Читать книгу Реестр (Вера Нокс) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Реестр
Реестр
Оценить:

4

Полная версия:

Реестр

Я никогда не стирала. Ни разу в жизни. Даже носовой платок.

В полдень ударил колокол на часовне. Женщины разогнулись все разом. Пошли к дверям. Обед — четверть часа.

Я не могла разжать пальцы. Они свело на краю корыта. Маб подошла, взяла мои руки в свои — шершавые, жёсткие — и разогнула мне пальцы по одному. Молча. Быстро.

— Прикосновения запрещены, — прошептала я.

— Ага, — согласилась соседка. — Пусть пени выпишут. Мне уже всё равно, четыреста восемьдесят или четыреста восемьдесят один.

* * *

На третий день в прачечную пришёл Надзиратель Вэр.

Я увидела его не сразу. В пару всё плыло: люди, котлы, бельё. Только услышала, как вокруг меня затихло. Женщины, которые и так работали молча, теперь работали молча иначе — быстрее, ниже наклоняя головы. Как трава под ветром.

Кассиан стоял у котла номер семь, заложив руки за спину. Тёмно-серый мундир, застёгнутый до горла. Неподвижное лицо. Смотрел на нас.

На меня.

Я тёрла. Опустила голову, как все. Тёрла скатерть с гербом Кроу — дуб и ворон, — и считала. Сорок движений вверх-вниз на один квадрат ткани. Восемьдесят квадратов на скатерть. Три тысячи двести движений.

Шаги за спиной. Бесшумные. Я не услышала — почувствовала. Как сквозняк по голой шее.

— Холлоуэй, — голос Надзирателя был тихим, ровным. — Руки.

Я замерла.

— Покажи руки.

Я вынула руки из корыта. Повернулась. Подняла.

Кассиан смотрел на них. На красную, распухшую, лопнувшую кожу. На кровь, сочащуюся из трещин на костяшках. На обруч, под которым ещё не зажил ожог.

Лицо у него не изменилось. Ничего не дрогнуло. Только тёмно-серые глаза задержались на моих ладонях на секунду дольше, чем нужно.

— Ты умеешь писать, — проговорил Надзиратель. Не вопрос.

— Да.

— Хорошо?

— Хорошо, — я помедлила. — Меня учил каллиграф Сената. Восемь лет. Отец хотел…

Я замолчала. Не важно, чего хотел отец.

— Скрипторию нужен переписчик, — Вэр отступил на шаг. — Старый Пиккерт стопнулся на прошлой неделе. Его место свободно. Сестра Агнесса согласна.

— Почему я?

— Потому что ты умеешь писать, — повторил Надзиратель. — А здесь девять из десяти не умеют читать.

Вэр развернулся и пошёл к выходу.

Я стояла у корыта с поднятыми руками. Мыльная вода стекала по запястьям, капала на пол.

— Иди, дура, — прошипела Маб у меня за спиной. — Иди, пока он не передумал.

* * *

Скрипторий располагался на четвёртом этаже восточного корпуса, под самой крышей.

Длинная комната с двумя рядами высоких окон — единственных в Доме без решёток. Свет падал сверху, косыми столбами, и в нём плавала пыль. Вдоль окон — пюпитры. Двадцать наклонных деревянных столов для письма, исцарапанных, заляпанных чернилами. На каждом — чернильница, пучок перьев, нож для очинки, песочница. У каждого — табурет.

И Книги.

Красные. Сотни. Тысячи. Стопками на полу, на полках вдоль стен, на подоконниках, на столах. Потрёпанные, засаленные, с оторванными корешками и выпадающими листами. Книги Гряды.

За пюпитрами сидели люди. Человек пятнадцать. Мужчины и женщины, старые и не очень. Все склонились над бумагой. Скрипели перья. Пахло чернилами, бумажной пылью и чем-то кислым — дешёвым клеем.

У первого окна, за самым большим пюпитром, сидел старик.

Совсем старый, белый как лунь, с длинной всклокоченной бородой, в очках с толстыми линзами, перевязанных бечёвкой. Худой, сгорбленный, весь какой-то высохший, как ветка. На левой руке — два обруча. Один — тусклый, почти чёрный от времени. Второй — поновее.

Старик поднял голову, когда мы с Надзирателем вошли.

— Вэр, — проговорил старик. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Что ты мне привёл?

— Переписчицу, Фенн, — ответил Кассиан. — Вместо Пиккерта.

— Белоручку, — старик прищурился на меня сквозь толстые линзы. — Из Кольца. Я слышал. Вся Гряда слышала. — Пауза. — Писать умеешь, Белоручка?

— Да.

— Покажи.

Фенн кивнул на свободный пюпитр рядом со своим. Я подошла. Села на табурет. Взяла перо.

Пальцы не слушались. Распухшие, с лопнувшей кожей, они не гнулись. Перо выскальзывало. Я стиснула зубы. Сжала сильнее. Обмакнула в чернильницу.

— Что писать?

— Что хочешь, — старик пожал плечами.

Я подумала.

И написала. Медленно, аккуратно, тем почерком, которому меня учил старый Ротвелл, каллиграф Сената. С наклоном вправо, с ровными петлями, с длинными, тонкими, как волос, хвостами у прописных.

«Числа не врут. Врут люди».

Фенн наклонился. Долго смотрел на строчку сквозь толстые линзы. Потом поднял голову. Посмотрел на меня. На Кассиана.

— Годится, — заключил старик. — Садись к окну, Белоручка. Будешь переписывать сорок вторую полку. Вэр, иди. Ты мне свет загораживаешь.

Надзиратель постоял ещё секунду. Посмотрел на мою строчку. На меня.

Ушёл.

* * *

Работа была простой. Так объяснил Фенн в первый же час, раскладывая передо мной Книги, перья, стопку чистых листов.

Каждая Книга Гряды существовала в двух экземплярах. Оригинал хранился в Соборе Счёта, на полках за кафедрой, или в Скале — хранилище под Собором, если род был старым. Копия — у искупленца, при себе, до конца срока. Копии ветшали. Рвались, мокли, горели, терялись. Тогда Палата присылала в Скрипторий заверенный оригинальный лист — или выписку из Реестра, — и переписчики делали новую копию. Вручную, страница за страницей, буква за буквой. Потом копию сверяли. Ставили печать. Отправляли владельцу.

— Механических прессов у Палаты нет? — спросила я.

— Есть, — Фенн хмыкнул в бороду. — Но Палата не доверяет прессам. Пресс можно подделать. А руку — сложнее. Каждая Книга Реестра пишется рукой. Так было триста лет. Так будет всегда.

— А если переписчик ошибётся?

— Тогда пени, — старик подвинул ко мне чернильницу. — Год за каждую ошибку. Не ошибайся.

Я не ошибалась.

Работала медленно, сосредоточенно, как на экзамене у Ротвелла. Пальцы болели, но перо держали. Буквы ложились на бумагу ровно. Я переписывала имена, даты, приговоры. Кражи. Драки. Долги. Побеги. Бродяжничество. Пьянство. Неповиновение. Года, годы, годы. По пять, по десять, по двадцать. Пени, пени, пени.

Род Хэтчер, Канатная улица. Долг — двести одиннадцать лет. Род Гриммс, Литейный переулок. Триста сорок. Род Пайк, Шахтёрская слобода. Сто девяносто.

К вечеру я переписала шесть Книг. Голова гудела. Глаза резало. Перед глазами плыли строчки, цифры, имена.

И что-то не давало покоя.

Я не сразу поняла что. Сидела, глядя на последнюю страницу последней Книги, и чувствовала: что-то не так. Как фальшивая нота в знакомой мелодии. Как лишний шаг на лестнице, которую проходила тысячу раз.

Отец научил меня считать.

Я вернулась к первой Книге. Род Хэтчер. Нашла запись. Прапрапрадед Джозайя Хэтчер, кража овцы, двадцать лет, год 94 по Содружеству. Ниже — дата рождения Джозайи: год 97.

Джозайя украл овцу за три года до собственного рождения.

Я перечитала. Ещё раз. Может, ошибка переписчика? Опечатка? Перевернула страницу — оригинальная выписка Палаты, с печатью, была вложена между листами. Сверила. Нет. В оригинале то же самое. Кража — 94. Рождение — 97.

Я пошла дальше.

Род Гриммс. Прадед Оливер Гриммс, бродяжничество, пятнадцать лет, год 203. Место приговора — Трибунал Вальмора. Но на соседней странице, в разделе «Перемещения рода», было записано: Гриммсы переехали в Вальмор из провинции Холмс в году 211. Через восемь лет после приговора.

Оливера Гриммса осудили в городе, где он не жил.

Род Пайк. Прапрадед Сэмюэл Пайк. Пьянство, десять лет. Год 156. Почерк записи…

Я замерла.

Почерк записи был мне знаком.

Не почерк самого Сэмюэла Пайка, конечно, — запись делал писец Палаты. Но я его уже видела. Сегодня. Трижды. В Книге Хэтчеров, в записи о краже овцы. В Книге Гриммсов, в записи о бродяжничестве. Острые, наклонные, узкие буквы. Длинные хвосты, загнутые вверх, как крючки. Одинаковые петли у «в» и «д».

Один и тот же почерк. В записях, сделанных — если верить датам — в годах 94, 156 и 203. С разницей в сто десять лет.

Один писец не мог прожить сто десять лет.

Я сидела над тремя раскрытыми Книгами и чувствовала, как по спине ползёт холод.

* * *

— Ты что-то нашла, — проговорил Фенн.

Я вздрогнула. Скрипторий опустел — все ушли на ужин, колокол ударил минут пять назад, а я не услышала. Только старик остался за своим пюпитром у первого окна. Сидел, сложив высохшие руки на столе, и смотрел на меня поверх очков.

— Нет, — ответила я быстро. — Ничего.

— Нашла, — Фенн не спорил. Просто констатировал. — У тебя лицо стало, как у моей покойной жены, когда она находила в капусте червяка, — старик кивнул на Книги передо мной. — Покажи.

Я помедлила. Посмотрела на дверь. Пусто.

Показала. Хэтчеров — овцу, украденную до рождения. Гриммсов — приговор в городе, где они не жили. Пайков — почерк.

Фенн долго смотрел на страницы сквозь толстые линзы. Водил по строчкам высохшим пальцем с жёлтым ногтем. Губы у него шевелились, беззвучно.

Потом поднял голову. И я увидела в его глазах — выцветших, слезящихся, старых — не удивление.

Страх.

— Закрой, — проговорил Фенн тихо.

— Но это же…

— Закрой Книги, Белоручка.

Я закрыла. Одну за другой.

Старик снял очки. Протёр их краем бороды. Надел обратно. Руки у него дрожали.

— Мне семьдесят лет, — проговорил Фенн. — Пятьдесят два из них я в этом Доме. Сорок — в этом Скриптории. Я переписал, может, десять тысяч Книг. Может, больше. — Пауза. — Я видел то, что ты видишь, девочка. Не в первый день. На пятый год. На десятый. Я видел овец, украденных до рождения. Людей, осуждённых в чужих городах. Один почерк на трёх веках. Я видел.

— И что?

— И ничего, — Фенн посмотрел на свои руки. На два обруча на левом запястье. — Я переписывал дальше. Каждый день. Сорок лет. Ровно, аккуратно, без ошибок. Потому что знал: тот, кто начнёт считать вслух, — стопнется. Не от старости. Не от лихорадки. Просто однажды утром не проснётся. Или упадёт с лестницы. Или его найдут в Сэйле.

— Кто-нибудь начинал?

— Пиккерт, — ответил старик. — Тот, чьё место ты заняла. Он тоже нашёл. В прошлом месяце. Написал письмо в Палату. Честь по чести, с выписками, с номерами Книг, — Фенн помолчал. — Через неделю его нашли в колодце во дворе.

— Сестра Агнесса сказала…

— Сестра Агнесса сказала, что Пиккерт стопнулся, — старик кивнул. — Это правда. Стопнулся. В колодце.

Я сидела неподвижно. Смотрела на закрытые Книги перед собой. На красную кожу, на золотые номера.

— Зачем? — прошептала я. — Зачем Палате дописывать людям преступления? Зачем красть овец за мёртвых?

Фенн долго молчал. Смотрел в окно. На крыши Гряды, на дым фабричных труб, на тёмную ленту Сэйла и на белые особняки Кольца за рекой. На серый силуэт Собора Счёта на Холме.

— Знаешь, сколько я должен? — спросил старик наконец.

— Нет.

— Когда я пришёл сюда, в восемнадцать, — сто девяносто лет. Пятьдесят два года отработал. Каждый день. Без выходных. Без болезней. — Фенн поднял левую руку. Показал новый обруч. Цифры на нём были выбиты чётко, ярко. 301. — Сейчас — триста один. Пени. Проценты. Новые записи «найденные при сверке». Каждый год Палата находит в Книге Феннов что-нибудь новое. Прапрадеда-конокрада. Прабабку-воровку, — старик опустил руку. — Пятьдесят два года, девочка. Я отработал пятьдесят два года, а должен на сто одиннадцать больше, чем пришёл.

Я смотрела на цифры на обруче.

— Это невозможно, — проговорила я.

— Это Реестр, — ответил Фенн. — Здесь всё возможно.

Фенн поднялся. Медленно, тяжело, держась за пюпитр. Снял с крючка у окна свою старую серую куртку. Надел.

— У меня есть внучка, — проговорил старик, не глядя на меня. — Лотти. Девятнадцать лет. Работает в прачечной, у котлов. Ты её видела, наверное. Маленькая, светленькая, с родинкой на щеке. Когда я стопнусь, она получит мою Книгу. Триста один год. Плюс свои — двадцать от матери. — Фенн помолчал. — Я не хочу, чтобы она начала считать, Белоручка. Пусть живёт. Сколько получится.

Старик пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Не считай вслух, — велел Фенн. — Если уж не можешь не считать — считай про себя. И никому не показывай. Ни мне, ни Тиндер. — Пауза. — Ни Вэру.

— Почему ни Вэру?

Старик посмотрел на меня долгим взглядом.

— Потому что Надзиратели — глаза Палаты, — ответил Фенн. — А Вэр — лучший из них. Он видит всё. Даже то, что ты прячешь в рукаве.

Дверь закрылась.

Я сидела одна в пустом Скриптории. Солнце садилось. Косые столбы света из высоких окон становились рыжими, потом красными. Пыль в них плавала медленно, как золотые рыбки в аквариуме.

Я сунула руку в рукав балахона.

Записка отца лежала там. Сложенная вчетверо. Я пронесла её через камеру, через паром, через стрижку и обруч. Никто не отобрал.

«Помни, что ты умеешь считать. Считай сама».

Отец знал. Отец нашёл то же, что нашла я. То же, что нашёл Пиккерт.

Отец не написал письмо в Палату.

Отец написал мне.

Глава пятая. Лотти

Две недели я переписывала чужие Книги и считала про себя.

Как велел Фенн. Ровно, аккуратно, без ошибок. Утром — молитва в часовне, где Сестра Агнесса читала с кафедры «Наставления искупленцу» высоким голосом без интонации. Потом — Скрипторий. Пюпитр у окна. Перо, чернила, песочница. Книга за Книгой. Род Тэтчер, род Хоббс, род Гарви. Кражи, драки, долги. Пени.

И везде — то же самое.

Не в каждой Книге. В одной из четырёх, может быть. В одной из трёх. Даты, которые не сходились. Приговоры в городах, где род не жил. Преступления, совершённые мёртвыми. И почерк. Тот самый, острый, наклонный, с длинными хвостами-крючками. Я научилась узнавать его с первой буквы. Почерк появлялся в записях всех веков — от первого года Содружества до прошлой осени. Никогда в записях, где долг был искуплен. Всегда — там, где долг рос.

Я начала вести список.

Не на бумаге. Бумагу могли найти. В голове. Отец научил меня запоминать числа рядами — «как ноты на нотном стане, Рен». Номер Книги. Страница. Строка. Год. Расхождение. Я складывала их в памяти, как бусины на нитку. Через две недели нитка стала длиной в сто шестьдесят три бусины.

Сто шестьдесят три записи. В двухстах восьмидесяти Книгах.

Больше половины долгов Гряды, которые прошли через мои руки, были подделкой.

* * *

Лотти я нашла сама.

Фенн сказал: маленькая, светленькая, с родинкой на щеке, у котлов в прачечной. Я высматривала её каждый день в столовой, во дворе, в очереди к колодцу. Нашла на шестой.

Девушка сидела на краю лавки в углу столовой, отдельно от всех, и ела жидкую кашу, низко наклонившись над миской. Тоненькая, почти прозрачная, с пушистыми светлыми волосами, остриженными, как у всех, и выбивающимися из-под платка. На левой щеке — тёмная родинка, круглая, как капля чернил. Руки — такие же красные, распухшие, с лопнувшей кожей, как были у меня в первые дни.

На левом запястье — обруч. Цифры: 20.

Двадцать. Всего двадцать. Совсем немного, по меркам Гряды. Только это пока. «Когда я стопнусь, она получит мою Книгу».

Я села рядом. С краю, на расстоянии.

— Ты Лотти? — спросила я тихо.

Девушка вздрогнула. Подняла голову. Глаза у неё оказались огромными, светло-карими, как у оленёнка. Испуганными.

— Да, — шёпотом.

— Я Рен. Работаю с твоим дедом. В Скриптории.

Испуг в глазах сменился любопытством. Потом — чем-то тёплым.

— Белоручка, — Лотти улыбнулась. Робко, одними уголками губ. — Дедушка про тебя рассказывал. Говорит, у тебя почерк, как у ангела. И что ты упрямая, как ослица. Это он так хвалит.

Я засмеялась. Тихо, чтобы не услышала Сестра Агнесса за столом у двери.

— Он тебе передал вот это, — я сунула под край её миски свёрток. Кусок сыра, завёрнутый в бумагу. Фенн отдавал мне свой каждый вечер — «мне всё равно не прожевать, зубов нет» — и просил передать внучке.

Лотти посмотрела на свёрток. На меня.

— Он всегда так, — прошептала девушка. — Сам не ест. Мне отдаёт. Ему семьдесят. Он похудел за зиму на два пуда. — Пауза. — Он боится, что стопнется. Не за себя. За меня. Из-за Книги.

— Я знаю.

— Триста один год, — Лотти смотрела на свою миску. — Я посчитала. Если работать без выходных, я отработаю двадцать своих к сорока. А потом — дедушкины. Если доживу. — Девушка подняла на меня глаза. — Ты считать умеешь, Белоручка. Скажи — это сколько?

Я молчала.

Лотти кивнула, будто я ответила.

— Вот и я так думаю, — проговорила девушка. И снова наклонилась над кашей.

* * *

Через неделю мы уже сидели рядом каждый ужин.

Лотти оказалась болтливой — когда переставала бояться. Рассказывала про прачечную, про котлы, про Сестру Агнессу, которая однажды выписала ей три года пеней за то, что Лотти чихнула во время молитвы. Про маму — та стопнулась два года назад от чахотки, и Лотти получила её двадцать лет. Отца Лотти не помнила. Про Маб, которую побаивалась, «потому что Маб однажды укусила Надзирателя». Про мальчика из мужского корпуса, Тома Ривза, который на прошлой неделе передал ей через щель в стене бумажный цветок.

— Прикосновения запрещены, — говорила Лотти, краснея. — Но бумажные цветы — не прикосновения. Правда ведь?

— Правда.

— Вот и я так думаю.

Однажды внучка Фенна спросила про Кольцо.

— Там правда есть фонтаны? — Лотти смотрела на меня через стол огромными оленьими глазами. — С водой? Прямо на улицах? И её можно пить?

— Можно.

— И никто не платит?

— Никто.

Девушка долго молчала.

— А у тебя было платье? — спросила Лотти наконец. — Такое, знаешь. Красивое. Бальное. Как на картинках.

Я вспомнила. Тёмно-синий шёлк, который я надевала на Зимний бал. Джулиан Кроу пригласил меня на три вальса. Селеста дулась весь вечер, а потом съела все пирожные с моей тарелки.

— Было, — ответила я. — Много.

— Ты его скучаешь?

— Нет, — я сама удивилась своему ответу. — Нет, не скучаю.

Лотти не поверила. Я видела по глазам. Но кивнула.

— А я бы скучала, — проговорила девушка тихо. — Я бы каждый день скучала.

* * *

В середине третьей недели я нарушила комендантский час.

Не нарочно. Фенн задержал меня в Скриптории до темноты — нужно было сверить срочную копию для Палаты, двадцать страниц. Когда я закончила и спустилась во двор, колокол на часовне уже отбил девять. Ворота корпусов были заперты. Фонари горели через один.

Я стояла посреди тёмного двора, у колодца, и не знала, что делать. Постучать в дверь женского корпуса? Разбудить Сестру Агнессу? Это пени. Год, может, два. Остаться во дворе до утра? Тоже пени. И холодно.

— Холлоуэй.

Я вздрогнула. Обернулась.

Кассиан Вэр стоял в тени у стены часовни. Я не видела его. Не слышала. Как будто Надзиратель вырос из темноты.

— Скрипторий, — выдохнула я. — Фенн задержал. Срочная копия. Я…

— Знаю, — Надзиратель вышел из тени. В свете фонаря его лицо было резким, бледным, неподвижным. — Я видел свет в окне.

— Ты следил за мной?

— Я слежу за всеми, — Вэр подошёл к колодцу. Встал по другую сторону железного ворота. — Это моя работа.

— Ты выпишешь мне пени?

Кассиан долго смотрел на меня через колодец. Тёмные глаза ничего не выражали.

— Нет, — ответил Надзиратель наконец.

— Почему?

— Потому что тебя задержал Фенн. По работе. Это не нарушение.

— Сестра Агнесса так не скажет.

— Сестра Агнесса спит, — Вэр положил руку на ворот колодца. Длинные пальцы, сухие, с короткими ногтями. — А дверь женского корпуса открывается моим ключом. Я тебя проведу. Через пять минут.

— Почему через пять?

Надзиратель не ответил. Смотрел на воду в колодце. Чёрную, неподвижную, далеко внизу.

— Пиккерта нашли здесь, — проговорил Кассиан тихо. Не мне — колодцу. — В прошлом месяце. Утром. Я его вытаскивал.

Я замерла.

— Фенн рассказал, — прошептала я.

— Фенн много рассказывает, — Вэр не поднял глаз. — Для человека, который боится.

— Он не боится. Он осторожен.

— Это одно и то же, Холлоуэй.

Ветер шевелил верёвку на вороте. Где-то за стеной лаяла собака. Пахло угольным дымом и сыростью.

— Ты знаешь, почему Пиккерт упал в колодец? — спросила я.

Кассиан поднял голову. Посмотрел на меня. Долго, внимательно.

— Знаю, — ответил Надзиратель.

— И что?

— И ничего. Я — глаза Палаты, — Вэр отпустил ворот. — Глаза видят. Глаза не говорят.

Вэр обошёл колодец. Остановился рядом со мной. Близко. Ближе, чем позволял закон. Я чувствовала тепло его тела сквозь грубую ткань балахона.

— Ты переписываешь сорок вторую полку, — проговорил Кассиан тихо. — Я видел, как ты смотришь на страницы. Как останавливаешься. Как шевелишь губами. Ты считаешь.

Я не ответила.

— Пиккерт тоже считал, — продолжал Надзиратель. — Шевелил губами. Останавливался. А потом сел и написал письмо. — Пауза. — Не пиши писем, Холлоуэй.

— Я не пишу.

— Знаю. Пока.

Кассиан смотрел мне в глаза. Сверху вниз — выше меня на голову. В свете фонаря я видела его лицо совсем близко: тёмные брови, прямой нос, тонкий шрам у подбородка, которого раньше не замечала. Губы. Сжатые, неподвижные.

— Почему тебе не всё равно? — спросила я. — Ты сам сказал — глаза не говорят. Тогда зачем ты говоришь мне?

Кассиан молчал.

Долго. Очень долго. Ветер шевелил его тёмные волосы.

— Потому что ты держала меня за руку, — ответил Надзиратель наконец. Тихо, почти шёпотом. — Когда я надевал обруч. Ты схватила меня за рукав. Сама. Не заметила, наверное. Держала всё время, пока железо остывало.

Я не помнила. Совсем. Помнила только боль. Белую, ослепительную.

— Меня никто никогда не держал за руку, — проговорил Кассиан. — Восемь лет. С тех пор как вытащили из-под завала. — Пауза. — Это глупо. Я знаю.

Надзиратель отступил на шаг. Потом ещё на один. Лицо снова стало неподвижным.

— Пять минут прошли, — сообщил Надзиратель обычным голосом. — Сестра Агнесса обходит корпус в девять пятнадцать. Сейчас — девять двадцать. Идём.

Я пошла за ним.

У двери женского корпуса Кассиан достал ключ. Повернул в замке. Бесшумно. Открыл.

— Холлоуэй, — проговорил Вэр, когда я уже шагнула через порог.

Я обернулась.

— Если всё-таки решишь написать письмо, — Надзиратель стоял в темноте, его лица почти не было видно, — не пиши в Палату.

— А куда?

Дверь закрылась.

* * *

Маб не спала.

Я поняла это, когда легла: соседняя койка скрипнула, и в жёлтом прямоугольнике света от фонаря блеснули глаза.

— Вэр, — прошептала Маб. Не вопрос.

— Откуда ты…

— Слышала, как ключ в замке повернулся. У него одного такой ключ — бесшумный. Остальные гремят, как кастрюли, — соседка приподнялась на локте. — Он тебя провёл? Через ночь? Без пеней?

— Да.

Маб долго молчала. Потом тихо, коротко присвистнула.

— Белоручка, — протянула соседка. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?

— Опоздала на отбой.

— Ты заставила Кассиана Вэра нарушить правило, — Маб села на койке, обхватив колени. — Я его знаю десять лет. Он за восемь лет службы ни одного правила не нарушил. Ни одного. Он даже на мать свою покойную в поминальный день не ходит молиться, потому что поминальный день для Надзирателей не положен. А тут — ты. Три недели. И он тебе дверь открывает.

bannerbanner