Мажоры. Мой неправильный выбор

Отшатываюсь. Стул скрипит по полу.

— Чай. Будешь чай? Чайник остыл, я подогрею.

Встаю. Беру чайник. Спиной к нему. Кнопка. Щелчок. Шум воды.

Щёки горят. Пальцы на ручке чайника подрагивают.

Руслан за спиной молчит. Я слышу, как он переворачивает страницу.

— Нашёл два, — говорит он. Голос ровный. Будто ничего не случилось. — Третий спорный.

— Третий обсудим в школе, — говорю я, не оборачиваясь. — Нам пора.

Выходим.

Руслан закидывает рюкзак на плечо. Я запираю дверь. На лестничной площадке — узко, и когда поворачиваюсь, почти врезаюсь в него.

Улица. Солнце. Сентябрьское утро — воздух ещё тёплый, но в тени уже кусается.

— Новикова.

— Что?

— Ты хороший учитель. Строгий, но честный. — Пауза. Полуулыбка. — Только не убегай каждый раз, когда становится интересно.

Идём в школу. Пятнадцать минут. И происходит странное — мне легко. Руслан подкалывает: мой почерк похож на кардиограмму, мои конспекты можно сдавать в музей, а бабушкина каша лучше любого энергетика. Я огрызаюсь. Он усмехается. Ловлю себя на том, что смеюсь, и от этого смеха — тепло в груди и страшно одновременно.

Вспоминаю: Макс просил его за мной присмотреть, вот он и старается.

И неуместно думаю: с Максом я не смеюсь так. Улыбаюсь спокойно и правильно, как подобает воспитанной девочке моего возраста.

Обрываю мысль. Не хочу об этом думать.

У школьных ворот Руслан замедляет шаг. Расстояние между нами растягивается — полшага, шаг, два. Он делает это осознанно, и я чувствую, как меняется воздух: кухня, Куприн, плечо к плечу, а сейчас между нами метр дистанции и школьный двор.

— О, — голос сбоку. — Новикова и Туманов. Вместе. С утра пораньше. Интересненько.

Карина. Стоит у крыльца, стаканчик кофе в руке, глаза сканируют — режим «запомнить, обработать, распространить».

— Елена Сергеевна попросила подтянуть его по литературе. Забыла?

— Ага. По литературе. С утра пораньше. — Глоток кофе. — Ну-ну.

Руслан проходит мимо. Бросает через плечо, не замедляясь:

— Не завидуй, Карин. На тебя у Новиковой тоже найдётся время. Только попроси.

Исчезает в дверях.

Карина смотрит на меня. Улыбка с прищуром.

— Подруга. Ты уверена, что знаешь, что делаешь?

— О чём ты? Это учёба.

— Угу.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю.

Макс:

«Доброе утро, красивая. Первая тренировка в 6, уже умер и воскрес. Скучаю. Как ты?»

Экран светится. Карина смотрит — не на экран, на моё лицо.

Убираю телефон.

Отвечу позже.

Глава 7

Первый урок — алгебра. Руслан через три ряда, у стены. Я захожу в класс — он уже сидит. Не поворачивается. Тетрадь открыта, ручка в руке. На перемене встаёт, выходит — мимо моей парты, мимо меня. Кивок. Полувзгляд. Всё.

На перемене после третьего урока Даша утаскивает меня в столовую. Компот, сырники, Даша рассказывает про Илью. Я слушаю, киваю, жую. Через два стола сидит Руслан — с Жекой и Стасом. Говорит что-то, Жека гогочет. Руслан усмехается. Ни разу не смотрит в мою сторону.

Ни разу.

Я тоже не смотрю.

Стараюсь.

Четвёртым уроком — литература.

Руслан садится на последнюю парту. Елена Сергеевна вызывает его к доске — Тютчев, анализ стихотворения. Он отвечает: коротко, точно, без запинки. Елена Сергеевна поднимает бровь.

— Хорошо, Туманов. Даже очень.

Он возвращается на место.

А я сижу и думаю: вот он, контраст. Утром — плечо к плечу над текстом. Сейчас — три ряда и целая вселенная между нами.

С Максом такого не бывает. Макс одинаковый везде — дома, в школе, на людях, наедине. Ровный, тёплый, предсказуемый. С ним спокойно и правильно.

Второе занятие — в пустом кабинете литературы после шестого урока.

Школа вымирает быстро: хлопают двери, лестница гудит шагами, кто-то кричит на первом этаже, потом тишина. Запах мела, линолеума и чьей-то забытой мандариновой кожуры на подоконнике.

Сажусь за вторую парту у окна. Раскладываю учебник, тетрадь, распечатку. Ручка, карандаш, маркер. Всё по местам. Время идёт.

Руслана нет.

Пять минут.

Десять.

Пятнадцать.

Достаю телефон. Набираю:

«Туманов, занятие началось 15 минут назад. Цени чужое время».

Ответ через секунду: «Иду. Не скучай.»

Убираю телефон. Скучаю я. По нему. Как же.

Шаги в коридоре. Дверь открывается. Руслан в дверном проёме — рюкзак на одном плече, футболка с пятном на подоле, волосы как после ветра. На руке — свежая полоска, содранная кожа вдоль костяшки.

— Извини. Заказ срочный.

— Садись. Время пошло.

Садится через парту от меня. Я двигаю учебник к нему.

— Ближе. Мне не видно.

Пересаживается. Теперь между нами сантиметров тридцать и учебник Достоевского.

— Сегодня — «Преступление и наказание». Догоним программу и можно пореже заниматься. Напиши три тезиса к теме «Право личности на жертву».

— Что ещё за тема такая?

— Сочинение скоро будет. Забыл?

Руслан открывает тетрадь. Щёлкает ручкой. Пишет. Я смотрю в окно, слушаю, как скрипит стержень по бумаге. За окном пустой двор, ветер гоняет пакет по асфальту.

— Готово.

Беру тетрадь. Почерк — рваный, угловатый, с нажимом. Первый тезис — про Раскольникова, школьный, нормальный. Второй — про Соню. Тоже ожидаемо.

Третий:

«Когда у одного на кону всё, а у другого — только он сам, выбор уже сделан. Это не жертва. Это арифметика».

Перечитываю. Поднимаю глаза.

— Арифметика?

— А что? Дети голодают — Соня платит собой. Один человек ломается, чтобы остальные выжили.

— Это упрощение. Она не считала. Она любила.

— Любила. Но голод от этого никуда не исчез. Когда несёшь за кого-то ответственность, чувства быстро превращаются в расчёт.

Что-то в его голосе меняется. Он говорит про Соню, а я слышу другое. Что именно — не могу ухватить.

— Принцип всё равно ужасный, — говорю я. — Решать, что один должен заплатить за остальных, — это гордыня.

Руслан замирает. Ручка в пальцах перестаёт крутиться.

— Может, и гордыня. Но если ты видишь, что другой не выдержит, а ты — выдержишь? Просто стоять и смотреть — это что, добродетель?

Мне нечего ответить. Он уже закрылся. Откидывается на спинку стула, руки за голову.

— Ладно, Новикова. Три из трёх или два с половиной?

— Два с половиной. Третий — сильный, но на экзамене формулировку завернут.

— Завернут, потому что честный.

— Завернут, потому что без аргументации текстом. Давай я покажу, как оформить.

Наклоняюсь к его тетради. Беру карандаш, подчёркиваю строчку, рисую стрелку.

— Вот сюда — цитату. Сюда — вывод. И убери «арифметику», замени на…

— На что? «Нравственный выбор»? «Моральную дилемму»?

— Хотя бы.

— Тогда это будет чужое сочинение. Красивое и мёртвое.

Смотрю на него. Он смотрит на меня. Три секунды. Он первый отводит взгляд — берёт карандаш и рисует на полях тетради что-то мелкое, быстрое. Заглядываю — черепаха. С рюкзаком и в очках.

— Это что?

— Это ты, Новикова. На велосипеде.

— Я не ношу очки. И при чём тут вообще это?

— Ты носишь невидимые очки. Через них мир делится на «правильно» и «неправильно», а посередине — ничего.

Беру его карандаш. Рисую рядом — криво, косо — фигуру с торчащими волосами и руками в карманах.

— А это ты. Руки в карманах, голова в облаках.

Руслан наклоняет голову. Разглядывает.

— У меня нос лучше.

— У тебя нос как нос.

— У меня нос идеальный, Новикова. Спроси любую девчонку в школе.

— Спрошу Вику Смирнову. Она эксперт по твоему носу.

Он фыркает. Я фыркаю. И вдруг мы оба смеёмся. У Руслана от смеха появляется складка у левого глаза, которую я раньше не замечала.

— Стой. У меня шоколадка есть. — Достаёт из рюкзака «Алёнку», разворачивает, ломает пополам. Протягивает мне большую половину. — Держи. Мозгу нужен сахар после Достоевского.

Беру. Откусываю. Он откусывает свою.

— Новикова, ты шоколад грызёшь как белка.

— А ты ешь как удав. Заглотил и даже не поморщился.

— Удав — это комплимент.

— Удавы хладнокровные.

— Зато терпеливые.

— Не замечала.

— Просто плохо смотрела.

Улыбается. Я тоже.

И вдруг становится тепло. Настроение — как бабушкина каша. Как солнце в сентябре. Как что-то простое и уютное. То, чего у меня с Максом не бывает, потому что с Максом всё правильно, а правильно — не всегда легко.

Ловлю себя на этом сравнении и мысленно ставлю запрет. Будто стоит только продолжить — и случится что-то плохое.

— Ладно, — говорю. — Давай ещё один абзац, и хватит на сегодня.

Руслан берёт ручку. Я открываю учебник. Наши локти рядом. Я пишу на полях пометку. Он пишет в тетради. Тихо. Спокойно. Нормально.

Дверь открывается.

Поднимаю голову.

Вика. Короткая юбка, куртка на одном плече, телефон в руке. Стоит в дверном проёме и смотрит — сначала на Руслана, потом на меня, потом на расстояние между нами.

Между нами тридцать сантиметров и обёртка от «Алёнки».

Тишина.

Руслан выпрямляется. Спина, плечи, лицо.

— Чего тебе?

Вика переводит взгляд на меня. Глаза — рентген.

— Привет, Вик. — Собираю тетрадь, учебник, карандаш. Движения ровные, спокойные. — Мы как раз закончили.

Встаю. Застёгиваю рюкзак. Руслан молчит. Прохожу мимо Вики — она не двигается, не уступает проход, и мне приходится повернуться боком.

Коридор пустой. Слышу свои шаги.

Лестница. Первый пролёт.

— Новикова.

Оборачиваюсь.

Вика стоит на верхней ступеньке. Руки скрещены. Лицо спокойное.

— Ты же умная. Тебе объяснять не надо.

Молчу. Жду.

— Руслан — мой. Макс — твой. Всё просто. Перепутаешь — получишь.

— Ты бредишь? Это занятия по литературе.

Вика усмехается.

— Ну да. По литературе. Только в твоих глазах я вижу совсем не литературу.

Разворачивается.

Каблуки стучат по ступенькам — вверх, обратно к кабинету. К Руслану.

Стою на лестнице. Рюкзак давит на плечо. За окном — пустой двор, ветер, тот же пакет на асфальте.

Телефон вибрирует.

Два сообщения. Одно за другим.

Макс:

«Привет, красивая. Сегодня тренер сказал, что я в основном составе на осенний турнир. Скучаю по тебе. Расскажи, как день?»

Руслан:

«Тетрадь забыла. И карандаш. И черепаху.»

Экран светится в пустом коридоре. Два имени. Рядом.

Убираю телефон в карман.

Ни одному не отвечаю.

Глава 8

Отвечаю Максу вечером.

«Ты крут! День обычный, готовлюсь к олимпиаде. Скучаю».

Пальцы печатают привычные слова. Тёплые. Правильные. Макс получит то, что ожидает, — и будет спокоен.

Руслану — не знаю, что писать. Открываю чат. Смотрю на «черепаху» в сообщении. Набираю:

«Заберу завтра».

Стираю.

«Черепаху оставь себе».

Стираю.

Убираю телефон под подушку, будто от этого станет проще.

Школьные дни проходят на автопилоте. Руслан — через три ряда, у стены. Кивок на перемене. Полувзгляд. Всё то же самое, только теперь за каждым его движением я чувствую Вику. Два ряда ближе. Глаза — контрольно-пропускной пункт.

В четверг после уроков Даша перехватывает меня на крыльце.

— Завтра у Карины тусовка. Идём.

— Нет.

— Аня.

— Нет. Олимпиада через две недели, мама не отпустит, и вообще…

— Ты никогда никуда не ходишь. А мне нужна моральная поддержка. Илья будет, а я рядом с ним забываю русский язык.

Даша делает лицо побитого спаниеля. Карие глаза, опущенные уголки губ — вот-вот заскулит.

— Где тусовка-то?

— У Карины всё организовано. Будет нормально.

— «Нормально» в твоём понимании — это когда никто не блюёт?

— Именно.

Сдаюсь. И сама удивляюсь, как быстро.

Вот только отпустит ли мама?

На тусовку — точно нет.

Пятница. Шкаф. Три футболки на кровати: одна слишком нарядная, вторая кричит «со мной только на дачу», третья — та, в которой хожу к репетитору. Надеваю третью. Подвожу глаза.

Смотрю в зеркало и репетирую: «Мам, Карина устраивает вечер, там будет Даша, всё нормально, я уже взрослая». Звучит убедительно. Даже почти храбро.

Выхожу в коридор. Мама на кухне, режет лук. Бабушка Нина рядом, протирает яблоки полотенцем.

— Мам…

Она поднимает глаза. Замечает подводку. Нож замирает.

— Куда собралась?

Вот он, момент. Скажи. Просто скажи. «Тусовка. У Карины. Даша тоже идёт». Рот открывается.

— К Даше. Алгебра. С ночёвкой можно?

Голос ровный. Спокойный. Чужой.

Мама кладёт нож.

— С ночёвкой? В пятницу?

— У нас олимпиада скоро. Хотим прорешать весь блок, это часов на пять. Проще остаться.

— А у Даши мама дома?

— Ага.

Понятия не имею, дома ли у Даши мама.

— Аня, ты неделю назад говорила, что тебе нужна тишина для подготовки. Теперь — ночёвка?

— Вдвоём продуктивнее.

Мама складывает руки. Смотрит. У неё это умение — молчать так, что начинаешь выкладывать правду раньше, чем она задаст вопрос. В животе тянет, будто проглотила что-то тяжёлое. Каждое следующее слово — ещё один слой вранья поверх предыдущего, и я чувствую, как они наслаиваются. А ведь я не собиралась врать.

Хочется сказать: «Мам, это тусовка, прости». Хочется — и страшно, потому что уже соврала.

Держу взгляд. Руки за спиной — чтобы мама не увидела, как я сжимаю пальцы.

— Телефон заряжен?

— Полностью.

Пауза.

— Если что-то пойдёт не так — звони. В любое время.

Кивает. Отпускает.

Бабушка Нина молчит. Протирает яблоко. Поднимает глаза поверх очков.

— С подводкой на алгебру?

— Бабуль.

Усмехается — краешком губ, как умеет только она — и возвращается к яблокам.

Застёгиваю куртку. Выхожу. В подъезде останавливаюсь на секунду, прижимаюсь лбом к холодной стене. Меня подташнивает — от вранья, от подводки, от себя самой. Новикова-отличница, гордость школы, только что посмотрела маме в глаза и соврала. Какой стыд.

Даша ждёт у подъезда.

Идём пешком. Пересекаем пару улиц: аптека, «Пятёрочка», школа за углом — всё привычное. Потом пустырь. Потом — вдоль забора промзоны.

— Даш. Куда мы идём?

— Почти пришли.

Гаражный кооператив на Складской. Бетонные коробки, ржавые ворота, выбитая плитка. У одного из гаражей поднята створка — внутри свет, колонка, люди. Запах дыма и пива добирается за десять метров.

Останавливаюсь.

— Это тусовка Карины?

Даша тянет за рукав.

— Ну а что? Зато просторно. И соседей нет.

Внутри больше народу, чем я ожидала. Карина в центре, с пластиковым стаканом. Маша, Лера, Настя — свита при королеве. Жека, Стас — у стены, пиво. Лица из параллели — знакомые, но без имён.

И Руслан.

У дальней стены. Одна нога на ящике, стакан в руке. Вика — рядом, бедром к его бедру, пальцы на его плече. Собственница.

Он замечает меня. Стакан останавливается на полпути ко рту. Брови — вверх. Челюсть напрягается.

Взгляд проходит по мне — сверху вниз, как сканер на входе, — и в нём читается одно: ты не должна здесь быть. Глядя на меня, делает глоток, говорит что-то Жеке.

Он здесь свой. Я — нет.

Отвожу глаза. Иду за Дашей в противоположный угол. Подальше от стены, у которой стоит Руслан.

Даша находит Илью. Через пять минут они разговаривают, наклонившись друг к другу, и мир вокруг них перестаёт существовать. Я рада за неё. Правда рада. И абсолютно, стопроцентно лишняя.

Стою с пластиковым стаканом тёплой колы. Карина подплывает — сияет, изучает.

— Новикова! Ты здесь! Думала, ты только по библиотекам.

Улыбаюсь. Говорю что-то вежливое. Карина отплывает дальше. Делаю глоток колы и думаю: уйти. Прямо сейчас. Дойти до дома пешком, смыть подводку, лечь спать. Всё это было ошибкой.

— Нови-ко-ва. — Вадим. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, глаза блестят. Пьяный — видно по тому, как расставляет ноги шире, чтобы удержать равновесие. — Белов отпустил? Или он не знает?

— Привет, Вадим.

— Нет, серьёзно. Новикова на тусовке — это событие года. Надо отметить. — Достаёт пиво. — Будешь?

— Нет, спасибо.

— Да ладно тебе. Расслабься. — Наклоняется. Перегар, курево. Рука ложится мне на талию. Отшатываюсь — но между мной и стеной только бетон.

— Вадим, убери руку.

— Ты чего? — Улыбается, будто сделал комплимент. Пальцы сжимаются крепче. — Отличницы — они такие. Строгие-строгие, а потом…

— Убери руку, сказала.

Притягивает ближе. Свободной ладонью берёт меня за подбородок. Разворачивает к себе.

— Тихо, Новикова. Просто разговариваем.

Пытаюсь оттолкнуть — он тяжелее, чем кажется. Даша где-то за спинами. Музыка громче моего голоса.

— Даш!

Басы глотают крик.

Вадим усмехается — и вдруг его лицо меняется. Он смотрит мимо меня. Куда-то за моё плечо.

Пальцы на моей талии разжимаются сами.

Руслан обходит меня, встаёт между нами. Спиной ко мне, лицом к Вадиму. Близко — так близко, что Вадим отшатывается. Руслан перехватывает его запястье — то самое, которое только что держало меня — и сжимает.

Вадим дёргается. Руслан не отпускает.

Я вижу его со спины: плечи развёрнуты, каждая мышца под футболкой прорисована. Костяшки на запястье Вадима — белые.

Руслан наклоняется к его уху. Что-то говорит. Ловлю обрывки: «…руки…» и «…последний раз…» Вадим бледнеет. От скул вниз, будто кровь ушла от лица за секунду.

Руслан держит ещё мгновение. Потом разжимает. Вадим пятится, потирает запястье, натыкается на чьё-то плечо. Уходит.

Руслан стоит. Спина ко мне. Дышит. Я вижу, как ходят его мышцы под тканью — глубоко, рвано, будто он пробежал стометровку.

Потом поворачивается.

Глаза тёмные. И злость в них — на меня.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Я…

— Пошли.

Берёт за руку. Ведёт к выходу. Мимо Карины, мимо Стаса, мимо Жеки. Мимо Вики — она стоит у створки, стакан в руке, губы сжаты в линию.

— Рус!

Он не оборачивается.

Снаружи — ветер. Холод забирается под куртку, и я обхватываю себя руками. После гаражной духоты воздух кажется колючим.

Руслан шагает к забору. Отпускает мою руку. У забора — мопед. Он достаёт ключи.

— Садись.

— Куда?

— Домой. Тебе здесь нечего делать.

— Я не могу домой.

Оборачивается. Ключи в кулаке.

— Что значит «не могу»?

— Сказала маме, что иду к Даше делать алгебру. С ночёвкой. Если приду сейчас — в таком виде — она всё поймёт.

Руслан смотрит на меня. Проводит ладонью по лицу, будто стирает с него последние десять минут. Потом — тихо, себе под нос — что-то, в чём я разбираю только «Новикова» и «наказание».

Садится на мопед. Надевает шлем. Протягивает мне второй.

— Садись.

— Ты пил.

Бросает на меня взгляд — через плечо, из-под козырька шлема.

— Кола, Новикова. Я за рулём.

Кола. Он пил колу, пока все вокруг тянули пиво. Почему-то мне это нравится.

— Куда мы едем?

— Туда, где тебя никто не тронет.

Сажусь, неловко цепляясь за край его куртки.

Мопед резко дёргается с места, меня откидывает назад, и пальцы предательски соскальзывают. Руслан, не оборачиваясь, перехватывает мои руки. Кладёт их себе на талию и плотно накрывает своей ладонью.

Теперь я чувствую, как он дышит.

Щёки горят. Хорошо, что в лицо бьёт ветер. Хорошо, что он не видит моего лица.

Мопед набирает скорость. Фонари мелькают, затем начинают редеть. Город остаётся позади.

Я прижимаюсь щекой к его спине. Потому что так теплее. Только поэтому.

Дорога уходит куда-то за промзону.

Я понятия не имею, куда он меня везёт.

И даже не спрашиваю.

Глава 9

Мопед останавливается у одноэтажного здания с вывеской «Бильярд». Буква «д» мигает. За зашторенными окнами — жёлтый свет и чьи-то тени.

— Ты серьёзно?

Руслан снимает шлем. Забирает мой.

— Есть идея получше?

Идеи получше у меня нет. У меня вообще нет идей, кроме как стоять на парковке и жалеть обо всех решениях, принятых за последние несколько часов.

Он открывает дверь — и меня накрывает. Шум, смех, запах чего-то жареного. Два бильярдных стола под зелёным сукном. Телевизор под потолком — футбол, звук приглушён. Мужики за столиками: куртки, татуировки, пузатые кружки. Софиты на проводах, один моргает.

Руслан кивает кому-то у дальнего стола. Ему кивают в ответ. Он здесь — свой. А для меня — ещё одна территория, на которую я попала случайно.

За стойкой — женщина. Тёмные волосы, собранные кое-как. Тушь размазана под правым глазом. Худые руки, кольца на каждом пальце. Она поднимает голову — и я вижу глаза. Узнаю её сразу. Тётя Жанна. Мама Руслана.

Как же она изменилась после смерти мужа. Под стойкой — стакан, который она отодвигает чуть дальше, когда замечает меня. Будто я не должна была увидеть.

— Русик. — Голос хриплый. Взгляд скользит с него на меня. Задерживается. — Аня?

— Мам, привет.

— Аня. — Повторяет Жанна. — Новикова. Почему она с тобой?

— Так вышло.

— Так вышло. — Жанна усмехается. Усмешка — копия его, только с горечью. — Рус, ты вообще головой думаешь? Или каким местом?

— Мам.

— Ладно. — Тянется за чистым стаканом, наливает колу, ставит передо мной. — Садись. Раз уж пришла.

Сажусь у стойки. Кола тёплая. Стакан — в мелких трещинах. Тётя Жанна смотрит на меня — в упор, без злости. Как будто считывает. Потом качает головой и отворачивается к полке с бутылками.

— Если ты не понимаешь, сынок, — бросает через плечо, — не понимай. Но я вижу то, что вижу.

Руслан берёт два кия. Один протягивает мне.

— Идём. Покажу, как играть.

Хватаю кий обеими руками. Он тяжелее, чем выглядит. Руслан подводит меня к столу, расставляет шары треугольником. Объясняет коротко: белый бьёт по цветным, цветные падают в лузы.

— Бей.

Наклоняюсь. Пытаюсь вспомнить, как это делают в кино. Кий скользит, чиркает по сукну мимо белого.

— Новикова. Ну кто так играет.

— Я первый раз в жизни держу эту палку.

— Кий. Это называется «кий».

— Палка.

Фыркает. Берёт свой кий, делает удар — без усилия, шары разлетаются. Два падают в лузы сразу. Хочу сказать что-то язвительное, но вместо этого смотрю, как он наклоняется над столом — плечи, предплечья, складка между бровей — и забываю, что собиралась сказать.

— Давай ещё раз. Встань нормально.

Встаю. Наклоняюсь. Кий снова едет в сторону.

— Блин, Новикова. Иди сюда.

Подхожу. Он встаёт за моей спиной. Руки ложатся поверх моих. Поправляет хватку. Пальцы сдвигают мои — по одному, будто настраивает инструмент.

— Левую — мостом. Вот так. Кий в канавку. Правой — толкаешь. Плавно.

Дыхание у моего уха. Грудь — в сантиметре от спины. Бедро — у моего бедра. Я чувствую каждую точку, где мы почти соприкасаемся, и каждый миллиметр воздуха между нами.

— Дрожишь, Новикова.

— Холодно.

— Двадцать пять градусов. Не меньше.

— Может, у меня температура.

— Может.

Голос — тихий, у самого виска. Мне нужно сделать удар. А ещё — чтобы он отошёл. Хочу перестать чувствовать его тепло вдоль всей спины.

Бью. Белый катится, задевает красный, красный нехотя заваливается в лузу.

— Попала!

Выпрямляюсь, разворачиваюсь — и по инерции, на радости — хватаю его за плечи. Его руки оказываются у меня на талии. Секунду мы стоим так — близко, лицо к лицу. Пальцы сжимаются. Потом разжимаются.

Отступаю. Делаю вид, что изучаю стол.

— Какой следующий?

Руслан молчит. Поднимаю глаза. Он смотрит — и в этом взгляде что-то, от чего я забываю про шары, лузы и бильярд вообще.

— Синий, — говорит он наконец. — Синий у дальнего борта.

Играем. Два кона, три. Промахиваюсь, попадаю, ругаюсь шёпотом, когда шар уходит мимо. Руслан подначивает, я огрызаюсь, он усмехается. В какой-то момент забываю обо всём — про гаражи, Вадима, маму и алгебру, которой не было. Просто стою у зелёного стола с кием в руках и смеюсь, потому что Руслан Туманов только что промазал и делает вид, что так и задумано.

Тётя Жанна приносит ещё колы и бутерброды. Ставит молча. Уходит. На секунду ловлю её настороженный взгляд.

Посетители расходятся. Телевизор гаснет. Тётя Жанна гремит стаканами за стойкой. Мы сидим на подоконнике — кии прислонены к стене, пустые стаканы на полу.

— Ты другая, когда перестаёшь стараться, — говорит Руслан.

Молчу. Жду.

— В школе ты — Аня Новикова. Медаль, олимпиада, правильные ответы. Всё по линеечке. А сейчас — просто ты.

Пожимаю плечами и улыбаюсь.

— Но ты эту себя прячешь, — продолжает Руслан. — Выпускаешь, только когда никто из твоих не видит.

Хочу возразить. Но он знает меня с детства. Видел ту девочку, которая лазила через заборы и дралась с мальчишками, пока мама не решила, что дочери пора стать примерной.