
Полная версия:
Реестр

Вера Нокс
Реестр
Глава первая. День Счёта
В День Счёта в Вальморе звонят все колокола сразу.
Сорок два собора, сто шестнадцать приходских церквей, колокольня Сената и Большой колокол Собора Счёта на Холме — тот самый, который отливали триста лет назад из цепей первых искупленцев. Звон начинается ровно в шесть утра и длится до семи. Час, когда невозможно спать, невозможно говорить и почти невозможно думать. Город гудит, как огромная медная чаша, по которой ударили ладонью.
Я не спала и до звона.
Сидела на подоконнике своей спальни, завернувшись в одеяло, и смотрела, как над рекой поднимается туман. С третьего этажа особняка Холлоуэев была видна вся южная часть города: черепичные крыши Кольца, белые, как сахар, шпили соборов, мосты через Сэйл. И за рекой — Гряда. Тёмная, плоская, под шапкой фабричного дыма. Оттуда звон доносился глуше. Там колоколов не было. Только заводские гудки.
Мне исполнялось восемнадцать через три недели, но Церемония проходит раз в год, для всех, кому восемнадцать исполнится до следующей весны. Сегодня. В десять утра, в Соборе Счёта, мне вручат Книгу.
Книга Холлоуэев была чистой. Я знала это так же твёрдо, как своё имя. Двести лет назад прапрадед Бертрам выкупил последний долг рода — девять лет за драку в портовой таверне, совершённую каким-то дальним предком при королях, — и с тех пор в нашей семье никто не нарушал закон. Отец был Высшим судьёй Трибунала. Дед — тоже. Прадед заседал в Сенате. Чистая книга. Белые страницы. Печать Палаты на обложке, и больше ничего.
Так говорил отец. Так говорили все.
Я всё равно не спала.
* * *
В половине восьмого горничная Бет принесла завтрак и известие, что отец уехал.
— Ещё ночью, мисс, — Бет ставила поднос на столик у окна, не поднимая глаз. — В два часа. Велел заложить карету. Сказал, по делам Трибунала.
— В ночь перед Днём Счёта?
— Да, мисс.
— Он ничего не просил передать?
Горничная замялась. Пальцы, расправлявшие салфетку, на мгновение замерли.
— Просил, мисс, — Бет вынула из кармана передника сложенный листок. — Велел отдать вам. Только вам. Когда проснётесь.
Я взяла записку.
Отцовский почерк — мелкий, ровный, с длинными хвостами у «у» и «д». Почерк человека, который сорок лет подписывал приговоры. Две строчки.
«Рен. Что бы ни случилось сегодня — помни, что ты умеешь считать. Считай сама. Э. Х.»
Я перечитала трижды. Перевернула листок. На обороте — ничего.
— Что это значит? — спросила я.
Бет покачала головой.
— Не знаю, мисс. Его честь был… — горничная подбирала слово, — не в себе. Бледный очень. Дверь в кабинет запер на ключ, а ключ забрал с собой. Никогда так не делал.
Я сложила записку и спрятала в рукав. Почему-то не хотелось, чтобы её видела мать.
* * *
Мать спустилась к девяти, в тёмно-синем бархате и жемчугах, как будто собиралась не на Церемонию, а на приём в Сенат. Мэйв Холлоуэй, урождённая Ашфорд, всегда одевалась так, словно на неё смотрит весь город. Высокая, тонкая, с бледным неподвижным лицом и волосами цвета пепла, уложенными в сложный узел. Говорили, что в юности Мэйв была самой красивой девушкой Кольца. Говорили, что красота осталась, а тепло ушло — куда-то, когда-то, задолго до моего рождения.
— Ты бледна, — заметила мать, окинув меня взглядом от причёски до туфель. — Бет, румяна.
— Отец уехал, — проговорила я.
— Я знаю.
— Куда?
— По делам, — Мэйв Холлоуэй натягивала перчатки, палец за пальцем. — Твой отец — Высший судья, Рен. У него бывают дела, о которых не рассказывают дочерям за завтраком.
— В ночь перед моим Днём Счёта?
Мать подняла на меня глаза. Серые, светлые, холодные, как вода в фонтане зимой.
— Он будет в Соборе к десяти, — ответила Мэйв. — Он обещал. А твой отец не нарушает обещаний. Румяна, Бет.
Горничная подошла с коробочкой. Я позволила ей нарумянить мне щёки и смотрела на мать поверх головы Бет. Мэйв Холлоуэй стояла у окна, застёгивая последнюю пуговицу перчатки, и смотрела на Гряду. На тёмную, плоскую, задымлённую полосу за рекой.
У матери дрожали руки.
Совсем чуть-чуть. Я бы не заметила, если бы не перчатка: последняя перламутровая пуговица никак не попадала в петлю.
* * *
Селеста Марр ждала у кареты.
Подруга надела розовое — нежное, как лепесток, — платье с белым меховым воротником и шляпку, на которой качалось перо. Светлые кудри, ямочки на щеках, огромные голубые глаза. Самая весёлая девушка Кольца и моя лучшая подруга с тех пор, как в семь лет мы вместе спрятались под столом на скучном приёме у канцлера и съели целое блюдо засахаренных слив.
Книгу Селеста получила в прошлом году. Чистую, конечно. Марры выкупили последний долг ещё при прабабушке.
— Ты похожа на привидение, — объявила подруга, обнимая меня. — Красивое. Но привидение.
— Не спала.
— Никто не спит перед Счётом. Я в прошлом году всю ночь ела шоколад, — Селеста взяла меня под руку. — Слушай. Слушай меня. Это скучно. Это просто очень длинная и очень скучная церемония. Тебя назовут, ты выйдешь, Архивариус откроет Книгу, посмотрит, скажет «чисто», закроет, отдаст. Всё. Потом все идут в «Белую лилию» есть пирожные. Джулиан уже заказал столик.
— Джулиан?
— Джулиан Кроу, — подруга многозначительно подняла брови. — Сын канцлера. Тот самый, который на Зимнем балу три раза пригласил тебя на вальс и ни разу — меня. Ты что, забыла?
Я не забыла. Джулиан Кроу был высоким, тёмноволосым, с насмешливыми карими глазами и привычкой говорить комплименты так, будто сообщал важные государственные новости. Наследник канцлера писал мне записки. Короткие, остроумные, на плотной кремовой бумаге с гербом Кроу. Мать хранила их в шкатулке и называла «перспективой».
— Он будет в Соборе, — продолжала Селеста. — В первом ряду. Его отец ведёт Церемонию вместе с Архивариусом. Ну, не ведёт — присутствует. Но всё равно. Улыбнись ему, когда выйдешь. Тебе не трудно, а ему приятно.
Карета тронулась. Колёса застучали по брусчатке.
Я смотрела в окно. Мимо проплывали особняки Кольца: белые, с колоннами и коваными оградами, с садами, где уже распускались первые крокусы. Люди в нарядной одежде выходили из дверей, садились в кареты, шли пешком по направлению к Холму. Все — на Церемонию. Все — смотреть.
Записка отца лежала в рукаве. Я чувствовала её кожей.
«Помни, что ты умеешь считать».
* * *
Собор Счёта стоял на вершине Холма, над всем городом.
Огромный, серый, из гранита, с одной-единственной башней, на которой висел Большой колокол. Ни статуй, ни витражей, ни позолоты. Только камень. Над входом — надпись, выбитая буквами в человеческий рост: «ВСЁ ВЗВЕШЕНО. ВСЁ ЗАПИСАНО. ВСЁ ВОЗДАСТСЯ».
Внутри было холодно и гулко. Скамьи из тёмного дуба уходили рядами к алтарю. Только алтаря не было. На его месте стояла кафедра — высокая, каменная, а за ней, во всю стену, до самого свода, — полки. Тысячи полок. На них — Книги. Одинаковые, в тёмно-красных кожаных переплётах, с золотыми номерами на корешках. Реестр Вальмора. Каждый род, каждая семья, каждый долг за триста лет.
Я видела эту стену много раз. На Церемониях кузенов, друзей, на свадьбах, на присягах Сената. Но сегодня стена казалась выше. Тяжелее. Как будто нависала.
Нас — тех, кому восемнадцать, — посадили в первые ряды. Сто двадцать человек из Кольца и Среднего города. Остальные, из Гряды, проходили Церемонию в другой день, в другом месте, без публики. Нам об этом не говорили. Я узнала случайно, из отцовского разговора с секретарём: «Покаянный Счёт — в четверг, как обычно». Тогда я не придала значения.
Селеста села с родителями в седьмом ряду. Мать — в пятом, в ложе Холлоуэев, рядом с пустым креслом. Отцовским.
Отец не пришёл.
Я оглядывалась каждые две минуты. На двери, на проход, на ложу. Кресло пустовало. Мать сидела рядом с ним прямо, неподвижно, с лицом, как у мраморной статуи.
В первом ряду, через проход, сидел Джулиан Кроу. В тёмно-зелёном сюртуке, с белым шейным платком, с серебряной цепью наследника на груди. Поймав мой взгляд, наследник канцлера чуть склонил голову и улыбнулся. Насмешливо, тепло. Одними глазами.
Я улыбнулась в ответ. Как велела Селеста.
Ударил колокол.
* * *
Лорд-Архивариус Сеймур Блайт поднялся на кафедру в десять часов ровно.
Старик. Очень старый — лет семидесяти, может, больше. Высокий, сухой, в длинной чёрной мантии с серебряной вышивкой по вороту. Совершенно лысый, с гладким желтоватым черепом, похожим на слоновую кость. Лицо узкое, острое, с длинным носом. Глаза за круглыми очками — бледно-голубые, внимательные, добрые.
Блайт улыбался. Старый Архивариус улыбался всегда. Я помнила его с детства: гость приходил к нам на ужины, приносил мне засахаренный миндаль в серебряной бумажке и рассказывал истории о древних королях. Отец звал его «стариной Сеймуром». Они играли в шахматы по четвергам.
— Граждане Содружества, — голос Архивариуса был тихим, но в каменном зале его слышали все. — Сегодня, в День Счёта, мы исполняем закон, данный нам основателями триста лет назад. Закон Наследования. Ибо сказано: вина не умирает с виновным. Долг не исчезает со смертью должника. То, что не искуплено отцом, искупит сын. То, что не искуплено матерью, искупит дочь. Так род отвечает за род. Так кровь отвечает за кровь. Так Содружество остаётся чистым.
— Чистым, — эхом отозвался зал.
Я тоже отозвалась. Голос у меня был чужим.
Начали вызывать.
По одному, по алфавиту. Человек поднимался со скамьи, шёл к кафедре по длинному проходу. Писец Палаты снимал с полки Книгу рода, подавал Архивариусу. Блайт открывал, читал, называл число. Писец вписывал имя нового владельца на первую страницу. Человек получал Книгу в руки и возвращался на место.
— Абингтон, Генри. Ноль. Чист.
Аплодисменты.
— Арден, Кларисса. Ноль. Чиста.
Аплодисменты.
— Беллами, Томас. Четыре года.
Тишина. Короткая, неловкая. Томас Беллами — сын торговца тканями из Среднего города — побледнел, взял Книгу, пошёл обратно. Мать его на скамье закрыла лицо платком. Четыре года — немного. Их можно выкупить. Или отработать в лёгком Доме, на складе, на почте. Но — пятно. Навсегда.
— Брайтон, Эмили. Ноль. Чиста.
Аплодисменты.
Я считала. Привычка — с детства, отец научил. Считать шаги, ступени, удары колокола, людей в зале. «Числа не врут, Рен. Врут люди. Считай — и ты всегда будешь знать, где ложь». Сто двадцать человек. Сорок три вызвали. Тридцать девять — ноль. Четверо — с долгом. Самый большой — одиннадцать лет, у сына мясника из Среднего города.
Кресло отца в пятом ряду было пустым.
— Холлоуэй, Рен.
Я встала.
* * *
Проход между скамьями — сорок шагов. Каменный пол. Каблуки стучали гулко, как метроном. Я шла, глядя на кафедру. На старика в чёрном с серебром. На стену с красными корешками за его спиной.
Писец снял с полки Книгу.
Я узнала её издалека. Тёмно-красная кожа, потёртая на углах. Золотой номер на корешке: 1147. Холлоуэй. Я видела её однажды, в детстве, на Церемонии отца… нет, не отца — двоюродного брата, Гарольда. Тогда Архивариус открыл её и сказал «ноль», и все хлопали.
Писец подал Книгу Блайту.
Лорд-Архивариус взял её. Открыл.
И перестал улыбаться.
Я видела это. Я стояла в трёх шагах от кафедры и видела, как улыбка медленно сходит с его лица. Не сразу. Сначала замерли уголки губ. Потом опустились. Потом бледно-голубые глаза за очками поднялись от страницы — на меня.
В них была жалость.
Настоящая. Глубокая. Такая, с какой смотрят на смертельно больного.
— Холлоуэй, Рен, — произнёс Сеймур Блайт.
Голос дрогнул. Старик откашлялся.
— Наследие рода — двенадцать лет, — продолжал Архивариус. — По приговору Трибунала от одиннадцатого числа месяца Жатвы года двести восемьдесят первого, дополнительно — триста лет. По статье… — Блайт помедлил. Посмотрел в зал. Снова на страницу. — По статье первой Кодекса Содружества. Государственная измена.
Тишина.
Не та, что бывает перед аплодисментами. Мёртвая. Как в склепе.
— Итого — триста двенадцать лет, — договорил Лорд-Архивариус.
* * *
Я не поняла.
Это первое, что я помню, — что я не поняла. Слова дошли до ушей, но не до головы. Триста двенадцать. Число. Просто число. Как сорок шагов, как сто двадцать человек. Я стояла и смотрела на Блайта, ожидая, что старик сейчас засмеётся, или поправится, или скажет: «Простите, я перепутал книги».
Блайт не смеялся.
— Приговор, — проговорила я. Голос был очень тихим, но в каменном зале его услышали все. — Чей приговор?
Архивариус смотрел на меня поверх очков. Долго. С этой своей ужасной жалостью.
— Эдмунда Холлоуэя, — ответил Сеймур Блайт. — Вашего отца, дитя моё. Приговор вынесен закрытым заседанием Трибунала двадцать лет назад и засекречен по просьбе осуждённого. Исполнение отложено на срок его службы, — старик помолчал. — Неотбытый срок по закону переходит на наследника в момент смерти осуждённого.
— Смерти?
— Мне очень жаль, Рен, — голос Блайта стал совсем тихим. — Твой отец скончался сегодня ночью. В три часа. В своём кабинете в Трибунале. Сердце.
В пятом ряду кто-то вскрикнул. Коротко, задушенно.
Мать.
Я не обернулась. Я смотрела на Архивариуса. На Книгу в его руках. На страницу, которую мне не было видно.
«Что бы ни случилось сегодня — помни, что ты умеешь считать».
Отец уехал в два. Умер в три. Записку написал раньше. Значит, знал. Значит, ждал.
Триста лет.
— Возьмите Книгу, Рен Холлоуэй, — Блайт протянул её мне через край кафедры. Тяжёлую, красную, с золотым номером. — Так велит закон.
Я взяла.
Кожа была тёплой от его рук.
* * *
Дальше я помню плохо. Обрывками, как сон.
Как я иду обратно по проходу, сорок шагов, с Книгой в руках, и все смотрят. Как на скамьях отодвигаются, когда я прохожу. Как Селеста в седьмом ряду встаёт, белая, с открытым ртом, и мать удерживает её за руку.
Как Джулиан Кроу смотрит на меня из первого ряда. Не отводит глаз. Лицо у наследника канцлера — серьёзное, сосредоточенное, без тени улыбки. Как будто Джулиан что-то считает.
Как моя мать в ложе Холлоуэев сидит, выпрямившись, рядом с пустым креслом, и не смотрит на меня. Смотрит прямо перед собой. На стену с Книгами.
Как я дохожу до своего места и не сажусь, потому что ко мне уже идут двое в серых мундирах Палаты. Стражи. С дубинками на поясе.
— Рен Холлоуэй? — старший сверился с листком. — Именем Палаты Реестра. Вы обязаны явиться в Дом Покаяния для начала искупления. Немедленно.
— Сейчас? — я не узнала свой голос. — Церемония ещё не…
— Закон об Искуплении, статья восьмая, — страж говорил равнодушно, как будто зачитывал расписание. — Искупленец, чей долг превышает сто лет, препровождается немедленно. Без права на сборы. Без права на прощание.
Чья-то рука взяла меня за локоть. Жёсткая, сильная. Повела к боковому выходу.
Я обернулась. Последний раз.
Зал смотрел на меня. Сто двадцать человек на передних скамьях, тысяча — на задних. Знать в шелках и бархате, купцы в сукне. Все.
И Лорд-Архивариус Сеймур Блайт на кафедре. С раскрытой книгой следующего рода в руках. Старик снова улыбался.
— Хьюз, Маргарет, — произнёс Блайт. — Ноль. Чиста.
Аплодисменты.
Дверь закрылась у меня за спиной.
В рукаве лежала записка отца. Я сжала её сквозь ткань так, что ногти впились в ладонь.
Отец уехал в два. Умер в три. Приговор — двадцать лет назад, «засекречен по просьбе осуждённого».
Отец сорок лет учил меня, что числа не врут.
Но здесь что-то не сходилось.
Глава вторая. Камера номер девять
Меня заперли в подвале Собора.
Узкий коридор под главным залом, каменные ступени вниз, факелы в железных кольцах. Двери — дубовые, окованные полосами, с маленькими зарешёченными окошками на уровне глаз. На каждой — номер, выбитый в металле. Стражи остановились у девятой. Старший отпер замок тяжёлым ключом.
— До утра, — бросил страж. — На рассвете паром.
— Какой паром?
Страж не ответил. Втолкнул меня внутрь, не грубо, но и не бережно, как вталкивают мешок с мукой. Дверь закрылась. Ключ повернулся.
Камера оказалась маленькой: три шага в длину, два — в ширину. Каменная скамья вдоль стены. Охапка соломы в углу. Ведро. Под потолком — щель окна, в которую была видна полоска неба и кусок водосточного желоба. Пахло сыростью, плесенью и чем-то старым, кислым, въевшимся в камень за сотни лет. Страхом, наверное. Если у страха есть запах.
Я стояла посреди камеры с Книгой в руках. Тёмно-красная кожа, золотой номер 1147. Её не отобрали. По закону искупленец обязан хранить Книгу при себе до конца срока. «Чтобы помнил, сколько осталось».
Я села на скамью. Положила Книгу на колени.
Открыла.
Первая страница — родословная. Мелким каллиграфическим почерком, разными чернилами, разными руками. Холлоуэи. Двенадцать поколений. Имена, даты рождения и смерти, браки. Бертрам Холлоуэй, выкупивший последний долг. Мой прадед Освальд. Дед Генри. Отец.
Эдмунд Артур Холлоуэй. Год рождения 254. Год смерти…
Год смерти уже вписан. Свежими чернилами, ещё блестящими. 301.
Сегодня утром. Пока я сидела на подоконнике и смотрела на туман, кто-то уже взял перо и вписал год смерти моего отца в Книгу.
Я перевернула страницу.
Вторая — «Долги рода». Три записи. Две — старые, выцветшие, с пометкой «искуплено» и печатью. Третья — новая. Двенадцать лет. Причина — неразборчиво. Чей-то прапрапрадед, сбежавший с каторги при королях. «Не искуплено. Найдено при сверке. Внесено 300 г. С.». Прошлый год. Подпись — «С. Б.».
Двенадцать лет, найденные при сверке. В прошлом году.
Я перевернула ещё страницу.
Третья.
«Приговор Высшего Трибунала Содружества. Закрытое заседание. 11-го числа месяца Жатвы 281 г. С. Обвиняемый — Эдмунд Артур Холлоуэй, судья Трибунала. Статья первая. Государственная измена. Срок — триста лет искупления. Исполнение отложено на срок службы осуждённого по ходатайству Лорда-Архивариуса. Приговор засекречен».
Подписи. Три судьи. Я знала их всех — они бывали у нас дома. Старый Рэдклифф, умерший пять лет назад. Судья Морроу, умерший позапрошлой зимой. И третья…
Третья подпись была отцовской.
Эдмунд Холлоуэй. Его почерк. Его длинный хвост у «д».
Отец подписал собственный приговор.
Я смотрела на страницу и не понимала. Судья не может судить сам себя. Это первое правило Трибунала — его знает любой школьник. «Никто не судья в собственном деле». Отец повторял мне это сотни раз. Если подпись — его, значит, это не приговор. Значит…
Я поднесла Книгу к щели окна. В сером свете чернила казались почти чёрными.
Под подписями — печать Палаты. Красный сургуч, оттиск песочных часов и весов. И ещё одна пометка. Совсем маленькая, в нижнем углу, другими чернилами. Не каллиграфия — быстрый, острый, наклонный почерк.
«Перевод на наследника — по смерти. Исп. в ночь Счёта. С. Б.»
Исполнить в ночь Счёта.
Не «по смерти». Не «когда наступит». В конкретную ночь. В ночь перед моей Церемонией.
Кто-то знал заранее, когда умрёт отец.
* * *
Я сидела так долго, что полоска неба в окне из серой стала тёмно-синей.
Не плакала. Странно, но слёзы не шли. Внутри было пусто, холодно и очень ясно. Как в зимнее утро, когда воздух такой прозрачный, что видно каждую черепицу на дальних крышах.
Отец уехал в два. Умер в три. Записку написал раньше: «Считай сама».
Приговор двадцатилетней давности, подписанный им самим. Пометка «исполнить в ночь Счёта». Двенадцать лет, «найденные при сверке» в прошлом году. Подпись — «С. Б.».
Сеймур Блайт. Старина Сеймур. Шахматы по четвергам. Засахаренный миндаль в серебряной бумажке.
Жалость в бледно-голубых глазах.
Я вспомнила, как Архивариус перестал улыбаться, открыв Книгу. Я решила тогда, что старик удивился. Что не знал.
Но если пометка — его, Блайт знал. Знал задолго до того, как открыл. Улыбка исчезла не от удивления.
От чего тогда?
* * *
Ключ в замке повернулся около девяти вечера.
Я вскочила, прижав Книгу к груди. Дверь открылась. На пороге стоял страж с фонарём — тот самый, старший. За ним — женщина в тёмном плаще с капюшоном.
— Пять минут, — буркнул страж и отступил в коридор.
Женщина откинула капюшон.
Мать.
Мэйв Холлоуэй вошла в камеру и остановилась у порога. Прямая, бледная, в том же тёмно-синем бархате, что утром. Жемчуга на шее не было. Перчаток — тоже. Руки, сцепленные перед собой, были красными, как будто их долго тёрли.
— Мама, — выдохнула я.
Я шагнула к матери. Та отступила. На полшага. Совсем чуть-чуть. Но я увидела.
И остановилась.
— Я пришла сказать тебе две вещи, — проговорила мать. Голос был ровным, тихим, бесцветным, как будто Мэйв читала вслух чужое письмо. — Первое. Твоего отца похоронят послезавтра. В фамильном склепе Ашфордов, не Холлоуэев. Склеп Холлоуэев опечатан Палатой до выяснения обстоятельств.
— Каких обстоятельств?
— Второе, — Мэйв не ответила. — Сегодня вечером я подала в Сенат прошение о выходе из рода Холлоуэй. По закону жена осуждённого изменника может вернуться в род отца, если отречётся от мужа и потомства. Прошение удовлетворено. — Пауза. — Я больше не Холлоуэй, Рен. Я Ашфорд. Как до замужества.
Я смотрела на неё.
На лицо, которое знала восемнадцать лет. Высокие скулы, светлые глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Мать, которая учила меня держать вилку, вышивать гладью, делать реверанс. Которая ни разу не обняла меня без причины. Которая хранила в шкатулке записки Джулиана Кроу и называла их «перспективой».
— Ты отрекаешься от меня, — проговорила я. Не вопрос.
— Я отрекаюсь от рода, — поправила мать. — Это не одно и то же.
— Для меня — одно.
Мэйв Ашфорд долго молчала. Смотрела на Книгу в моих руках. На тёмно-красную кожу, золотой номер.
— Ты видела третью страницу? — спросила мать вдруг.
Я замерла.
— Видела.
— Подписи?
— Видела.
Что-то мелькнуло в светлых глазах. На долю секунды. Как рыба, которая всплыла к поверхности и тут же ушла в глубину.
— Тогда ты понимаешь, — проговорила Мэйв тихо, — почему я должна была это сделать.
— Нет, — я покачала головой. — Не понимаю. Объясни.
Мать не объяснила. Повернулась к двери. Подняла капюшон.
— Мама!
Мэйв остановилась на пороге. Не обернулась.
— Отец оставил мне записку, — проговорила я ей в спину. — Утром. Бет передала. «Помни, что ты умеешь считать». Ты знаешь, что это значит?
Плечи под тёмным плащом вздрогнули. Один раз.
— Это значит, что твой отец был глупцом, — ответила мать. Голос у неё сорвался — впервые, едва заметно. — Он тоже умел считать. И посмотри, куда это его привело.
Дверь закрылась.
Я стояла посреди камеры, прижимая к груди Книгу, и слушала, как в коридоре затихают её шаги.
* * *
Второй посетитель пришёл через час.
Я уже не вскакивала. Сидела на скамье, прислонившись спиной к холодной стене. Ключ повернулся. Дверь открылась.
Джулиан Кроу вошёл, пригнув голову под низкой притолокой.
Гость был всё в том же тёмно-зелёном сюртуке, с серебряной цепью на груди. Только шейный платок развязан, и тёмные волосы растрёпаны, как будто наследник канцлера долго ерошил их пальцами. В руке — корзинка, накрытая салфеткой.

