Изящный прогиб

Такой фасад всех устраивает. Кому-то, может, и не по душе, да ведь в лицо ничего не скажет. Не посмеет. Скорее, всем всё равно. Надо же кому-то выполнять грязную работу.

Помнится, советовали идти на выборы, чтобы не за ту партию голос свой добавить. Обычно всё проходит гладко. Все, как один, голосуют за фасад, который годами прикрывает неприглядный вид. Скорее, всем насрать, да не хочется портить приевшуюся картинку. Пусть будет, как есть, как всегда – лишь бы хуже не было. Вместо того, чтобы подпортить один единственный бюллетень, направила бы особу, ответственную за филькину грамоту, в очередной запой. Однажды я так и сделала, тем самым подложив свинью целой артели. За бутылку водки «комсорг» готов был признать все огрехи своей конторы. За одно это, плюсик в пользу беленькой. После неё дурак вдруг умнеет, может уподобиться чуть ли не гению.

Так, конечно, синька зло. Но зла на зле не видать, да и у любого зла свой фасад. Это добро должно быть с кулаками, чтобы выбить дурь из башки, предварительно вытащив его из @опы. Зло мастерски маскируется, оно размазано по всему периметру, что нет возможности выковыривать его ложкой. Если только в лице кого-то показать его во всей красе, можно зло назвать злом. Когда такие двойные стандарты, когда кто-то говорит о себе «я – не все», вряд ли этот метод к чему-либо приведёт.

Добро должно быть с кулаками или с бутылкой водки, чтобы разодрать хоть часть фасада? Синька – зло, кто-то пьёт назло, а кого надо напоить, чтобы отмыть от всего наносного.

Год 2026, день первый. Не салатное

Я вчера себе давала слово, но сегодня беру его обратно. Кто я, чтоб о себе писать целые тома мемуаров. Хотя я – это не совсем я, всего лишь фактура, расходный материал, от чего надо плясать, вокруг которого круги мотать. Тогда кого вместо себя? Не ту ли, которую черти в чуме за ноги таскали, которую в качестве сквозного условного персонажа я затаскала по трём предыдущим книгам? Не много ли чести даме без чести? За неимением лучшего сойдёт и худшее. С 1 января 2026-го принято уже по-настоящему бояться, сушить использованную туалетную бумагу придётся не только избранным. Но и у неё есть предел возможностей. Старое приелось, но новое ещё не придумано. Что делать?

Не дано перескочить через 2026-й сразу на 2027-й. Наигранный оптимизм уместен был вчера, сегодня мир отсыпается. Не всем же чпокаться на дальних дачах, будто в последний раз. Можно только злорадствовать тому, что на всех одного Шейна Холландера не хватит. Дед Мороз не справляется с потоком новогодних желаний, хотя мог бы оптом исполнить, ибо оно одно на всех. Старик сдаёт. Не под силу сделать приятное людям. Или это то же самое, если бы я просила превратить себя в мужчину. Оно мне и не надо, Шейн мне по зубам в силу возраста. О чём ещё мечтать в первый день 2026 года? О новой микроволновке? Оранжевой под стать холодильнику. Так она у меня будет совсем уже скоро безо всяких дедов. Уговор с тем, с кем было «приятно поболтать» 2 января 2005 года.

Всё же местами использую дневники и письма в хронологическом порядке без исторического контекста, ибо это людей утомляет. Просто буду иногда вырывать из цельного полотна с мясом и вклинивать сюда безо всяких предисловий. Если увижу что-то хотя бы для меня интересное и впредь неиспользованное.

В последнее время вдруг пристрастилась к чтению… себя. Начала с последней книги мемуаров. Не в один присест, правда. Что удивительно, нашла только две-три грубые ошибки. Что странно, осталась довольна собой. Обычно, никогда себя не перечитывала. К ранним книгам без острой надобности не возвращалась. За свою крайнюю книгу мне не стыдно. На очереди остальные две. Надеюсь, и там нет косяков. Кроме одного – есть повторы. Ведь начала я с самого раннего детства с хронологическими отступлениями. Из-за этих перетасовок пазлов получились и повторы. Со второго раза писала по дневникам. Уже использованные моменты пришлось вновь использовать. Вот когда выгодна придерживаться правды – она может только повториться. Тем и хороши мемуары, что в них уже есть своя конструкция. Не надо выдумывать сюжетную линию, все разветвления, образы, детали. В художке с продолжением одно неверное движение – и вся конструкция рухнет или потеряет смысл. Если условный сквозной персонаж, скажем, типа, той, которую черти в чуме за ноги таскали, в третьей серии окажется той, которую бесы в балагане за волосы таскали, уже искажение. Если бы я изначально горела желанием этими мемуарами обелить себя, то пришлось бы сильно ломать голову, стараясь придерживаться лучшей версии, не выдать себя ненароком. Эти три книги за год были написаны без напряга, с большим удовольствием. Они сами себя писали. Мне же и дальше хочется писать легко, без оглядки и утайки. Что странно, список желаемых книг пополняется. Чтоб достать их, требуется некоторое усилие, проще, деньги. Потому они пока только в планах. Оранжевая микроволновка в приоритете. Без неё жить можно, но лучше с ней, а без книг как-то обходилась более десяти лет. Хочется читать только те книги, которые приятно читать, а вот писать такие книги не очень приятно писать, ибо надо очень стараться, то есть, напрягаться, чего сейчас не хочется. Жизнь и без того нелегка и сложна, что искусственно её усложнять пока не стоит. Её бы использовать безо всяких ухищрений, да вот нельзя. Можно, только осторожно, частично, как бы между прочим, да и то преобразовывая до неузнаваемости – упрощая до невозможности или усложняя до неприличия.

Итак, с 2004-м годом распрощались. Похоже, как обычно, мы с дочкой приехали домой, чтоб в холодные декабрьские и январские дни ползать по полу, умирая от угарного газа. Зимой наш дом традиционно превращался в газовую камеру. Странно, что мы все выжили. Кто умер, то по другим причинам.

У меня одной не день поедания прошлогодних салатов. Селёдки под шубой никогда не было по причине того, что пресноводную рыбу не ем. Зато есть закладки под шубой слов. Под этим ворохом слов всего-то два-три предложения из дневника 2005 года: «2 января 2005 года. Играли в балду с мамой и детьми. С сыном до 12 поговорили. Приятно поболтать с умным собеседником». Ему тогда было 15 лет. На 1 января 2025 года у меня всё тот же собеседник, с которым базар фильтровать особо не надо. Это дорогого стоит. В час тишины важно иметь того, с кем ты на одной волне, перед кем не надо казаться не тем, кто ты есть, кому врать не надо. В этом смысле мне повезло больше. Рожали ради пресловутого стакана воды на старости лет. Выживали на хлебе и воде, чтоб только детям было хорошо, а то стакана век не видать, как своих ушей. Хотя кто в юности думает об условном стакане. Обычно всё по залёту. Не знаю, помнят ли об этом стакане, когда на кону деньги. Кому по состоянию здоровья отказано иметь на закате дней подавальщиков стакана воды, что прикажете делать? Чтоб доказать свою лояльность, правильность солдатиком в прорубь иль как?

Генератор слов

«Молчание – самая удобная форма лжи. Оно умеет ладить с совестью, оно оставляет лукавое право хранить собственное мнение и, возможно, когда-то сказать его» (Даниил Гранин). У меня такое чувство, что высказываюсь по полной. По факту – молчу. Многие молчат вынужденно, у меня же молчание – естественное состояние. Мой генератор слов работает 24/7. Если при этом я бы ещё говорила – это перебор. Стараюсь себя ограничивать, умерить пыл, остановить этот безумный поток слов. Потому нет нужды высказаться вслух.

Молчание, как залог твоего благополучия, душевного здоровья. Молчание – естественный фасад, за которым удобно прятать ум, порядочность, непохожесть. «Когда порядочность сродни подвигу, а подвига ни от кого требовать нельзя» (Анна Ахматова). Молчание, как говорится, золото. Но, скорее, молчание = равнодушие. Ты ровно дышишь ради душевного здоровья.

Я научилась молчать со значением. Может, это только мне самой так кажется. Когда-то умела выражать чувства одними глазами. Но с годами глаза тоже предпочитают молчать. Оно к лучшему.

В начале года вновь запускаю генератор слов. Моё молчание компенсируется словами. Многословие тот же фасад, за которым порой нет глубоких мыслей. Думать ныне чревато, а вдруг вычислят и сразу к стенке?

Слова – это уже кое-что. Не забываем, что в начале было слово. По утверждению Петра Гаряева, ДНК – это не просто биологический текст, а речевая структура, записанная в виде голограмм. Слова – это волны. Волны воздействуют на структуру ДНК. ДНК влияет на эмоции, память, здоровье, поведение и выборы. «То есть человек может менять своё внутреннее состояние не химически, а информационно. Речью. Тоном. Повторением. Структурой звука. И самое интересное: когда клетка умирает, ДНК продолжает некоторое время существовать как волновой фантом. То есть – информация не исчезает. Она держится в поле. Получается, что мы – живые голографические программы, которые можно обновлять».

Тесла называл числа 3–6–9 ключом ко всему в этом мире. Он понимал вибрацию как основу Вселенной – структуру повторения. Каждое повторяющееся действие формирует новую частотную волну, а каждая волна закрепляет новый паттерн поведения. Что говорил Тесла по сути: повторяй – и вибрация станет твоим характером; пиши – и структура закрепится в материи; произноси – и звук изменит внутренний сигнал.

И Гаряев, и Тесла говорили: мы – вибрационные существа, которым нужна правильная частота, чтобы выбиться на новый уровень; мысль – это слабая волна; слово – усиленная волна; записанное слово – волна, закреплённая в материи; повторение – кодирование.

То есть слова, сказанные вслух, записанные на бумаге и повторённые по схеме – это не мотивация. Это перепрошивка. Просто мыслить – оно хорошо и не всем дано. Кто умеет мысль выражать словами усиливает волны, а кто при этом слова записывает, закрепляет волну в материи. Повторяя вслух записанное слово, мы создаём код. Всегда подозревала, что не всё так однозначно. В этом что-то есть. Мир был создан, но он – не застывшая данность. Мы приходим в этот мир, чтоб добавить свой мазок. Есть всё же смысл в кажущейся бессмысленности бытия. Смысл в созидании, сотворчестве, мать его! Будем считать, что у меня некая миссия, а именно в преобразовании слабых волн коллективного мышления в кодовые слова. Отныне буду ловить взгляды молчунов, стараясь прочесть крамольные на сегодня мысли, чтобы втиснуть их как бы между прочим хотя бы между строк. Чтоб намного позже голову ломали – что за ворохом набора слов или за фасадом вполне материальным? Взломают код – может, минует участь быть описанным посмертно. Ведь некому будет вслух сказать за всех: «Не мы такие, жизнь такая, время было такое!». Так жизнь она всегда такая, да и времена всегда не те. Это вам не фасад потёмкинский. Хотя очень удобно на него ссылаться. Вот и нарисовалась ещё одна миссия – ломать фасад за фасадом, чтоб обнажить самую суть. Миссия для меня самой прослужит фасадом, чтоб никто и не подумал, никто и не заметил, что за фасадом… ничего. Ведь смысл в том, что смысла нет.

Здравствуй, 2026-й

Жизнь на новом месте началась с того, что чуть не угорели всей семьёй в начале 70-х годов прошлого века.

Чудом выжили. И тогда, и потом. Но потом этот угарный газ стал неотъемлемой частью нашей жизни. Он не добил нас по одной простой причине, что со временем печное отопление стало не столь необходимым. Но оно не ушло совсем. В холода приходилось подтапливать, ибо электрические конвекторы не справлялись. Для большинства печка ассоциируется с теплом и уютом родного дома, с тихими семейными вечерами. Я же вспоминаю с содроганием. Может, только из-за этого меня не вдохновляет отрицательный прогресс, перспектива коллективной телепортации назад в прошлое. Это бы означало, что надо будет опять по два раза в день топить две эти прорвы. В ненасытные пасти двух печей в сезон нужно класть по два-три прицепа дров. Или самим их заготавливать весной, за деньги привезти их, колоть, сложить. Это говорит та, которой не приходилось самой топить печку. Почётная миссия истопника была возложена на отца. Да и всё остальное, кроме готовки, он делал сам. Боялся, что остальным это не под силу или по какой другой причине он никому другому не доверял, история умалчивает.

Может, просто не повезло с печками. Или папа тупо не умел топить. Да ведь он никогда в этом не признается. Хотя, вру, уж он-то умел признавать свои ошибки, каялся вслух и охотно просил прощения, если был не прав. Если я вся в отца, в этом мы с ним по разные стороны баррикад. Если и чувствую, что была слегка не права, не признаюсь в этом даже себе.

Не знаю, чьими произведениями были печки в двух квартирах, где довелось нам жить до собственного дома, наши две делал отец той, кого черти в чуме за ноги таскали. Будем считать, она и он – только герои, размазанные по книгам, размытые временем, они будто есть, может, их вовсе не было. Это мой изящный прогиб.

Он был чуть ли не единственным печником в районе. Хвалили ли иль нет его за мастерство, выбора-то не было. Делал он наши печи основательно, то есть, очень долго. Слишком старался, потому и медлил, делая частые перерывы на употребление спиртных напитков. В то время никто ничего не делал без этого дела. Те же дрова трактористы привозили только за водку. Наш дом обошёлся в тонну водки, это точно. Потому строили тоже долго. У нас не только печки были пьяными, весь дом будто с бодуна. Всё как-то не так, наперекосяк. Это дядя с другим нашим родственником потом всё переделывали и доделывали. Потому дом до сих пор стоит. Правда, не на своих двоих, а на бетонном фундаменте, благодаря действующему мужу. Каждый раз, принимая душ или сидя на троне, благодарю его, как какого-то бога. Особенно за то, что печей нет. Дом сам только приподняли, чтобы заменить фундамент, а две печи снесли под ноль.

Этот капитальный ремонт начался сразу после похорон моей матери. Вроде бы ничего такого нельзя затеять после этого. Но старейшина, которого однажды пыталась ввести в заблуждение, выдавая себя за жёлтый цветок под стать таким же шторам, любезно разрешил нам начать то, что планировали. Осиротевший отец, вдруг почувствовавший себя лишним, маялся без дела. Предложили натаптывать гравий под будущий фундамент. Для этого нужно было наматывать круги внутри периметра, что ему сразу же надоело. Проще ходить по сто раз в день к лесу и обратно, мозоля людям глаза, чем заняться чем-то полезным. Это круче, чем вымученные 10 тысяч шагов в день. Оно работает, ведь движение – жизнь. Жизнь, которую и врагу не пожелаешь, если под занавес всё время повторяешь: «Когда же конец, надоело».

Ну, а пока печник вращает глазами, ест глазами маму, прося добавки. Так, пил уже, ему всё мало. Зима наступит по расписанию, а у нас печки в зачаточном состоянии. Печник никак упиться не может. Ему мало водки, которой время от времени потчуют. Он ставит бражку. Для этого благого дела столько сахара и дрожжей угробил. За лето к глубокой осени две печи всё же поставил. На вид нормальные, хотя немного криво-косо. Только вот топить проблематично, ибо он что-то там напутал с этими дырками, в которые кирпичи заложены. Не знаю, как она внутри устроена, но пьяный печник явно что-то не так сделал, ибо обе печки топились как бы по-чёрному. Бог с ним, дымом, так отец закрывал задвижки раньше времени. С пылу, с жару, с синим пламенем. После начинается угар, который его самого почему-то не берёт. Впрочем, это долгая история, а мне полы помыть надо. Это – святое. Если папа был зациклен на топке, я же по части полов. Уборку я никому не доверяю. Пока руки-ноги работают, полы буду мыть сама. Я очень удивилась, когда муж по телефону сказал, что как бы занят – полы моет. У матери. И отец никогда в жизни полы не мыл.

В сухом остатке – полы всё ещё не мыты. Зато наговорилась с подругой детства. Мы бы с удовольствием шушукались по углам, да погода пока не позволяет. Не знаю, есть ли у неё в телефоне товарищ майор, но мы рискнули. Разговор-микс, чтоб запутать майора. Ему вряд ли интересно знать о том, насколько подорожали дрова, какое отопление лучше – центральное или автономное. Дорого и то, и другое. Если жаба давит, сразу солдатиком в прорубь, если не лень её прорубить.

Итак, мы с дочкой все январские выходные дома. Каждый день угораем по расписанию – утром и вечером, когда печки топятся. Чтобы преодолеть расстояние от комнаты А до комнаты Б, приходится ползти, иначе никак – башка просто лопнет. У всех голова болит, только не у отца. В то время у меня голова никогда не болела. Даже с большого бодуна. Да и с бодуна головную боль можно заглушить таблетками. Когда от печи она гудит, никакими таблетками боль не унять. Пачками жрали цитрамон – безрезультатно. Боль такая, будто кувалдой по макушке бьют. Если передвигаться ползком, она чуть меньше. Потому в предновогодние и постновогодние дни приходилось или пластом лежать, или ползать, как улитка.

Тут повествование прерывается, ибо узнала, что герой моего романа, любовь всей моей жизни занемог. Ради красного словца можно иногда приврать. Скажем, он был одним из героев моего романа. Вся моя жизнь с некоторых пор один сплошной роман. У В., ещё одного БС был инсульт. Судя по всему, его преждевременно удалили из списка, с присказкой: «Если бы умер, мы бы знали». С этих самых некоторых пор использовала всю свою жизнь со всеми любовниками, друзьями и недругами. Боюсь только одного – повториться. Об этом В. написано было слишком много, что под занавес добавить особо нечего. Грустно, но факт. С годами всё нивелируется, многое забывается. Иногда от целого человека, как и от чувства к нему или его к тебе, остаётся ровным счётом ничего. Прости, В., добавить мне больше нечего. И без того, все мемуары полны бывшими любовниками да бывшими сотрудниками, даже если они в своё время были размазаны по стенке, что вынуждены были выковыривать ложкой.

Модерн, постмодерн мне уже не грозит. «Авангард – это, когда жизнь превращается в текст». Это сказал тот, кто профи в делах литературных и не очень. Я – не я, лишь тень моя, размазанная по книжкам.

Полы помыты, но нашлось кое-что ещё, что без меня никак. Работа сезонная, но почти противозаконная. Это меня и воодушевляло. Но тут собакен какого-то бэбса то ли укусил, то ли только намеревался. Пришлось со всеми псами забаррикадироваться дома. Придётся вести ночной образ жизни. Если дел много, обычно подъём в 2 ночи, в 4 для меня уже поздно. Чёрт, может, мне совсем не спать, чтобы избегать челобасиев? Мы с собакеном прорубили дорогу прямиком в лес, чтоб наверняка никого не было. Или гуляли в три утра, чтобы ни души. Что-то пёс на старости лет невзлюбил двуногих, особенно детей. Он признаёт только меня и мужа, остальные не в счёт. Чует, чем пахнет. Люди же всегда с подвохом, от них одни неприятности. Я не в силах его переубедить. Могу только извиняться без конца за все косяки человечества. Он – не дурак, нападает только на слабых. Если надо, отберёт, что надо. Смародёрить может у соседей. Если даже у него самого всё есть, этого всегда мало. Честно говоря, теперь ему сам бог велел красть, отбирать, ибо кушать хочется. Когда-то в ещё вполне сытые года нашёл в снегу пакет с мясом. Я, гадина такая, этот пакет отобрала, хотя у самой был целый мешок мяса. Сейчас никто в снег не роняет мясо, и сама забыла его вкус. Могу побыть травоядной, а собаке каково? Вот он и зол на весь мир.

Жизнь – не один сплошной текст. Наступивший год сильно отвлекает своими сюрпризами. Вроде бы радоваться надо, но не всё так однозначно, что, пожалуй, промолчу. Молчать – наше всё.

«Этот мир земной – Отражённое в зеркале Марево теней. Есть, но не скажешь, что есть, Нет, но не скажешь, что нет». (Минамото Санэтомо).

Чуть погодя, всё окажется не тем, не таким, как казалось. Иметь своё мнение обо всём происходящем чревато. Надоело обманываться. Надо научиться жить с холодным умом. Всему: «Fafo!». И будет нам счастье.

Быть адекватным нужно в обстановке приватном. Самые адекватные на грани срыва. Но жизнь не заканчивается 2025-м, не закончится в 2026-м. Вот умные люди советуют: «Нужно сохранить себя, и мир внутри себя. Нужно сберечь мир внутри нас самих от мира снаружи. Сохранить принципы, сохранить веру. И пронести через этот период… Причём, очень важно – пронести без отчаяния. Нужно жить. Нужно сохранять мир внутри себя. И делать то, пусть даже очень малое, что нам с вами по силам. По нашим, пусть и не самым большим силам. Их тоже нужно адекватно оценивать». Мне же под силу только полы мыть да снег убирать. И писать. То тут, то там.

С высоты 2026-го наши поползновения из комнаты А в комнату Б кажутся милой забавой. Тогда башка трещала не из-за проблем (от бытовых до мировых), а от того, что папа раньше времени закрывал печку. Только что радовавший глаз красный огонь превращался в тлеющую синеву, которая и выделяла нечто невидимое, раз до сих пор жива, не столь смертельное. Была задумка рассказать в деталях о многих вещах, связанных с печью, да что-то мне подсказывает, что поток слов пора направить в другое русло, более мощное, весомое и значительное. Тем более, персонажи почти все умерли. Чего ворошить старое. Хотя всё не отпускающий жанр обязывает иметь дело именно с прошлым. Жанр в качестве ширмы, повода и фасада, чтобы было куда класть закладки времени.

Никаких аналогий с январём 1991-го. Тогда числа 13-14 не хотела рожать, ибо старый Новый год. 15-го сам бог будто велел, но 15 января 1991 года – крайний срок, установленный ООН для вывода иракских войск Саддама Хусейна из Кувейта после вторжения в августе 1990 года. Меня это больше волновало, чем своё интересное положение. Независимо от того, рожала я или нет, 17 января того года началась операция «Буря в пустыне» для освобождения Кувейта, положившая начало войне в Персидском заливе. Саддам Хусейн, не выполнив ультиматум, спровоцировал масштабный международный конфликт. Если бы я ждала развязки, то родила бы не 15 января 1991 года, а 30 декабря 2006 года, когда Хусейна казнили. Моя вторая внучка, как бы ни старались опередить время, родится в срок, независимо от того, что будет с Мадуро. Это я с малых лет политикой интересовалась больше, чем тем, что творится рядом. Если мой дядя знал поименно всех якутских писателей, всю их биографию, я знала имена всех диктаторов того времени, и не только диктаторов. Отец наверняка знал всех членов Политбюро, секретарей обкома, райкомов и т.д. Вроде бы в то время было принято интересоваться политикой, чтобы казаться не тем, кто ты есть. Ну, это не совсем политика, но меня судьба мира в целом волновала больше, чем своя собственная. Я не делила шарик на лоскутки, ибо земля – это временное пристанище для всех. Полвека внушалось, что каждый по отдельности – это никто, всё возможно, если ты со всеми. Так, со всеми никогда не получится. Кучка, одна стая – это далеко не все. Пусть я и никто, звать меня никак, обидно не знать, что творится вокруг, хотя бы из-за любопытства.

Не хочется повторяться, применяя опять аналогию с очередью в газовую камеру с чемоданчиками и телефончиками, но надо. Как когда-то были вынуждены ползать по дому из-за газа, теперь всё время на карачках. Голову прячем в разных местах, боясь, что она лопнет от всего, что вокруг. Ядовит уже сам воздух, что тратиться на газовые камеры уже лишне. Дурно, что не до Мадуро. Но рожать надо, ибо жизнь не отменима.

Тут опять нужно отвлечься. Пойду, поинтересуюсь по старой привычке политикой, чтоб вволю посмеяться. Но тут случилось то, что случилось. На этот раз политика ни при чём. Мне выживать надо, но дописать главу важнее. Думала, всё пойдёт как по маслу, ибо само прёт. Полы помыты, а политика подождёт. Но что-то вдруг пошло не так. И зачем только про печное отопление вспомнила? У меня в самые холода отказал бойлер. На ровном месте. Мысли материальны, в словах явно что-то есть.

Придётся топить… круглосуточно. Вот тут меня накрыло – беру слова обратно, если это только возможно. В старые добрые времена никто не смел перечить хозяину дома. Пытались пару раз вразумить неразумного, от этого он только впадал в бешенство. В ту пору у него уже начались проблемы. Возрастные. Однажды у нас гостил бывший партийный босс. У него, видать, тоже голова заболела. Он осторожно намекнул, что отец не так топит. Папа из вежливости промолчал, и продолжал топить, как всегда. По-чёрному, мать вашу. Подозреваю, если даже сам Ленин бы ожил и замолвил словечко, он бы не признал свою неправоту. Тогда ему было только за 70. Если бы не перешли заблаговременно на электро-отопление, топил бы таким образом до самого конца? Хотя мог бы легко провести операцию «Каракас за три часа», о чём это я.

Как бы там ни было, год начался громко. То ли ещё будет.

Дубль четвёртый: по лезвию ножа

Генератор слов запустил карму. Заслуженная уборщица превратилась в истопника. Топлю чёртову печь уже сутки. Бойлер рядом ещё жив, но еле дышит. Фак на всё и живём дальше. Эти неприятности, бытовые неудобства вскоре покажутся милой шалостью судьбы.

Не отлучиться, не отвлечься – из-за собак и этой новой своей обязанности. Ещё немного и начнётся суета с семенами и рассадами. И мне будет не до суеты писательской, а ведь скажут – надо ехать. Моя бывшая жаждет стать писателем сверху, то есть, верховенствовать над писателями. Каждый голос против важен. Боюсь, как бы мне ни хотелось поучаствовать в движухе, в этой местечковой войнушке с судами городскими и Верховным, мне отсюда не вырваться. Быт вцепился в меня мёртвой хваткой и вряд ли отпустит. Как всегда, я за любой кипиш. Но когда говорят, что должна что-то сделать, у меня включаются тормоза. «Стоило мне услышать «ты должен», как во мне всё переворачивалось, и я снова становился неисправим» (Герман Гессе). Какое счастье, в этом я не одинока.