
Полная версия:
Реестр
— Хлеб, сыр, яблоки и бутылка вина, — объявил Джулиан, ставя корзинку на скамью рядом со мной. — Вино хорошее. Отцовское. Двадцать лет выдержки. Я подумал, если уж напиваться в тюремной камере, то хотя бы качественно.
Я смотрела на него снизу вверх.
— Зачем ты пришёл?
— Затем, что ты здесь, — Джулиан сел на скамью, через корзинку от меня. Вытянул длинные ноги. Сапоги у него были начищены до зеркального блеска. — И затем, что я, кажется, единственный человек в Кольце, который не боится, что от тебя можно заразиться изменой.
— Селеста не боится.
— Селесту заперли дома, — наследник канцлера пожал плечами. — Её отец велел. Она швырнула в него вазой. Мне рассказала горничная Марров, она в меня немного влюблена, — Джулиан помолчал. — Селеста передаёт, что любит тебя и что вытащит. Она так и сказала: «Вытащу». Не знаю как. Но я бы на её месте не сомневался. Она страшная, когда злится.
Я невольно улыбнулась. Первый раз за весь день.
Джулиан заметил. Карие глаза потеплели.
— Вот, — проговорил наследник. — Так лучше.
Кроу-младший достал из корзинки бутылку, вытащил пробку — ловко, одним движением ножа. Налил вино в серебряный дорожный стаканчик. Протянул мне.
Я взяла. Не стала пить. Держала в руках, грея ладони о металл.
— Рен, — Джулиан повернулся ко мне. Улыбка ушла. Лицо стало серьёзным, сосредоточенным, таким, каким было в Соборе. — Я пришёл не только с вином. Я пришёл с предложением.
— Каким?
— Мой отец может выкупить твой долг.
Я замерла.
— Триста двенадцать лет, — продолжал наследник канцлера ровно, деловито, как будто обсуждал цену лошади. — Это огромная сумма. Даже для нас. Но Кроу могут. Если продать загородное поместье и часть отцовских рудников в Гряде — хватит. Палата примет выкуп. Ты будешь чиста. Получишь новую Книгу. С белыми страницами.
— Почему?
— Что — почему?
— Почему твой отец это сделает? — я смотрела Джулиану в глаза. — Продаст поместье. Рудники. Ради дочери изменника. Ради меня.
Наследник канцлера долго молчал.
— Не ради тебя, — признался Джулиан наконец. Честно, без улыбки. — Ради меня. Я его попросил. — Пауза. — Я хочу на тебе жениться, Рен. Ты это знаешь. Я хотел с Зимнего бала. Отец не возражал, пока ты была Холлоуэй с чистой книгой. Теперь он возражает. Но если выкупить долг… Если ты станешь чистой… Тогда он согласится. С одним условием.
— Каким?
Джулиан полез во внутренний карман сюртука. Достал сложенный лист бумаги. Плотной, кремовой, с гербом Кроу в углу. Развернул. Протянул мне.
Я прочла.
«Я, Рен Холлоуэй, дочь Эдмунда Холлоуэя, добровольно и без принуждения отказываюсь от всех прав на личные бумаги, записи, дневники, письма и иные документы покойного отца, где бы они ни находились, и передаю их в полное и безраздельное распоряжение Палаты Реестра. Обязуюсь не искать, не читать, не хранить и не распространять никаких записей, сделанных моим отцом. Подпись. Дата».
Внизу — пустая строчка для подписи. И рядом — уже стоящая печать. Красный сургуч. Песочные часы и весы.
Печать Палаты Реестра.
Я подняла глаза на Джулиана.
— Твой отец — канцлер, — проговорила я медленно. — Не Архивариус. Откуда на этой бумаге печать Палаты?
Наследник Кроу не отвёл глаз. Но что-то изменилось в его лице. Едва заметно. Как будто под тонкой кожей на скулах напряглись мышцы.
— Это формальность, — ответил Джулиан. — Выкуп долга оформляется через Палату. Все бумаги — тоже.
— Какие бумаги отца им нужны?
— Не знаю, Рен. Правда, — наследник развёл руками. — Мне сказали — стандартная процедура. При выкупе долга изменника все его документы изымаются. Чтобы не было… — Джулиан поискал слово. — Последствий.
«Помни, что ты умеешь считать».
Утром отец уехал в два часа ночи. Запер кабинет на ключ. Ключ забрал с собой.
Вечером ко мне в камеру приходит сын канцлера с вином и бумагой. С печатью Палаты. Мне предлагают триста двенадцать лет — в обмен на отцовские бумаги.
Триста двенадцать лет. Цена. Значит, бумаги стоят больше.
Я сложила лист. Аккуратно, по прежним сгибам. Протянула обратно.
— Нет, — проговорила я.
Джулиан не взял бумагу.
— Рен…
— Нет, Джулиан.
— Ты понимаешь, что отказываешься? — голос наследника стал тише, жёстче. — Ты понимаешь, что такое триста лет? Ты не доживёшь. Никто не доживает. Ты будешь работать в Доме Покаяния до конца жизни. Стирать чужое бельё. Копать уголь. Мыть полы. Ты состаришься там. Умрёшь там. А потом, если у тебя будут дети, — они продолжат. Двести восемьдесят лет. Твои внуки. Правнуки. — Джулиан наклонился ко мне. — И всё это — за бумаги, которых ты даже не видела.
— Именно поэтому, — ответила я.
— Что?
— Именно поэтому я не подпишу, — я положила лист ему на колено. — Я их не видела. А кто-то готов заплатить триста двенадцать лет, чтобы я их не увидела никогда, — я посмотрела Джулиану в глаза. — Это и есть их цена. Отец научил меня считать.
Наследник канцлера долго смотрел на меня. Потом медленно взял бумагу. Сложил. Убрал во внутренний карман.
Встал.
— Ты пожалеешь, — проговорил Джулиан. Без угрозы. Почти грустно. — Через неделю. Через месяц. Через год. Ты пожалеешь, Рен. И тогда… — наследник помолчал. — Тогда предложение ещё будет в силе. Я не отзову его. Просто знай.
— Почему?
Кроу-младший уже стоял у двери. Обернулся.
— Потому что ты мне нравишься, — ответил наследник просто. — По-настоящему. Даже сейчас. Даже больше, чем утром, — короткая усмешка тронула его губы. — Особенно сейчас.
Джулиан постучал в дверь. Страж открыл.
Джулиан ушёл. Корзинку оставил.
Я сидела на скамье, держа в руках серебряный стаканчик с двадцатилетним вином. Потом выпила. Залпом, до дна, как пьют лекарство. Вино обожгло горло и ударило в голову тёплой мягкой волной.
Отец не изменял Содружеству. Я не знала этого — но знала.
Эдмунд Холлоуэй что-то нашёл. Или написал. Или узнал.
И это что-то стоило дороже, чем триста двенадцать лет моей жизни.
* * *
Паром отходил на рассвете от Покаянной пристани.
Плоская деревянная баржа с низкими бортами, на которой стояли люди. Человек сорок. Мужчины, женщины, двое стариков, несколько подростков на вид лет восемнадцати-девятнадцати. Все в серых балахонах — мне выдали такой же в камере, грубый, из мешковины, пахнущий хлоркой. У всех в руках — Книги. Красные, как моя. Только потрёпанные, засаленные, с оторванными углами.
Сегодняшний улов, догадалась я. Те, кто получил долг на Счёте. Из Среднего города, из Гряды. И я — единственная из Кольца.
На меня смотрели. Молча. Не так, как смотрела знать в Соборе, — с ужасом, с отвращением. Иначе. С любопытством. С насмешкой. С чем-то похожим на злорадство.
— Гляди-ка, — проговорила девушка рядом со мной. Невысокая, коренастая, с короткими чёрными волосами и шрамом на подбородке. — Белоручка. Из Кольца. Ты что, тоже?
— Тоже, — ответила я.
— Сколько?
Я помедлила.
— Триста двенадцать.
Девушка присвистнула.
— Ого, — протянула незнакомка. — Неплохо для первого раза. У меня четыреста восемьдесят. От прабабки. Она украла корову, а корова была графская.
— Четыреста восемьдесят лет за корову?
— Двадцать — за корову, — девушка пожала плечами. — Остальное — пени. Набегает, знаешь. За триста лет, — незнакомка протянула мне руку. Ладонь была шершавой, в мозолях. — Маб. Маб Тиндер. Дом номер три.
— Рен.
— Знаю, — Маб усмехнулась. — Вся Гряда знает. С утра. Дочка Высшего судьи — в Покаяние. Тут такого лет сто не было. — Она прищурилась на меня. — Тебя сожрут, Белоручка. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Не понимаешь, — Маб покачала головой. — Но поймёшь. Держись меня. Первую неделю. Потом сама.
Паром отвалил от пристани. Медленно, тяжело, на канате, который тянули лошади на том берегу.
Я стояла у борта и смотрела назад. На Кольцо. На белые особняки на холме, на шпили соборов, на серую громаду Собора Счёта над всем городом. Колокол на его башне молчал.
Где-то там, в одном из белых домов, лежал отец. В склепе Ашфордов. Не Холлоуэев.
Где-то там мать вышивала гладью и больше не носила мою фамилию.
Где-то там старый Сеймур Блайт пил утренний чай и, может быть, вспоминал, как перестал улыбаться.
Я отвернулась.
Впереди, за туманом над Сэйлом, вставала Гряда. Тёмная. Плоская. Дымная. Трубы фабрик. Копры шахт. Длинные серые корпуса Домов Покаяния.
Триста двенадцать лет.
Я сжала Книгу.
И начала считать.
Глава третья. Дом Покаяния
Дом Покаяния номер три когда-то был суконной фабрикой.
Это было видно сразу: длинный, четырёхэтажный, из закопчённого красного кирпича, с рядами одинаковых узких окон и огромной трубой над крышей. Над воротами ещё читалась выцветшая надпись «Сукно Ривза и сыновей», а под ней, свежей белой краской, поверх: «ТРУДОМ ИСКУПИШЬ». Вокруг — высокая стена с битым стеклом поверху. Ворота — железные, на цепи.
Нас вели от пристани пешком. Сорок человек в серых балахонах, с Книгами в руках, по узким улицам Гряды, под конвоем шести стражей. Улицы были мощёными, но мостовая давно провалилась, и в ямах стояла чёрная вода. Дома — низкие, кирпичные, вплотную друг к другу. Окна заклеены бумагой. На верёвках между домами сушилось бельё — серое, как небо.
Люди выходили посмотреть. Стояли в дверях, на крыльцах, в окнах. Женщины в платках, мужчины в рабочих фартуках, дети. Смотрели молча. На каждом левом запястье — железный обруч. Тусклый, потемневший, с выбитыми цифрами. У кого-то — два обруча. У старика на углу — три, один над другим, до самого локтя.
— Это что? — шёпотом спросила я у Маб. — Три обруча?
— Три Книги, — ответила соседка, не поворачивая головы. — Своя, отцовская и братнина. Брат стопнулся в шахте, отец — от лихорадки. Обоих долги — ему. Видишь цифру на верхнем?
Я присмотрелась. На верхнем обруче старика было выбито: 611.
— Шестьсот одиннадцать, — прошептала я.
— Это всего лишь Колин Бёрч, — Маб сплюнула в сторону. — Он ещё неплохо держится.
* * *
Ворота открылись с лязгом цепи.
Двор был мощёный, чистый, пустой. Посредине — колодец с железным воротом. По периметру — двери в корпуса, над каждой — табличка: «Прачечная», «Кухня», «Мастерские», «Лазарет», «Скрипторий». В дальнем конце — часовня из того же красного кирпича, с маленькой колоколенкой.
На крыльце часовни ждала женщина.
Высокая, худая, в длинном чёрном платье с белым воротником. Седые волосы — гладко зачёсаны, убраны под чёрный чепец. Лицо — узкое, бледное, без единой морщины, как будто высеченное из воска. На груди — серебряная цепь с медальоном: песочные часы и весы.
— Сестра Агнесса, — шепнула Маб. — Смотрительница. Не смотри ей в глаза.
Я посмотрела. Не удержалась.
Глаза у Сестры Агнессы были чёрными, маленькими и совершенно пустыми. Как у куклы.
— Искупленцы, — голос смотрительницы был высоким, ровным, без интонации. — Вы прибыли в Дом Покаяния номер три. Здесь вы будете искупать долги своих родов трудом, молитвой и послушанием. Один год работы — один год искупления. Каждый день, который вы проведёте здесь, приближает вас и ваших потомков к чистоте. Помните: вы не наказаны. Вы — очищаетесь. Это милость Содружества.
— Милость, — повторили сорок голосов. Нестройно, тихо.
— Правила Дома, — Сестра Агнесса раскрыла маленькую чёрную книжку. — Подъём — в пять. Молитва — в половине шестого. Работа — с шести до шести. Обед — в полдень, четверть часа. Ужин — в семь. Вечерняя молитва — в восемь. Отбой — в девять. Разговоры во время работы запрещены. Прикосновения между искупленцами запрещены. Выход за стену — запрещён. Неповиновение, лень, ложь, воровство — пени. От года до десяти. Побег — пени пятьдесят лет. Сопротивление Надзирателю — пени сто лет.
Сто лет. За сопротивление.
Я посмотрела на людей рядом. Никто не удивился.
— Сейчас вас острижут, — продолжала смотрительница, — и наденут обручи. После — распределение. Холлоуэй.
Я вздрогнула.
— Выйдите вперёд.
Маб тронула меня локтем. Совсем чуть-чуть. Я вышла.
Сестра Агнесса спустилась с крыльца. Подошла ко мне. Остановилась в шаге. От неё пахло воском и хозяйственным мылом.
— Дочь Высшего судьи, — смотрительница разглядывала меня кукольными глазами, сверху вниз. — Из Кольца. Триста двенадцать. Приговор за измену, — узкие губы чуть дрогнули. — У нас никогда не было никого из Кольца. Тебе будет трудно.
— Я понимаю.
— Не понимаешь, — Сестра Агнесса покачала головой. — Но ты научишься. Здесь все учатся. Надзиратель Вэр!
* * *
Я не слышала шагов.
Только что за спиной смотрительницы никого не было — и вот стоял человек. Высокий. Широкоплечий. В тёмно-сером мундире Надзирателя, наглухо застёгнутом до горла, без знаков различия, без цепи, без медальона. Тёмные волосы — короткие, чуть вьющиеся. Лицо — резкое, худое, с прямым носом и упрямым подбородком. Молодое. Лет двадцать, не больше.
И глаза. Тёмно-серые, почти чёрные, неподвижные. Смотрели на меня так, как смотрят на камень у дороги. Без любопытства. Без злости. Без ничего.
На левом запястье Надзирателя, там, где у всех в Гряде железный обруч, — ничего. Голая кожа. Только узкий белый шрам поперёк.
— Это Холлоуэй, — проговорила Сестра Агнесса. — Особая. Наблюдай.
— Да, Сестра, — голос у Надзирателя был низким, ровным, чуть хрипловатым.
— Острижёшь сам. Обруч наденешь сам. Распределишь в прачечную. Через неделю доложишь.
— Да, Сестра.
Смотрительница кивнула и ушла в часовню. Дверь закрылась.
Надзиратель Вэр смотрел на меня. Я — на него. Двор молчал. Сорок человек за моей спиной не дышали.
— Иди за мной, — велел Надзиратель.
И пошёл. Не оглядываясь.
* * *
Стригли в маленькой комнате за кухней. Каменный пол, табурет, ведро с водой, ножницы на крюке. В углу — горн, в котором тлели угли. На полке — ряд железных обручей. Разных размеров. Потемневших, с пятнами ржавчины.
— Садись, — Надзиратель кивнул на табурет.
Я села.
Волосы у меня были длинными. До пояса. Рыжевато-каштановыми, тяжёлыми, вьющимися. Мать называла их моим «единственным достоинством» и велела Бет расчёсывать по сто раз каждый вечер. Я никогда их не стригла. Ни разу в жизни.
Надзиратель снял ножницы с крюка. Встал у меня за спиной.
Я закрыла глаза.
— Можешь не смотреть, — бросил Вэр.
— Я и не смотрю.
— Знаю. Говорю, чтобы ты не открывала.
Первая прядь упала на каменный пол. Я услышала шорох. Мягко, тихо, как сухой лист. Вторая. Третья. Ножницы щёлкали ровно, быстро, без пауз. Пальцы Надзирателя иногда касались моей шеи — коротко, холодно, — когда Вэр собирал волосы в горсть. Не грубо. Аккуратно. Как будто стриг не человека, а куст.
«Прикосновения между искупленцами запрещены», — вспомнила я. Но Надзиратель — не искупленец. Надзиратель — никто.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Я считала. Пятьдесят два щелчка.
— Всё, — Вэр отступил.
Я открыла глаза. Подняла руку к голове. Пальцы нащупали короткие, неровные пряди. До ушей. Шея была голой, холодной, беззащитной.
На полу вокруг табурета лежали мои волосы. Рыжей горой. Как опавшие листья.
— Что с ними будет? — спросила я.
— Продадут, — Надзиратель повесил ножницы на крюк. — Парикмахеру в Кольцо. Из таких делают шиньоны для знати. Хорошие волосы — пять лет пеней долой. Твои — хорошие.
— Пять лет? — я обернулась. — С моего долга?
— С долга Дома, — поправил Вэр. — Не с твоего. Дом тоже должен Палате. У всех свои Книги.
Надзиратель подошёл к горну. Взял с полки обруч — узкий, тёмный, с гладкими краями. Положил на наковальню у горна. Взял тонкое долото, молоток.
— Число, — потребовал Надзиратель.
— Ты знаешь.
— Скажи. Так положено. Искупленец называет свой долг вслух, когда ему надевают обруч. Чтобы помнил.
Я сглотнула.
— Триста двенадцать.
Вэр поднял молоток. Ударил по долоту. Звонко, коротко. Ещё раз. Ещё. Цифра за цифрой. Три. Один. Два. Металлическая стружка летела на пол.
Вэр выбивал моё число на железе так же ровно и быстро, как стриг волосы. Без единой паузы.
Потом поднял обруч щипцами. Сунул в угли. Подержал, пока металл не покраснел. Вынул.
— Руку, — велел Надзиратель.
Я посмотрела на раскалённый обруч. На свою левую руку — бледную, тонкую, с голубыми венами на запястье.
— Он же горячий.
— Остынет за секунду, — Вэр ждал. — Железо надевают горячим, чтобы сжалось по руке. Будет больно. Немного. Потом заживёт. Так у всех.
Я протянула руку.
Надзиратель взял меня за кисть. Пальцы у него были сухими, жёсткими, неожиданно тёплыми. Повернул мою руку ладонью вверх. Наклонился. Надел обруч одним движением — быстро, точно, через ладонь, на запястье.
Боль была белой. Ослепительной. Как удар молнии. Я закричала. Не смогла удержать.
Вэр не отпустил руку. Держал крепко, обеими ладонями, пока железо остывало, шипя, сжимаясь, вплавляясь в кожу. Секунда. Две. Три. Смотрел не на обруч. На меня. Прямо в глаза. Неподвижно.
— Дыши, — проговорил Надзиратель. Тихо. — Дыши, Холлоуэй. Сейчас пройдёт.
Я дышала. Сквозь зубы. Слёзы текли по лицу.
Боль отступила. Медленно, неохотно, как вода в отлив. Остался жар. И тяжесть. Железная, холодная, чужая.
Вэр отпустил мою руку.
Я посмотрела на запястье. Обруч сидел плотно, впритык, как будто вырос из кожи. Под ним краснел ожог. На тусклом металле — цифры. 312.
— Не снимается, — Надзиратель отступил к горну. — Никогда. Только кузнец Палаты может разрезать. По окончании срока. Или после смерти.
— После смерти — чтобы передать детям?
Вэр замер. На долю секунды. Потом повесил щипцы на крюк.
— Чтобы переплавить, — ответил Надзиратель. — Железо дорогое.
* * *
Надзиратель вывел меня во двор. Остальных уже остригли — другие Надзиратели, другие комнаты. Сорок человек стояли у колодца с одинаковыми короткими волосами, с одинаковыми красными ожогами под обручами. Маб тоже. Без волос соседка выглядела старше и злее. Шрам на подбородке стал заметнее.
Маб подмигнула мне.
— Холлоуэй, — Вэр остановился у двери с табличкой «Прачечная». — Работа начинается завтра в шесть. Сегодня — устройство. Койка в женском корпусе, четвёртый этаж, комната двенадцать. Тиндер покажет.
— Ты знаешь Маб?
— Я знаю всех, — Надзиратель смотрел поверх моей головы. — Это моя работа.
Вэр повернулся, чтобы уйти.
— Подожди.
Вэр остановился. Не обернулся.
— Как тебя зовут? — спросила я. — По имени.
Пауза. Долгая. Во дворе было тихо — только скрипел ворот колодца, где кто-то из искупленцев набирал воду.
— Надзирателей не зовут по имени, — ответил наконец парень в сером мундире. — У нас нет имён. Только фамилии. По книге списания.
— Какой книге?
Надзиратель обернулся. Тёмно-серые глаза смотрели на меня — впервые не как на камень. С чем-то другим. Я не поняла с чем.
— Спроси у Тиндер, — проговорил Вэр. — Она расскажет. Она всё любит рассказывать.
И ушёл. Бесшумно, как пришёл.
* * *
— Кассиан, — сообщила Маб вечером.
Мы лежали на соседних койках в комнате номер двенадцать. Двенадцать коек, двенадцать женщин. Соломенные матрасы. Грубые одеяла. Окно — узкое, с решёткой. Лампа погашена в девять, как положено. Только свет фонаря со двора падал на потолок длинным жёлтым прямоугольником.
— Что — Кассиан? — шёпотом переспросила я.
— Имя. Его зовут Кассиан. Кассиан Вэр, — Маб повернулась ко мне на бок. В темноте её глаза блестели. — Он не любит, когда знают. А я знаю.
— Откуда?
— Мы из одного переулка, — соседка помолчала. — С Канатной улицы. Он был старше меня на год. Его отец работал в шахте «Глубокая», мать — на прядильне. Нормальная семья. Долг — сорок лет. Почти ничего по нашим меркам. А потом обвал. «Глубокую» завалило. Сорок три человека. Отец Кассиана, мать — она приносила обед. Двое братьев. И сам Кассиан — ему было двенадцать, он таскал вагонетки.
— Он выжил?
— По бумагам — нет, — Маб хмыкнула. — По бумагам весь род Вэров погиб при обвале. Род кончился — Книгу закрыли. Списали. Долг — ноль. Потому что некому отрабатывать.
— А он?
— А его через неделю вытащили из-под завала. Живого. Палата пришла, посмотрела. Род списан. Книга закрыта. Значит, мальчика по закону нет. Он мёртвый, — соседка помолчала. — Таких Палата берёт себе. Растит. Учит. Делает Надзирателями. У них нет Книги. Нет долга. Нет имени. Нет прав. Их можно убить, и это не будет убийством — нельзя убить того, кого нет. Понимаешь?
Я молчала.
Голая кожа на запястье. Узкий белый шрам. «Железо дорогое».
— Поэтому их и боятся, — продолжала Маб тихо. — Не потому, что они злые. Многие злые, но Кассиан — нет. Он просто… никакой. Он ничего не может потерять. Его нельзя наказать пенями — у него нет Книги. Нельзя лишить имени — у него его нет. Нельзя отнять семью. Нельзя ничего. Человек, которому нечего терять, — самый страшный человек на свете, Белоручка, — соседка вздохнула. — Так моя бабка говорила.
Я смотрела на жёлтый прямоугольник на потолке.
Руки у Надзирателя были тёплыми. Держал моё запястье, пока железо остывало. Смотрел в глаза. «Дыши, Холлоуэй».
— Маб, — прошептала я.
— Мм?
— А если человеку нечего терять, ему есть что хотеть?
Соседка долго молчала.
— Спи, Белоручка, — ответила Маб наконец. — Завтра стирка. Шесть утра. У тебя руки к обеду в кровь сотрутся. Ты даже не представляешь.
Маб отвернулась к стене.
Я лежала и трогала обруч на запястье. Железо было холодным. Под ним пульсировал ожог.
Триста двенадцать.
Я стала считать. Не годы — дни. Если работать каждый день, без выходных, без болезней, без пеней. Триста двенадцать лет. Сто тринадцать тысяч восемьсот восемьдесят дней.
Я досчитала до конца и начала снова.
Потом уснула.
Глава четвёртая. Скрипторий
Маб не соврала. К обеду первого дня руки у меня были в крови.
Прачечная Дома номер три занимала весь первый этаж западного корпуса — огромный зал с каменным полом и низким сводчатым потолком, в котором стоял пар. Густой, горячий, белый, пахнущий щёлоком и мокрой шерстью. Вдоль стен — котлы. Двенадцать медных котлов на кирпичных печах, в которых кипело бельё. Посредине — длинные деревянные корыта с холодной водой. У корыт — женщины. Пятьдесят, шестьдесят, я не могла сосчитать в пару. Все в серых балахонах, с закатанными до локтя рукавами, с одинаковыми короткими волосами, повязанными платками. Все молча тёрли бельё о ребристые доски.
Бельё привозили из Кольца. Простыни, наволочки, скатерти, салфетки, рубашки, нижние юбки. Тонкий лён, батист, шёлк. Метки на уголках — вышитые гербы. Я узнала три. Марры. Кроу. Ашфорды.
Ашфорды. Мамин род.
Я стояла у корыта, держа в руках мокрую наволочку с вышитым серебром гербом — ясень и сова, — и не могла пошевелиться. Мамина наволочка. Может быть, с маминой подушки. Может быть, мать спала на ней вчера, после того как вернулась из камеры номер девять.
— Три, — шепнула Маб рядом, не поднимая головы. — Три, Белоручка. Не стой. Агнесса смотрит.
Я тёрла.
Ребристая доска сдирала кожу с костяшек. Щёлок разъедал ссадины. Вода в корыте была ледяной, а пар от котлов — обжигающим, и к полудню я перестала чувствовать пальцы. Сначала они болели. Потом горели. Потом онемели совсем, и я тёрла бельё, глядя на свои руки как на чужие — красные, распухшие, с лопнувшей кожей на суставах, с розовыми разводами крови в мыльной пене.

