Мажоры. Мой неправильный выбор

Натягивает куртку, наклоняется ко мне, целует в макушку. Уже на ходу оборачивается к Руслану.

— Рус, проводишь Аню? Не хочу, чтоб одна шла.

Руслан замирает. На долю секунды — что-то неуловимое в лице.

— Ладно.

Макс хлопает его по плечу и исчезает за дверью. Колокольчик звякает дважды.

Руслан допивает колу.

Смотрит в окно.

Я встаю первая.

— Ладно. Спасибо за вечер. Я пойду.

— Я провожу.

— Не надо. Тут десять минут, светло ещё.

Руслан поднимается. Руки в карманы.

— Макс попросил, значит, провожу.

Не хочу спорить.

Выходим. Вечер тёплый, небо — розовое по краям, синее сверху. Набережная полупустая: женщина с коляской, дед с удочкой, подростки на лавке с колонкой. Музыка доносится обрывками — что-то басовое, неразборчивое.

Идём молча. Его шаг шире моего. Я не подстраиваюсь — пусть он замедляется, если хочет идти рядом. Замедляется.

Поворот на Гагарина. Перегоревший фонарь на углу.

— Спасибо, — говорю у подъезда.

Руслан кивает. Открывает рот — и в ту же секунду сверху раздаётся треск. Я не успеваю даже поднять голову, как он резко дёргает меня за локоть. Спина врезается в кирпичную стену. Руслан тут же оказывается передо мной, упираясь ладонью в стену над моей головой и закрывая собой. Цветочный горшок разбивается о плитку ровно там, где секунду назад стояла я.

Тишина.

Сверху — сдавленное «ой, господи!».

Не двигаюсь. Он тоже. Его дыхание — у моего виска. Рука всё ещё над головой. Между нами — ничего. Ни воздуха, ни расстояния, ни причины стоять так долго рядом.

Поднимаю глаза.

Лицо Руслана — совсем близко.

Глава 4

Считаю его ресницы.

Глупая, абсурдная мысль, но именно она вспыхивает первой — пока лицо Руслана в десяти сантиметрах от моего, пока его дыхание оседает на коже, пока ладонь упирается в кирпич над моей головой. Ресницы тёмные, загнутые на кончиках. Несправедливо, что такие достались парню.

Сверху — женский голос, причитания: кот, подоконник, «простите, ой, господи».

Руслан не поднимает головы. Не двигается.

Двигаюсь я.

Выскальзываю боком — из-под его руки, из зазора, в котором не осталось воздуха. Шаг назад. Тротуарная плитка хрустит под подошвой — осколки, земля, корень какого-то растения.

Руслан опускает руку.

— Спасибо, — говорю я. — И как ты только заметил.

— Интуиция. — Уголок его рта дёргается. — Над твоим подъездом опасная зона.

Ключи в руке. Кольцо давит в ладонь. Мне нужно развернуться и войти. Прямо сейчас. Потому что если я простою ещё три секунды, скажу какую-нибудь глупость.

— Ещё раз спасибо… — Киваю на осколки.

— Не за что.

Открываю дверь подъезда.

— Новикова.

Оборачиваюсь.

Он стоит среди черепков и комьев земли. Руки в карманах. Фонарь за спиной, лицо в тени.

— Макса увидишь — скажи, что всё нормально было.

— А было не нормально?

Пауза. Секунда. Две.

— Нормально, — говорит он. — Давай, пока.

Дверь закрывается. Подъезд. Лампа на первом этаже мигает третий месяц. Почтовые ящики, запах сырости и чьего-то ужина. Поднимаюсь пешком. Четыре этажа. На третьем пролёте останавливаюсь, выдыхаю. Провожу пальцами по лицу — щёки горят.

Это был горшок. Он дёрнул меня, потому что падал горшок. Любой бы дёрнул. Это ничего не значит. И вообще, зачем я об этом думаю.

Ключ в замке. Два оборота.

На кухне горит свет. Мама за столом, ноутбук открыт. Бабушка Нина в кресле у окна — спицы в руках, клубок на коленях. Телевизор бормочет вполголоса.

Мама снимает очки. Взгляд — с ног до головы. Оценка.

— Половина десятого, Аня.

— Мы в «Якоре» сидели. С Максом.

— До половины десятого?

— Там ещё ребята были.

Бабушка вяжет, не поднимая головы. Спицы цокают.

— А Максим где? — Мама складывает очки. — Почему не проводил?

— Проводил. Его Константин Григорьевич вызвал — документы какие-то.

— И ты одна шла?

— Мам, тут недалеко.

— По темноте. Одна. — Мама закрывает ноутбук. — Аня, мы об этом говорили. Ты звонишь, если Макс не может проводить. Я выхожу, бабушка выходит, кто-нибудь выходит. Но ты не ходишь одна.

Не одна. Меня провожал Руслан Туманов. Но это — из тех вещей, которые лучше не произносить на маминой кухне.

— Хорошо. В следующий раз позвоню.

— Хорошо. — Мама надевает очки обратно. Фраза — как галочка в списке. Всё по плану.

Наливаю воду из фильтра. Стакан стучит о зубы — руки немного дрожат.

Бабушка откладывает спицы, достаёт новый моток и протягивает маме.

— Натуль, подержи.

Мама вздыхает, но подставляет руки. Бабушка начинает перематывать шерсть — неспешно, виток за витком.

— Мам.

— М?

— Макс рассказал про перерегистрацию.

Шерсть натягивается и замирает. Мамины руки — на весу. Бабушкины пальцы — на нитке. Обе неподвижны. Секунда. Две.

Бабушка опускает взгляд и снова тянет нить. Мама сглатывает.

— Макс рассказал, — повторяет она.

— Да. В кафе. Почему?

Бабушка бросает нить и отодвигается.

— Это давно решённый вопрос, Аня. — Мама кладёт шерсть на сто. — Мы не тянем. Содержание, бухгалтерия, ответственность. Константин Григорьевич предложил хорошие условия.

— Когда?

— Что — «когда»?

— Когда решили? Почему я не знала?

— Потому что тебе семнадцать и у тебя экзамены. — Мама встаёт из-за стола. — Это не школьная олимпиада, Аня. Это юридический вопрос, которым занимаются взрослые.

— Папа строил этот салон.

На глаза наворачиваются слёзы.

— Сумма позволит закрыть кредит и…

— Аня правду спрашивает.

Бабушка. Тихо, но так, что мама замолкает на полуслове.

Нина Андреевна — маленькая, сухая, в домашнем халате с вышитыми подсолнухами. Спицы в руках. Голос — стальной.

— Девочке скоро восемнадцать.

— Мама, — говорит моя мама тем тоном, который означает «не сейчас».

— Что мама? — Бабушка поправляет очки на переносице. — Костя Белов — хороший человек. Но хорошие люди тоже умеют считать деньги. И у хороших людей бывают свои причины торопиться.

— Мама!

Бабушка замолкает. Берёт спицы и снова вяжет.

Тишина. Телевизор бубнит про погоду.

— Иди спать, Аня. — Мама открывает ноутбук. — Завтра поговорим.

Мы не поговорим. Она так всегда. «Потом обсудим», «не сейчас», «тебе рано».

— Спокойной ночи.

Коридор. Комната. Дверь.

Ложусь. Потолок. Полоска света из-под двери.

Через стенку — голоса. Мама и бабушка. Тихие, быстрые. Не ругаются — спорят. Разобрать слова не могу, только интонации: мамина — ровная, сдержанная, бабушкина — настойчивая.

Одно слово прорывается сквозь стену: «Серёжа».

Папино имя.

Потом тишина.

Лежу. Телефон на тумбочке. Сообщение от Макса:

«Добрался. Подпись поставил. Скучаю. Спокойной ночи»

Набираю:

«Спокойной ночи».

Отправляю.

Стираю смайлик сердечко, который чуть не добавила. Не хочу.

Закрываю глаза и вижу не Макса.

Осколки на тротуарной плитке. Земля. Руки в карманах.

«Макс вернётся — скажи, что всё нормально было».

Было. Прошедшее время. Как будто «нормально» уже прошло.

***

Школа на второй день сентября — это ещё не школа. Это раскачка.

Расписание плавает, кабинеты путаются, коридоры пахнут свежей краской и пылью из-под радиаторов. Учителя раздают учебники и делают вид, что не замечают телефоны на партах. Завуч караулит у входа — лично вылавливает тех, кто пришёл без сменки.

Все загорелые, повзрослевшие, громкие. Обсуждают лето, новые стрижки, кто с кем расстался, кто с кем сошёлся.

Одиннадцатый класс бродит по коридорам с особенным выражением лица — последний год, и каждый это знает.

Руслана нет. Первый урок — и его нет.

Второй урок — биологию заменяют на классный час. Елена Сергеевна рассказывает про ЕГЭ, сроки, пробники в октябре. Записываю. Даша рисует цветочки на полях.

— Новикова, задержись, — говорит Елена Сергеевна, когда звенит звонок.

Даша бросает вопросительный взгляд. Пожимаю плечами.

Класс пустеет. Елена Сергеевна складывает бумаги в папку, смотрит на меня поверх очков.

— Аня, у меня к тебе просьба. Ты идёшь на медаль. Характеристики, портфолио — нам нужно собрать к ноябрю. И мне нужен человек, который подтянет двоих-троих по русскому и литературе к пробнику. Репетитор из учеников.

Не откажу. Я никогда не отказываю. Моя суперспособность и моё проклятие.

— Кого именно?

Елена Сергеевна достаёт список. Три фамилии.

Вторая — Туманов.

— Он экзамен завалит, если не подтянется, — говорит Елена Сергеевна. — А парень не глупый. Просто ему, видимо, не до учёбы.

— Хорошо, — вздыхаю.

— Замечательно. Я им скажу. Начнёте на следующей неделе.

Выхожу в коридор. Дверь закрывается за спиной.

Стою.

Гул и смех внизу. Кто-то хлопает дверью. По лестнице грохочут шаги — младшеклассники несутся на перемену.

Туманов. Мне его учить. Сидеть рядом, разбирать тексты, объяснять правила. Каждую неделю. До ноября.

Макс уедет через двенадцать дней.

А я останусь. И буду заниматься с Русланом.

Глава 5

Двенадцать дней с Максом — как двенадцать одинаковых бусин на нитке. Тёплых, гладких, правильных.

Учёба набирает обороты. Елена Сергеевна раздаёт расписание пробников, завуч требует образцового поведения, в столовой пахнет капустой и компотом из сухофруктов.

Макс рядом. Каждый день. Встречает у кабинета, берёт рюкзак, несёт до столовой. На обеде кладёт руку на спинку моего стула. Провожает до подъезда, целует — коротко, уверенно, при свете фонаря. Звонит вечером: тренер, нагрузки, ребята из команды. Я слушаю. Киваю в телефон. Ловлю себя на том, что глажу край подушки и думаю о том, что смертельно хочу спать.

Макс говорит о будущем часто и легко. МГИМО, стажировка, Москва. «Мы с тобой», — говорит он, и я слышу не предложение — расписание. Маршрут, который кто-то проложил за меня. Мне тепло и спокойно. Чуть тесно в груди, но я списываю это на начало учебного года и дурацкие гормоны.

В субботу едем на дачу — мама, бабушка Нина и я. Закрываем сезон. Яблоки. Банки. Бабушка воюет с соседским котом, который повадился спать на грядке с укропом. Мама маринует огурцы и молчит. Она вообще в последнее время молчит чаще обычного — после разговора о перерегистрации между нами осталась трещина, которую обе старательно обходим.

На даче я сплю двенадцать часов. Просыпаюсь — и первые три секунды не помню ни про экзамены, ни про Макса, ни про фотографию в мастерской.

Потом вспоминаю.

Руслан — на периферии. В школе мелькает в коридоре: кивок, полуусмешка, «Привет, Новикова».

Я не пристаю.

В четверг в коридоре у кабинета химии я роняю пенал. Он рассыпается — ручки, карандаши, ластик, всё разлетается по полу. Приседаю, собираю. Чья-то рука подаёт мне маркер — жёлтый, мой любимый, которым я выделяю цитаты в конспектах.

Руслан. На корточках, одно колено на полу.

Пальцы соприкасаются на пластиковом корпусе. Полсекунды. Он отпускает, выпрямляется, уходит.

Утро отъезда Макса.

Стою перед шкафом. Джинсы — понятно. Футболка. Серая или белая? Серая проще. Белая — нарядная. Бирюзовая подходит к глазам, но зачем, я же просто на вокзал…

Надеваю серую. Потом снимаю. Надеваю белую. Снимаю. Возвращаю серую.

Господи, Новикова. Это вокзал, а не кастинг.

Бабушка Нина в кресле у окна. Спицы. Клубок. Смотрит на меня, когда я выхожу в коридор.

— Три раза переодевалась.

— Провожаю, бабуль. Макса.

— Я уж поняла, кого.

Молчу. Обуваюсь. Выхожу.

Вокзал маленького города — это одна платформа, лавочка с облезлой краской и электронное табло.

Макс уже здесь. Спортивная сумка у ног, белая рубашка, улыбка. Рядом — родители. Константин Григорьевич в светлой рубашке с закатанными рукавами, руки сложены на груди. Елена Владимировна — в льняном платье, солнечные очки на макушке. Оба — картинка. Семья, в которой всё выстроено, отлажено, работает.

— Аня! — Макс притягивает меня, целует в висок. — Думал, опоздаешь.

— Я? Опоздаю?

— Ну, чудеса случаются.

Константин Григорьевич кивает мне. Доброжелательно, ровно. Я вписываюсь в его картину мира — дочь бывшего партнёра, отличница, девушка сына. Правильный элемент в правильной схеме.

— Как мама, Анюта?

— Хорошо, спасибо.

Макс обнимает мать, жмёт руку отцу. Елена Владимировна поправляет ему воротник, говорит что-то про витамины и режим сна. Константин Григорьевич кладёт ладонь сыну на плечо.

— Выложись, Максим. По полной выложись.

И хлопает его по плечу.

Макс кивает — серьёзно, быстро. Солдат, получивший приказ.

Руслан появляется за пять минут до отправления. Джинсы, чёрная футболка, руки в карманах. Идёт медленно, будто на перроне — место только для него, а поезд подождёт.

Макс оживает. Что-то в нём меняется, когда Руслан рядом, — ослабевает пружина, с которой он держит спину при отце.

— Рус! Думал, проспишь.

— Обижаешь, Белов. Я ради тебя будильник поставил.

— О, целый будильник. Это конец света.

Константин Григорьевич поворачивается к Руслану. Пауза — короткая, но я замечаю.

— Здравствуй, Руслан.

— Здравствуйте, Константин Григорьевич.

Рукопожатие. Чуть дольше, чем формальность. Константин Григорьевич смотрит на Руслана — и в этом взгляде что-то, чего я не могу назвать. Как будто между ними скрытый смысл, недоступный окружающим. Руслан выдерживает взгляд. Опускает руку. Отходит к Максу.

Объявление — гнусавое, неразборчивое, знакомое. Поезд на Москву через четыре минуты.

Макс обнимает меня. Крепко, по-хозяйски. Губы у уха.

— Время быстро пролетит.

— Угу.

— Созвонимся вечером?

— Конечно.

Он отпускает меня и поворачивается к Руслану.

— Рус. На минуту.

Отходят к краю платформы. Я стою рядом с Еленой Владимировной, которая проверяет что-то в телефоне. Смотрю на двоих парней у жёлтой линии.

Макс говорит достаточно громко, чтобы я услышала.

— Присмотри за Аней. Серьёзно. Она сильная, но после дяди Серёжи иногда уходит в себя. Если что-то будет не так — звони.

Внутри вспыхивает. Присмотри. За мной. Я что, маленькая?

Сжимаю зубы. Елена Владимировна в двух метрах, листает телефон. Константин Григорьевич проверяет часы. Сцену устраивать негде, да и не из чего — он же заботится. Он хороший. Мне положено быть благодарной.

Руслан смахивает чёлку со лба. Макс ждёт.

— Она крепче, чем ты думаешь, Белов.

Вот. Руслан сказал то, что я проглотила.

— Знаю. Просто будь рядом.

Пауза. Руслан смотрит куда-то мимо Макса — и на долю секунды его взгляд пересекается с моим. Одно касание. Я отвожу глаза.

— Ладно.

Макс хлопает его по плечу. Возвращается довольный. Человек, который нажал все кнопки и уверен — механизм сработает.

Поезд подходит. Лязг. Двери.

Макс подхватывает сумку, запрыгивает на ступеньку, оборачивается. Улыбка мальчишеская, широкая, с ямочками. Машет.

Двери закрываются.

Поезд трогается. Набирает ход. Платформа пустеет.

Константин Григорьевич поворачивается ко мне. Кивок — тёплый ровно настолько, насколько требует приличие.

— Аня, если что-то нужно — звони Елене. Маме привет.

— Спасибо, Константин Григорьевич.

Елена Владимировна коротко сжимает мне плечо. Улыбка — дежурная, отрепетированная на сотне таких же проводов.

— Береги себя, Анечка. Не перегружайся с учёбой.

Константин Григорьевич берёт жену под руку.

— Поехали, Лена. Дела.

Они уходят. Каблуки Елены Владимировны, уверенный шаг её мужа. Ни разу не оборачиваются.

Остаёмся двое. Я и Руслан. Пустая платформа, запахи железной дороги.

— Что он тебе сказал? — спрашиваю. Хотя знаю.

Руслан засовывает руки глубже в карманы.

— Попросил за тобой присмотреть. — Пауза. — Я и так бы присмотрел, Новикова. Можешь не волноваться — не потеряешься.

Смешно ему.

— Мне не нужна нянька, Туманов.

— Вот и отлично. Я в няньки не нанимался.

Разворачивается. Уходит. Руки в карманах, шаг широкий, спина прямая. Я смотрю ему вслед — три секунды, четыре — и злюсь на себя за то, что считаю.

Вечер. Комната. Потолок.

Мама за стенкой разговаривает с кем-то по телефону — голос ровный, деловой. Бабушка Нина гремит посудой на кухне. Обычный вечер. Макс уехал, но ничего не изменилось. Те же звуки, тот же свет, тот же потолок.

Сообщение.

Макс:

«Доехал. Всё норм. Тренер уже озвучил расписание — ад. Скучаю».

Набираю:

«Рада, что доехал. Скучаю тоже».

Отправляю. Кладу телефон на тумбочку.

Через минуту — вибрация.

Руслан.

«Новикова, завтра в шесть зайду. Не проспи.»

Перечитываю. Зайдёт. В шесть. Куда зайдёт? Зачем?

Набираю:

«В смысле?»

Ответ — мгновенно:

«В прямом. ЕС сказала — первое занятие завтра. Ты же мой репетитор, Новикова. Или уже забыла?»

Забыла. Среди проводов, поезда, начала учёбы — вылетело начисто. Завтра. Руслан. Учебники. Я объясняю, он слушает.

Набираю:

«Помню. Шесть — рано. Семь.»

Руслан:

«Семь тридцать. Компромисс.»

Кладу телефон экраном вниз.

Через тридцать секунд переворачиваю. Перечитываю. Расписание. Репетиторство. Ничего особенного.

Но я улыбаюсь.

Стираю улыбку. Кладу телефон.

Переворачиваю снова.

Глава 6

Будильник звонит в шесть тридцать. Я лежу с открытыми глазами — проснулась раньше. Минут на двадцать. Может, на сорок.

Душ. Зеркало. Щётка путается в волосах, я дёргаю — больно, но хотя бы просыпаюсь окончательно. Форма, сменка. Обычное утро. Обычный день. Одноклассник зайдёт позаниматься перед школой, потому что Елена Сергеевна попросила.

Обычное утро.

Тогда почему я стою перед зеркалом и третий раз заправляю футболку в юбку, а потом выправляю обратно?

Бабушка Нина на кухне. Каша на плите, чайник вскипел, спицы лежат на подоконнике рядом с клубком. Она уже одета — юбка, кофта на пуговицах, сумка у двери. Поликлиника. Запись на восемь.

— Бабуль, ко мне в полвосьмого зайдёт одноклассник. Позанимаемся перед школой. Елена напрягла.

— Какой одноклассник?

— Туманов. Нужно подтянуть по литературе.

Сама не понимаю, почему испытываю неловкость, когда произношу его фамилию. Когда-то Руслам был родным для нашей семьи. А потом всё сломалось.

Бабушка ставит тарелку с кашей на стол. Ложка. Масло. Всё выверено, точно, без лишних движений.

— Русланчик?

Моргаю. «Русланчик». Никто так не называл его с тех самых пор. Для школы он Туманов. Для улицы — Рус. Для участкового — условно осуждённый. А для бабушки Нины — Русланчик. Мальчик, который ел у нас блины с вареньем и ронял крошки на ковёр.

— Да, бабуль.

Бабушка молчит. Наливает мне чай. Отворачивается к окну — поправить клубок, который не нуждается в поправке. Шмыгает носом. Один раз, коротко.

— Бабуль, ты…

— Пей, остынет.

В семь двадцать восемь — домофон.

Бабушка стоит в коридоре, уже в туфлях. Я тянусь к трубке — бабушка опережает.

— Кто?

— Здравствуйте, Нина Андреевна. Это Руслан.

Бабушка нажимает кнопку. Поворачивается ко мне. Лицо — спокойное, но глаза слишком внимательные.

Шаги на лестнице. Звонок.

Открываю. Руслан в дверном проёме — чёрная футболка, рюкзак на одном плече, волосы чуть влажные. Замирает на пороге, смотрит мимо меня — на бабушку.

— Привет.

Бабушка оглядывает его. Снизу вверх. Медленно.

— Вырос. — Пауза. — Худой.

Руслан дёргает уголком рта.

— Отцу привет, — говорит бабушка. Берёт сумку, проходит мимо него к двери. В дверях оборачивается. — Каша на плите. Покорми мальчика, Аня. Смотреть больно.

И уходит.

На лестнице — шаги, потом тишина.

Руслан стоит на пороге. Смотрит внутрь — и я вижу, как его взгляд проходит по коридору: вешалка, обувная полка, обои в мелкий ромб, которые не менялись с тех пор, как нам было по десять.

— Разувайся, — говорю я.

Разувается. Ставит кроссовки ровно, носками к стене. Я замечаю это и не могу объяснить, почему замечаю.

Руслан делает шаг в коридор — и останавливается. Смотрит на стену справа. Там висела большая рамка: папа, дядя Костя и дядя Витя на открытии салона. Ленточка, шампанское, три мужчины с лицами людей, которые только что поставили всё на одну карту. Я помню её наизусть — проходила мимо каждый день десять лет.

Рамки нет. Светлый прямоугольник на обоях. Мама сняла после похорон.

Руслан смотрит на этот прямоугольник. Я смотрю на Руслана. Он не спрашивает. Я не объясняю.

Идёт дальше и поворачивает к кухне раньше, чем я говорю, куда идти.

На кухне он замедляется. Руки по швам — непривычный жест, без карманов ему некуда деть пальцы. Оглядывается: стол, табуретки, полка с банками. Всё то же. Только тесно стало — новая посудомойка и бабушкино кресло у окна. Когда Руслан бывал здесь в последний раз, бабушка жила отдельно. Она переехала к нам после папы.

Он и это считывает. Молча.

Взгляд цепляется за холодильник. На дверце, под магнитом из Анапы, — фотография: папа, мама и я на набережной. Маленькая я улыбаюсь. Передних зубов нет, платье в горошек. Папа держит меня на руках, щурится от солнца.

Руслан смотрит долго. Дольше, чем на пустой прямоугольник в коридоре.

— Дядя Серёжа, — говорит он. Тихо. Не мне — себе.

У меня перехватывает горло. Потому что последний человек, который называл папу так, — Макс. И то давно. Мама говорит «папа». Бабушка — «Серёжа» или «Серёженька». А «дядя Серёжа» — это из того мира, где три семьи, пятничные шашлыки, и никто ещё не знает, чем всё закончится.

Руслан отводит глаза. Садится за стол. Лицо невесёлое.

— Каши? — спрашиваю я.

— Нина Андреевна велела. Не спорю с командирами.

Кладу ему кашу. Ставлю чашку. Сажусь напротив. Расстояние — стол между нами.

Руслан ест. Я достаю тетрадь, список произведений, распечатку с планом подготовки. Ручка. Маркер. Всё разложено. Я готова. Я в своей роли. Отличница, репетитор, медалистка.

— Итак, Туманов. Что из школьной программы ты читал?

Он доедает кашу. Отодвигает тарелку. Берёт мой список, пробегает глазами.

— Ручка есть?

Протягиваю. Руслан вычёркивает — быстро, без пауз. Возвращает лист. Я смотрю. Половина списка перечёркнута. «Война и мир», «Преступление и наказание», «Тихий Дон», «Мастер и Маргарита», Куприн, Бунин, Чехов.

— Ты «Тихий Дон» прочитал? — Не верю. — Целиком?

— Целиком. Два раза. Первый — в четырнадцать. Не понял. Второй — в прошлом году. Понял.

Смотрю на него. Руслан откидывается на стену позади, руки за голову, и в этой позе — весь его фасад: наглый, ленивый. Мне плевать. Я тут главная.

Но он прочитал «Тихий Дон» дважды.

— Тогда в чём проблема с экзаменом?

— В том, что я не умею писать то, что хотят услышать. Я умею думать. А оценки ставят за формат.

Мне нечего возразить. Потому что он прав.

Переходим к Куприну. «Гранатовый браслет» — я открываю тетрадь с заметками, хочу пройтись по основным темам. Руслан слушает тридцать секунд, потом перебивает.

— Желтков — единственный честный человек в этой повести. Остальные играют в приличия.

— Это слишком упрощённо.

— Почему? Вера Николаевна получает любовь, о которой потом будут писать книги. И первое, что делает, — зовёт мужа и брата. Вместо того чтобы хоть раз поговорить с Желтковым сама.

— У неё не было выбора. Она замужем.

— Выбор есть всегда. Она выбрала спокойную жизнь.

Я открываю рот — и закрываю. Потому что аргумент выстроен чисто. Потому что он говорит про Веру, а я слышу про себя.

— Это для экзамена не подойдёт, — говорю я. — Такую позицию нужно обосновать текстом, а не эмоциями.

— Так научи. Ты же репетитор, Новикова.

Усмехается. И я вижу: ему интересно. По-настоящему. Он не отбывает повинность — он хочет, чтобы я ему возразила. Хочет спор. Хочет, чтобы я билась.

Открываю текст. Нахожу сцену с письмом Желткова. Кладу книгу между нами — корешком к центру стола, чтобы оба видели.

— Вот. Читай отсюда. Найди три аргумента в пользу Веры. Если найдёшь — признаю, что ты прав: она выбирала. Если нет — значит, у неё действительно не было пространства для выбора.

Руслан наклоняется над книгой.

Я тоже.

Страница между нами. Мелкий шрифт. Руслан ведёт пальцем по строчке — и его плечо касается моего. Лёгкое, случайное давление. Тепло сквозь ткань.

Не отодвигаюсь. Секунду. Две. Три. Четыре. Пять.

Он пахнет мылом. А ещё — машинным маслом. Въелось в кожу. В нашей кухне, среди бабушкиных спиц и маминых чашек, этот запах — чужой.

Руслан поворачивает голову. Его лицо — близко. Мне видны ресницы и тёмная точка на радужке левого глаза.