
Полная версия:
Реестр
— Он сказал, что Фенн меня задержал по работе. Что это не нарушение.
— Ага. Конечно, — Маб фыркнула. — И что ещё он сказал?
Я не ответила. Смотрела в потолок.
«Меня никто никогда не держал за руку».
— Слушай меня, — соседка понизила голос до едва слышного шёпота. — Я не знаю, что у вас там. И знать не хочу. Но запомни одно. Надзиратель, который нарушает правило ради искупленца, — это Надзиратель, которого скоро не будет. Их меняют. Тихо. Однажды утром приходит новый, а про старого никто не спрашивает. Потому что спрашивать про того, кого нет, — бессмысленно.
— Куда их отправляют?
— В Скалу, — ответила Маб. — Говорят. Под Собор. Никто оттуда не возвращался, так что не знаю.
Я лежала неподвижно.
— Он тебе нравится, — проговорила соседка. Не вопрос.
— Нет.
— Нравится. У тебя голос другой, когда ты про него говоришь. Как у Лотти про этого её Тома с бумажными цветочками.
— Маб.
— Ладно, ладно, — соседка снова легла, отвернулась к стене. — Спи, Белоручка. Только помни: здесь всё, что тебе нравится, кто-нибудь обязательно отнимет. Это закон. Покрепче, чем Закон Наследования.
Я долго не могла уснуть.
* * *
Через два дня в Дом номер три приехал писец Палаты.
Молодой человек в чёрном сюртуке с серебряной вышивкой по вороту, в очках, с кожаной папкой под мышкой. Бледный, с прилизанными волосами и тонкими, будто нарисованными, усиками. Гость вышел из кареты во дворе, огляделся с брезгливой гримасой и прошёл прямо в часовню, к Сестре Агнессе.
Через полчаса меня вызвали.
Сестра Агнесса сидела за столом в маленькой комнате за алтарём. Писец — рядом, на стуле, закинув ногу на ногу. На столе между ними лежала Книга.
Моя. Номер 1147. Тёмно-красная, с золотым номером.
— Холлоуэй, — смотрительница смотрела на меня кукольными глазами. — Господин писец Палаты прибыл по поручению Лорда-Архивариуса.
— Вам вручили оригинал, — писец говорил, растягивая слова, глядя на меня поверх очков. — По ошибке. Книга рода Холлоуэй — старая. Её оригинал должен храниться в Скале, а вам полагалась копия. Палата требует вернуть оригинал.
Я посмотрела на Книгу. На руки писца, лежащие рядом — белые, холёные, с перстнем.
— Хорошо, — проговорила я.
— Но сначала, — продолжал писец, — нужно изготовить копию. Здесь. Для вас. Вы обязаны хранить Книгу при себе до конца срока, — писец позволил себе тонкую улыбку. — Я слышал, вы работаете в Скриптории.
Я поняла раньше, чем прозвучали слова.
— Холлоуэй, — Сестра Агнесса сложила руки на столе. — Ты перепишешь собственную Книгу. Своей рукой. Каждую страницу. Каждую запись. Каждое число. — Пауза. — Это поможет тебе осознать свою вину. Срок — три дня. Потом оригинал уедет с господином писцом в Палату.
Писец улыбался.
Я стояла и смотрела на Книгу 1147. На тёмно-красную кожу, потёртую по углам. Сестра Агнесса думала, что это наказание. Писец думал, что это унижение.
Ни один из них не знал, что три дня наедине с оригиналом — это ровно то, о чём я мечтала с того вечера в камере номер девять.
— Да, Сестра, — проговорила я тихо. И опустила голову. Покорно, как положено искупленцу.
Чтобы никто не увидел моего лица.
Глава шестая. Палимпсест
Книгу 1147 положили на мой пюпитр в Скриптории в семь утра. Писец Палаты лично принёс её из часовни, завёрнутую в чёрную ткань, и положил передо мной, как кладут на стол покойника.
— Три дня, — напомнил писец. Звали его, как выяснилось, мастер Тобиас Уилк, младший хранитель Скалы. — Я буду здесь. Каждый день. С семи до шести. Наблюдать.
Уилк придвинул табурет к соседнему пюпитру. Сел. Раскрыл на коленях кожаную папку. Достал оттуда яблоко и маленький ножик.
Фенн у первого окна поднял голову. Посмотрел на писца. На меня. Ничего не сказал. Снова склонился над своей работой.
Я развернула ткань.
Книга лежала передо мной — тёмно-красная, тяжёлая, с потёртыми углами. Золотой номер на корешке. Я открыла первую страницу. Родословная. Двенадцать поколений Холлоуэев, каллиграфия разных веков, разные чернила. Отцовское имя внизу. Год смерти, вписанный свежими чернилами.
Взяла перо. Обмакнула.
И начала переписывать.
* * *
Первый день я переписывала родословную.
Это было самым простым. Имена, даты, браки. Двенадцать поколений. Бертрам, выкупивший долг. Освальд, заседавший в Сенате. Генри, мой дед, которого я помнила смутно — высокого старика с белыми бакенбардами, который учил меня играть в шашки и всегда поддавался. И Эдмунд.
Над отцовским именем я сидела долго. Мастер Уилк дважды кашлянул. Я не обратила внимания. Выводила каждую букву медленно, аккуратно, как никогда в жизни ничего не писала. Эдмунд. Артур. Холлоуэй. Год рождения — 254.
Год смерти — 301.
Я написала. Перо дрогнуло на последней цифре — чуть-чуть, едва заметно. Единица вышла кривой. Я не стала исправлять.
Мастер Уилк ел яблоко и смотрел в окно.
* * *
Второй день — «Долги рода».
Три записи. Две старые, с печатями «искуплено». Я переписала их быстро. Третья — двенадцать лет, «найдено при сверке, 300 г. С.». Прапрапрапрадед Мэтью Холлоуэй, побег с каторги при королях.
Я перечитала запись в оригинале.
Почерк. Острый, наклонный, с длинными хвостами-крючками у «у» и «д».
Тот самый.
Я переписала. Ровно, аккуратно, моим почерком. Без единой ошибки. А в голове добавила к нитке сто шестьдесят четвёртую бусину. Книга 1147. Страница 2. Строка 9. Год 300. Почерк — «крючки».
Мастер Уилк чистил перочинным ножиком ногти.
* * *
Третий день — третья страница.
Приговор.
Я открыла её в семь утра и долго смотрела, не беря пера. «Приговор Высшего Трибунала Содружества. Закрытое заседание. 11-го числа месяца Жатвы 281 г. С.».
— Холлоуэй, — мастер Уилк поднял голову. — Время идёт.
— Я знаю, — ответила я, не поднимая глаз. — Я читаю. Перед тем как переписывать, надо прочесть. Чтобы не ошибиться.
— Вы уже читали.
— Это мой отец, мастер Уилк, — я подняла на него взгляд. — Приговор моему отцу. Я имею право прочесть его ещё раз. Перед тем как вы его заберёте навсегда.
Писец открыл рот. Закрыл. Поморщился.
— Пять минут, — бросил Уилк и отвернулся к окну.
Я читала.
Статья первая. Государственная измена. Триста лет. Исполнение отложено. Три подписи. Рэдклифф. Морроу. Холлоуэй. Печать. Пометка в углу: «Перевод на наследника — по смерти. Исп. в ночь Счёта. С. Б.».
Я провела пальцем по краю страницы. Бумага была плотной, гладкой, чуть желтоватой. Хорошая бумага. Старая. Сенатская — такую делали только в одной мастерской Кольца, с водяным знаком в виде раскрытой книги.
Я повернула страницу к свету. К окну. Водяной знак проступил сквозь бумагу — бледный, призрачный. Раскрытая книга.
И что-то ещё.
Я замерла.
Под строчками приговора, сквозь бумагу, на просвет, — другие строчки. Бледные, едва видимые, как тени. Не водяной знак. Чернила. Старые чернила, которые кто-то соскоблил. Очень аккуратно, очень тщательно — так, что на ощупь страница была гладкой. Но бумага помнила.
Палимпсест.
Я читала об этом. Ротвелл, каллиграф Сената, рассказывал. В древности, когда бумага была дорогой, писцы соскабливали старый текст с пергамента и писали поверх новый. Но старые чернила въедались в волокна, и если поднести лист к свету под определённым углом…
— Холлоуэй.
Я вздрогнула. Опустила страницу.
— Пять минут прошло, — мастер Уилк смотрел на меня. Подозрительно? Нет. Скучающе. — Переписывайте.
— Да, мастер.
Я взяла перо. Начала переписывать. Медленно. Буква за буквой.
«Приговор Высшего Трибунала Содружества…»
Сердце колотилось так, что дрожали руки. Я сжимала перо до боли в пальцах. Писала. А в голове крутилось одно: что там, под приговором? Что было на этой странице раньше? Кто соскоблил? Когда?
Мне нужен был свет. Яркий, под углом. И время. Хотя бы полчаса. Без мастера Уилка.
До шести вечера оставалось девять часов.
* * *
Мастер Уилк ушёл обедать в полдень. Взял папку, завернул Книгу 1147 в чёрную ткань, сунул под мышку и унёс с собой.
— Таков порядок, — объяснил писец. — Оригинал не оставляется без присмотра. Ни на минуту.
Я смотрела ему вслед и сжимала кулаки под пюпитром.
Фенн у первого окна отложил перо.
— Ты что-то нашла, — проговорил старик тихо. Как в первый день. Не вопрос.
— Нет.
— Белоручка, — Фенн снял очки. — У тебя на лице всё написано. Ещё крупнее, чем почерком. Этот хлыщ из Палаты не заметил, потому что он дурак. Но Агнесса заметит. Или Вэр. — Пауза. — Что там?
Я помедлила. Посмотрела на дверь. Пусто. Остальные переписчики ушли на обед.
— Палимпсест, — прошептала я. — Под приговором. Старые чернила. Соскобленные.
Фенн долго молчал. Протирал очки краем бороды.
— Ты уверена?
— На просвет видно. Строчки. Не могу прочесть. Нужен свет. Яркий. Под углом.
Старик надел очки. Посмотрел в окно. На серое мартовское небо над Гряды.
— Солнца сегодня не будет, — проговорил Фенн. — Тучи до вечера. — Пауза. — Но есть лампа.
— Какая лампа?
— Масляная, со стеклом. Для работы ночью, когда срочные заказы. В кладовке за Скрипторием, — старик посмотрел на меня поверх очков. — Если поставить её за лист, с другой стороны, — будет видно лучше, чем на солнце. Я так делал. Сорок лет назад. Когда ещё был любопытным.
— Но Уилк не оставит Книгу. Ни на минуту.
— Не оставит, — согласился Фенн. — Значит, Уилк должен уйти. С пустыми руками.
* * *
Мастер Уилк вернулся в половине первого. Положил Книгу на мой пюпитр. Развернул ткань. Сел на свой табурет. Достал из папки второе яблоко.
Я переписывала третью страницу. Медленно, медленно. Растягивая каждую букву.
В два часа дня Фенн встал из-за своего пюпитра.
Подошёл к мастеру Уилку. Медленно, шаркая. Остановился рядом. Посмотрел на писца сверху вниз сквозь толстые линзы.
— Господин писец, — голос старика был скрипучим, почтительным. — Прошу прощения. Сестра Агнесса велела передать: вас ожидают в часовне. Срочно. Курьер из Палаты.
— Курьер? — Уилк нахмурился. — Мне ничего не сообщали.
— Мне тоже, господин писец, — Фенн развёл руками. — Мне велели передать. Я передал.
Писец посмотрел на меня. На Книгу на пюпитре. Снова на Фенна.
— Я возьму Книгу с собой.
— Как скажете, господин писец, — старик кивнул. — Только курьер, говорят, привёз новые бумаги для этой самой Книги. Дополнительную выписку. Сестра Агнесса велела, чтобы Книга осталась здесь, для вклейки. Чтобы не носить туда-сюда.
Уилк колебался. Я видела, как писец колеблется: брови сдвинулись, тонкие усики дёрнулись. Посмотрел на Фенна — старого, сгорбленного, с трясущимися руками. На меня — склонённую над пюпитром, с пером в руке, покорную.
— Пять минут, — бросил писец, поднимаясь. — Я вернусь через пять минут. Если что-то пропадёт — сто лет пеней. Каждому. Понятно?
— Понятно, господин писец.
Уилк вышел. Его шаги застучали по лестнице.
— Пять минут, — прошептал Фенн. — Потом он вернётся. Злой. Курьера нет, — старик уже ковылял к двери кладовки. — Быстро, Белоручка. Быстро.
* * *
Лампа оказалась старой, медной, с закопчённым стеклом. Фенн зажёг её спичкой. Фитиль вспыхнул ярко, жёлто. Старик поставил лампу на пол у пюпитра, за Книгой.
Я подняла третью страницу. Повернула её к свету лампы. Под углом.
И увидела.
Строчки проступили сквозь бумагу. Бледные, коричневатые, призрачные — между строчками приговора и сквозь них. Другой почерк. Не каллиграфия. Обычный, деловой, с крупными буквами. Отцовский.
Я читала. Губы шевелились беззвучно.
«Протокол о защите свидетеля. Закрытое заседание Трибунала. 11-го числа месяца Жатвы 281 г. С.
Эдмунд Артур Холлоуэй, младший судья, дал показания по делу о подлоге в Реестре Содружества (дело № 4416). Показания подтверждены документами из Ведомости Потребностей Совета Промышленности за 278–281 гг.
Решение: Свидетелю гарантируется неприкосновенность личности и рода. Книга рода Холлоуэй закрыта для любых изменений без личного согласия свидетеля. Дело № 4416 передано Лорду-Архивариусу для расследования.
Подписи: Рэдклифф, Морроу, Холлоуэй (как свидетель)».
Дальше — неразборчиво. Соскоблено сильнее. Только одно слово, внизу, проступало чётче остальных. Подчёркнутое дважды.
«Скала».
Я опустила страницу.
Руки тряслись так, что бумага дребезжала.
Двадцать лет назад мой отец, младший судья, дал показания. О подлоге в Реестре. О какой-то Ведомости Потребностей. Трибунал признал его свидетелем. Гарантировал неприкосновенность — ему и роду. Закрыл Книгу Холлоуэев от изменений.
Дело передали Лорду-Архивариусу.
А потом кто-то соскоблил протокол. И написал поверх приговор. Тем же числом. С теми же подписями. Отцовская подпись — «как свидетель» — стала подписью «судьи». Рэдклифф и Морроу — настоящими, двадцатилетней давности. Их не нужно было подделывать. Только текст.
Двенадцать лет «найденных при сверке» в прошлом году — первая трещина в «закрытой» Книге.
«Исп. в ночь Счёта. С. Б.»
— Белоручка, — прошептал Фенн у меня за плечом. Старик тоже видел. Читал. Его лицо в свете лампы было белым, как борода. — Белоручка, это…
Шаги на лестнице.
Не Уилка — тот топал. Эти были бесшумными. Почти.
Фенн задул лампу. Я опустила страницу на пюпитр. Схватила перо.
Дверь открылась.
* * *
Кассиан Вэр стоял на пороге Скриптория.
Тёмно-серый мундир. Неподвижное лицо. Глаза — на лампу, которая ещё дымилась у моих ног. На Фенна, застывшего рядом. На меня. На Книгу.
Надзиратель вошёл. Закрыл за собой дверь.
Подошёл к пюпитру. Медленно. Остановился рядом.
Посмотрел на страницу.
Я не дышала. Фенн рядом тоже не дышал. Лампа у пола тихо потрескивала остывающим стеклом.
Кассиан протянул руку. Взял Книгу 1147. Поднял третью страницу. Повернул её к окну — к серому мартовскому свету.
Строчки на просвет были почти не видны. Бледнее, чем при лампе. Но если знать, куда смотреть…
Надзиратель знал.
Я видела, как его глаза двигаются по странице. Строчка за строчкой. Медленно. «Протокол о защите свидетеля». «Ведомость Потребностей». «Скала». Лицо не менялось. Ни одна мышца.
Потом Надзиратель опустил страницу.
— Уилк идёт, — проговорил Кассиан. Тихо, ровно. — Он на втором этаже. Ругается с Сестрой Агнессой. Курьера нет. Он знает, что его обманули. Через минуту будет здесь.
— Вэр, — прошептал Фенн. — Вэр, это я. Это я его выманил. Она не виновата. Белоручка ничего не…
— Тихо, Фенн.
Кассиан посмотрел на меня.
Тёмно-серые глаза. Почти чёрные. Совсем близко.
Я ждала. Сейчас Вэр позовёт Агнессу. Сейчас скажет: «Холлоуэй пыталась испортить оригинал». Сейчас — сто лет пеней. Или колодец. Как Пиккерт.
Надзиратель достал из-за голенища сапога нож.
Короткий, узкий, с костяной рукоятью. Я вздрогнула. Фенн охнул.
Кассиан провёл лезвием вдоль корешка Книги. Быстро, точно, одним движением. Там, где третья страница была вшита в переплёт. Нитки лопнули с тихим сухим треском. Страница отделилась.
Надзиратель сложил её вчетверо. Сунул за пазуху, под мундир.
Взял с моего пюпитра лист, на котором я начала копировать приговор. Мой почерк, моя копия, полстраницы. Аккуратно вложил его в Книгу, на место вырезанной страницы. Закрыл. Положил обратно на пюпитр.
Всё это — за десять секунд.
— Ты переписала приговор, — проговорил Кассиан мне. Ровно, без интонации, как диктуют. — Первую половину. Остальное — допишешь сейчас, по памяти. Твоя копия будет в Книге вместо оригинальной страницы. Уилк не заметит. Он не смотрел на страницы три дня. Он смотрел в окно.
— А оригинал? — прошептала я.
— Оригинала больше нет, — Надзиратель отступил от пюпитра. — В Книге 1147 всегда была копия третьей страницы. Ты ничего не находила. Фенн ничего не видел. Лампы не было.
Кассиан поднял лампу с пола. Одним движением сунул в карман мундира — горячую, с остывающим стеклом. Даже не поморщился.
Шаги на лестнице. Громкие, злые. Топот.
Кассиан пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Пиши, Холлоуэй, — бросил Надзиратель. — Быстро. Своим почерком. Без ошибок.
Надзиратель вышел.
Дверь открылась через три секунды. Мастер Уилк ворвался в Скрипторий — красный, взъерошенный, с перекошенными очками.
— Где? — рявкнул писец. — Где этот старый лжец?! Никакого курьера нет! Никакой выписки! Агнесса впервые слышит!
Фенн у первого окна поднял голову от своего пюпитра. Посмотрел на писца сквозь толстые линзы — растерянно, по-стариковски.
— Простите, господин писец, — прошамкал старик. — Мне сказали. Какой-то мальчишка во дворе. Сказал — передать. Я передал. Я старый, господин писец, я плохо слышу.
Уилк перевёл взгляд на меня.
Я сидела над пюпитром. Писала. Медленно, ровно, своим почерком. Вторую половину приговора. По памяти. «…Исполнение отложено на срок службы осуждённого по ходатайству Лорда-Архивариуса. Приговор засекречен».
Книга 1147 лежала рядом. Закрытая.
Писец подошёл. Открыл Книгу. Пролистал. Родословная. Долги рода. Третья страница — мой лист, моим почерком, полстраницы. Уилк посмотрел на него, нахмурился.
— Это что?
— Копия, мастер, — ответила я, не поднимая глаз. — Я закладываю копию в оригинал, чтобы сверять построчно. Так делают в Скриптории. Чтобы не ошибиться.
Писец смотрел на лист. На мой почерк. Потом — на меня.
— Странный способ, — пробормотал Уилк.
— Так учил мастер Ротвелл, — я не подняла головы. — Каллиграф Сената.
Ротвелла знали все. Писец поморщился. Закрыл Книгу.
— Заканчивайте, — бросил мастер Уилк. — Через час я забираю оригинал.
Писец сел на свой табурет. Достал из папки последнее яблоко.
И больше ни разу не открыл Книгу.
* * *
Вечером, в шесть, мастер Уилк уехал. Книга 1147 — оригинал, с моей копией третьей страницы вместо настоящей — лежала у него в папке, завёрнутая в чёрную ткань. Её отвезут в Скалу. Поставят на полку. Никто никогда не откроет.
А моя новая копия — свежая, пахнущая чернилами, переписанная моей рукой от первой страницы до последней, — лежала у меня на коленях.
Я сидела на своей койке в комнате номер двенадцать и держала её, не открывая.
В девять погасили свет.
В девять пятнадцать Сестра Агнесса прошла по коридору с обходом. Её шаги удалились.
В девять тридцать в дверь комнаты тихо постучали. Один раз.
Маб на соседней койке приподнялась на локте. Посмотрела на меня. Ничего не сказала. Снова легла.
Я встала. Подошла к двери. Открыла.
В коридоре было темно. Пусто. Никого.
На полу у порога лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Плотной, чуть желтоватой, сенатской, с водяным знаком в виде раскрытой книги.
Я подняла его.
Развернула. В темноте ничего не было видно. Но я знала, что это.
Третья страница Книги 1147. Приговор. И под ним — протокол.
Внизу, у самого края, кто-то приписал карандашом. Мелко, торопливо, незнакомым почерком. Острым, ровным, без единого завитка.
«Не в Палату. В Скалу. — К.»
Глава седьмая. Столб
Кассиан Вэр не смотрел на меня четыре дня.
Я видела его каждый день — во дворе, в столовой, в коридорах, у дверей Скриптория. Надзиратель стоял, заложив руки за спину, и смотрел поверх голов. На искупленцев. На стены. На небо. Куда угодно — только не на меня. Когда я проходила мимо, тёмно-серые глаза скользили по мне, как по пустому месту. Ни одного знака. Ни одного кивка.
Как будто ничего не было. Ни колодца. Ни лампы. Ни ножа, разрезающего нитки переплёта. Ни сложенного вчетверо листа у моей двери.
Лист я спрятала. В соломе матраса, в самом углу, под надорванным швом. Каждую ночь, когда гасили свет, просовывала руку в шов и трогала бумагу кончиками пальцев. Проверяла, на месте ли.
«Не в Палату. В Скалу. — К.»
Я не знала, что такое Скала. Знала только то, что говорили: хранилище под Собором Счёта. Подвалы. Подземелье. Туда уносили оригиналы старых Книг. Туда, по словам Маб, уводили Надзирателей, которые нарушали правила.
И туда двадцать лет назад отец написал слово, подчёркнутое дважды.
* * *
На пятый день высекли Лотти.
Это случилось утром, во время молитвы. Сестра Агнесса читала с кафедры «Наставления» — ровно, монотонно, высоким голосом. Мы стояли рядами на каменном полу часовни, опустив головы. Женщины слева, мужчины справа, Надзиратели вдоль стен.
Лотти стояла в третьем ряду передо мной. Маленькая, тоненькая, в сером балахоне, с выбивающимися из-под платка светлыми прядями.
Из рукава у неё выпал бумажный цветок.
Я видела, как это случилось. Лотти подняла руку, чтобы поправить платок, — и из широкого рукава выскользнуло что-то белое. Сложенное, хрупкое. Упало на каменный пол. Раскрылось.
Роза. Бумажная роза с пятью лепестками, сложенная из страницы старого молитвенника.
Сестра Агнесса замолчала.
Посреди фразы. На полуслове. Часовня замерла. Сто человек не дышали.
Смотрительница спустилась с кафедры. Медленно, неторопливо. Прошла между рядами. Остановилась перед Лотти. Посмотрела на цветок у её ног. Наклонилась. Подняла его двумя пальцами — как поднимают дохлую мышь.
— Чья работа? — спросила Сестра Агнесса.
Лотти молчала. Стояла, опустив голову, и тряслась. Я видела, как дрожат её плечи под балахоном.
— Чья работа, Фенн? — повторила смотрительница. Голос не изменился. Ни на тон.
— Моя, — прошептала Лотти.
— Ложь, — Сестра Агнесса покачала головой. — Ты не умеешь складывать бумагу. Твои руки годятся только для корыта. — Пауза. — Это работа мужской руки. Мужской корпус. Кто?
Лотти молчала.
На мужской стороне часовни кто-то шевельнулся. Высокий худой парень с рыжеватыми вихрами. Том Ривз. Я видела его однажды через щель в стене. Парень сделал шаг вперёд.
Лотти обернулась. Посмотрела на него. Быстро, одним взглядом. И парень остановился.
— Моя, — повторила Лотти громче. — Я сама. Научилась. Из молитвенника.
Сестра Агнесса смотрела на неё долго. Кукольными, пустыми глазами.
— Порча молитвенника — пени, пять лет, — проговорила смотрительница наконец. — Ложь Сестре — пени, три года. И столб. Десять ударов, — смотрительница повернулась к стене, где стояли Надзиратели. — Вэр. После молитвы.
Кассиан стоял у стены. Неподвижно. Руки за спиной.
— Да, Сестра, — ответил Надзиратель.
Голос был ровным. Пустым.
* * *
Столб стоял посреди двора, у колодца.
Я не замечала его раньше — думала, это коновязь. Толстое дубовое бревно, вкопанное в мостовую, высотой в человеческий рост. С железными кольцами наверху. Тёмное, отполированное руками, исцарапанное.
Нас выстроили вокруг. Всех. Сто двадцать искупленцев Дома номер три. Так положено: наказание — урок для всех.
Лотти привязали к столбу лицом. Руки — к кольцам, над головой. Сестра Агнесса сама разрезала ножницами её балахон на спине, сверху донизу. Лотти не плакала. Стояла, прижавшись лбом к тёмному дереву, и молчала. Спина у неё была тонкой, белой, с выступающими позвонками, как у ребёнка.
Фенн стоял в первом ряду. Старик опирался на руку Маб — сам бы не устоял. Лицо у него было серым. Губы шевелились. Беззвучно.

