. Макс крадёт картошку с моей тарелки — я шлёпаю его по руке, он смеётся, и на секунду всё становится как раньше. Три ребёнка за столом, мир простой.

Только мир давно не простой.

— Помнишь, как мы у баб Зины яблоки таскали? — говорит Макс. — А Рус через забор перелез и застрял на обратном пути. Карман зацепился, и он висел, пока мы его не стащили.

Руслан фыркает. Я смеюсь — и смех этот неожиданно лёгкий.

— Она с крыльца кричала, что вызовет кого следует, — говорю я.

— Ты плакала, — добавляет Руслан. Взгляд — в тарелку. — Думала, нас правда посадят.

— Я не плакала.

— Плакала. У тебя нос краснел. Как сейчас.

Макс хохочет. Я трогаю нос — машинально, глупо. Руслан поднимает взгляд. Одна секунда — и в глазах мелькает что-то тёплое, живое. Тут же гаснет.

Он отводит глаза.

Разговор плывёт. Школа, выпускной, экзамены. Макс говорит о будущем — МГИМО, дипломатическая карьера, стажировка в посольстве. Говорит уверенно, как человек, у которого есть план и запасной план к плану.

— А ты, Рус?

Руслан вертит стакан.

— Мастерская отца.

— Серьёзно? Всю жизнь?

— А что не так с мастерской?

Макс поднимает руки — сдаюсь, мол.

— Всё так. Просто ты мог бы больше.

— Мог бы. Не хочу.

Повисает тишина. Короткая, но плотная. Макс делает глоток колы. Руслан смотрит в окно.

Я хочу что-то сказать, но Макс вдруг выпрямляется, лезет в карман.

— Погоди. Отец звонит. — Берёт трубку. — Да, пап. Да. Сейчас не могу, я… Ладно. Ладно, понял.

Кладёт телефон на стол. Выражение лица чуть меняется — не напряжённое, скорее подтянутое. Как будто надел пиджак поверх футболки.

— Отец просит заехать. Документы какие-то из салона, нужна моя подпись.

— Из салона? — говорю я. — Какие документы?

— Перерегистрация. — Макс машет рукой. — Там бумажная ерунда после… ну, после перемен.

После перемен. Так он это называет. После того как папы не стало. После того как автосалон «Белов, Туманов, Новиков» стал просто «Белов Авто».

Замечаю: Руслан перестаёт вертеть стакан. Пальцы замирают на стекле. Смотрит на Макса — не в лицо, а чуть ниже, на подбородок.

— Какая перерегистрация? — спрашивает Руслан.

Голос обычный. Вопрос обычный. Но что-то в интонации — дополнительный слой, который я слышу, а расшифровать не могу.

— Долю Новиковых выкупаем полностью. Формальность, — говорит Макс. — Ань, твоя мама в курсе. Не парься. Ты же всё равно со мной.

Моя мама в курсе.

А я — нет.

Что-то сжимается в рёбрах — не обида, что-то ближе к оторопи. Мою фамилию убирают с документов, а мне говорят «не парься».

Руслан ставит стакан на стол. Поднимает глаза на Макса — и я вижу, как между ними проходит что-то невидимое. Быстрый обмен. Вопрос, который Руслан задаёт молча, и ответ, который Макс даёт одним движением челюсти — едва заметным, но достаточным.

Мне не показалось.

— Чёрт. — Макс смотрит на телефон, поднимается. — Отец ждёт через пятнадцать минут. Опоздаю — убьёт.