Изящный прогиб

В те времена бедность ещё не была пороком. Пока многие ковали, прихватывая всё, что плохо лежит, приумножив, приобретая иные блага, другие тешили себя ложной надеждой. Всё само образуется, с неба свалится. Есть мука, молоко для оладий для ритуального подношения духам, будет нам счастье. Если нет, повезёт детям. Дети – наше всё.

Надо отдать должное – у Жабы все дети получились, как надо. Лепила по своему образу и подобию. Ну и от мужа что-то передалось, но это не считается. Все они были послушными, правильными до невозможности. До поры до времени… Мать уважали, жалели, любили. Одна дочь так сильно пожалела, что отдалась менту в надежде на то, что тот будет обеспечивать их большую семью. Куй, пока горячо. Их срочно поселили в туалет, чтоб наверняка. Всё так хорошо складывалось, ведь само шло в белые ручки. Мент при зарплате. Рядовой, но всё у него впереди. Хоть они люди бесправные, но профессия у них вечная. Без них рухнет вся конструкция. Жаба не только хорошо пишет, но и считает в уме быстро. Ради остальных детей можно пожертвовать одной. Ничего, что дочка такая юная, свежая? С таким фейсом можно было и партию выгоднее дождаться. Но им всем кушать хотелось сегодня. Не ждать же всей семьёй какого-то принца на белом мерсе. Может, жаба подозревала, что это не навсегда. Немножко замужем побыть ради благого дела не преступление. Жизнь личную можно и потом устроить. Не трагедия жить в туалете с ментом. Не старику же мать дочь свою подсунула ради макарошек. Важнее, конечно, оладьи. Если обложиться оладьями, никакой фасад не нужен. Зачем всем нужен фасад, раз скрывать нечего? Кроме бедности у них и не было иных пороков. Иногда кажется, что в то время жаба эту самую бедность эксплуатировала нещадно, выставляя её напоказ. Вроде бы прошли времена всеобщего равенства, когда излишества приходилось прятать за красно-коричневым фасадом, но привычки остаются.

На удивление, у зятька зарплата оказалась чуть выше мизерной. Но жаба от лишних макарошек уже не откажется. К «хорошей» жизни привыкаешь быстро. Что при этом чувствовала жабы дочка, история умалчивает. В чужую черепную коробку в то время не догадалась залезть. Ежу ясно, она была не в восторге, но нужда и чувство долга перед жабаматерью вынудила её начать взрослую жизнь раньше времени. Полезное с приятным не совместимы. Макарошки против прыщавого хмыря с мышиными глазками-щёлочками. Она до последнего оттягивала момент отхода ко сну, впихивая в себя эти проклятые макароны. Туалет, как пенал, с мутным окошком под потолком, вмещал только койку. Мне кажется, там лампу спецом открутили и в целях экономии, и чтобы не видеть рожу суженого-ряженого. Ума хватило не родить от него детишек. Зато от следующих мужей она рожала без остановки, догоняя жабу-мать, что порой макарошек на всех не хватало. Жаба, как бы ни старалась, не смогла служить кошельком для всех. Позже сама продалась. На этот раз не за макарошки, а за целую квартиру.

У любимого Мураками есть рассказ «Год спагетти». «Всю весну, все лето и всю осень я варил и варил спагетти, словно вымещая обиду. Как одинокая брошенная девушка кидает в камин старые любовные письма, так и я швырял в кастрюлю спагетти, охапку за охапкой. Я собирал в пучок растоптанные тени времени, сооружал из них силуэт немецкой овчарки, бросал в сердито клокочущую воду и осыпал солью. А потом стоял над кастрюлей, вооружённый исполинскими китайскими палочками, пока таймер не издавал свой жалобный звон. Со спагетти нельзя было спускать глаз. Повернись я спиной, они запросто могли бы перемахнуть через край кастрюли и раствориться в ночи. Рождённые в кипении, спутанные веревки спагетти уплывали вниз по реке, которой был 1971 год, и пропадали из виду. Я скорблю по каждой из них – по всем спагеттинам 1971 года». С нашими макарошками ничего общего. Вряд ли туалетная невеста с ностальгией вспоминает эти макароны. Ей милее дошерный период, когда она ещё не перебралась в мрачный туалет.

У меня куча историй, связанных с туалетом без макарошек. Во времена, когда макаронами называли макароны, которые надо было долго варить (были ещё рожки, макаронные в виде ракушек и неизменная вермишель) прилетела я на свою малую родину, в столицу республики перед самым Новым годом. Мне надо было дальше лететь. В запасе было несколько часов. Смысла ехать в город не было. В такой туман рискнула выйти на улицу только, чтоб сходить в туалет. Вы не поверите – туалет был вне здания аэропорта, в конце привокзальной площади. Единственный тёплый туалет на весь город. Относительно тёплый, ну, просто ужасный. К ещё большему ужасу я обнаружила, что там живёт мать с дочерью, с моей ровесницей. Менты бомжей выгоняли из здания, но в женский туалет, видать, не заходили. Я ещё пообщалась с той девочкой, для которой домашние макароны были пределом мечтаний. Советская девочка из благополучной семьи, которой надоедали макароны с мясом в обед и на ужин, несомненно, была шокирована.

По сравнению с ними жаба жила, как у Христа за пазухой, хотя в запое она немного походила на ту женщину из привокзального туалета города Якутска образца начала 80-х годов прошлого века. Жаба тоже распухала, рыбьи глаза становились мутными, неживыми. Мысли застывали, порой вовсе исчезали. Оживала только при виде бутылки. Если та женщина из туалета не в состоянии была строить хоть какой-нибудь фасад, у жабы этого добра предостаточно. Она ж мать! Так та женщина тоже вроде родила, как-то вырастила дочь. Не вечно в туалете жила. Жаба сама не жила в туалете, только дочь пристроила для благого дела. Кстати, не одними макаронами купил мент её дочь. Он был поставщиком бухла. И для другого весьма благого дела он тоже пригодился.

К слову, зятёк приторговывал палёнкой. Приносил в туалет целую спортивную сумку контрафактного спирта. Впрочем, жабе не всегда давали. Только когда сами пили. К фасаду «яжматери» добавилась корочка сотрудника. Считалось, что туалетная невеста вытащила счастливый билет. Но счастьем там не пахло. Только хроническим перегаром. Чтоб не дышать зловонными парами в узком пенале общественного туалета, она вынуждена была пристраститься к выпивке. На халяву и палёнка сойдёт. Чтоб не видеть, не слышать, не чувствовать этого урода, она готова была на всё.

По требованию, известно кого, по велению времени безвременья, принято про бухло писать сугубо в негативном ключе с обязательной ремаркой «Так жить нельзя». Я, как законопослушный автор, намерена была описать процесс деградации личности, об особенностях женского алкоголизма. Не могу же нагло врать, говоря, что жаба пила строго по праздникам, а её юная дочь вовсе трезвенница. Мне повезло с героями, потому выдумывать, добавлять лишние несуществующие детали не нужно. Всё, как есть. Жизнь – кино, кладезь сюжетов без дна. Женский алкоголизм, как известно, неизлечим. За редкими исключениями. Порой дно возвращает разум, и человек сам себя вытаскивает из алкогольного ада. Я знаю только парочку таковых.

Та, которую черти в чуме за ноги таскали, лет тридцать не употребляет. Как отрезало. Муж-молчун тоже не пьёт. В чём секрет её чудесного исцеления? В тогдашней её нищете. Их как бы закодировали, но она лекаря кинула, обещав заплатить потом. Другая версия: она подговорила лекаря закодировать мужа понарошку, тот поверил. В это и я готова поверить, ведь муж в своё время не узнал, что она заразила его триппером, как и о том, что они по уши в долгах, как увязла чумная чертовка в кредитах. Как-то она выкрутилась, втихаря расплатилась с кредитами, некоторых физических кредиторов кинула. Третья версия: жаба давила – запьёт, зря деньги за кодировку платила что ли. Неважно по какой причине, не пьют и точка. Хотя кто её знает, может, и врёт. Исчезает с радаров как раз на две недели, типа, обиделась. Её невозможно обидеть, сама кого хочет обидит. Она не только врёт, как дышит, язык, как помело, словом запросто размазать по стенке может. Так что, не факт, не факт. Судя по тому, что сильно хочет обелить себя любимую на старости лет, истинная БА. Баба БА, обычно, любить учить всех уму-разуму, начисто отрицая свой прошлый опыт. БА, бывшему алкоголику, нельзя верить. В любой момент может сорваться. Наверстать упущенное за три года или за тридцать лет сможет и за полгода. Догнать и перегнать, загнать себя в ту же ловушку. Прощай, фасад, новая личина. Хоть сто фасадов ты построй, обложись сотнями оладий, нутро остаётся прежним.

У нынешней жабы надёжный тыл в лице правильных, правых взглядов, лояльных ко всему, что происходит, детей, пуленепробиваемый фасад, созданный общими усилиями. Что творится за таким фасадом сегодня? Так ли надёжен её тыл? От осинки не рождаются апельсинки. Вместе они – сила. По отдельности не всё так однозначно. У сына было всё: жёны, дети, дом, работа, любовь к детям, жёнам, Родине. Кроме лишних денег. Как в совок, так и во времена шальных денег, больших возможностей всегда не хватало денег. Или слишком много детей рожали, или всё спускали в унитаз, или счастливо пропивали – или всё это вместе – деньги никогда не задерживались, не оседали, обходили стороной. У сына из всего вышеперечисленного не осталось ничего. Остаётся только родину любить и водку пить. Так-то он далеко не дурак. Может, если надо, напустить туману, выразиться высокопарно, иногда весьма патриотично. Таков у него фасад, за которым внутренний ад…

Кто из них осмелился остановить мать? Чтоб не пила, жизнь праведную вела. Для этого добро должно быть с такими кулаками, чтобы разом выбить всю дурь. Иногда кажется, что вместе с её пристрастием к крепким напиткам заодно выбили всё остальное. Как-то подозрительно резко повернула направо. Берега попутала. За таким правильным фасадом можно обходиться и без мозгов. Это она пьяная походила на зомби, без алкоголя могла бы жить своим умом.

Ведь и раньше, когда фасад был не так ярок, мало кто догадывался о том, как сильно жаба пьёт. Дети никак не реагировали на мать-зомби, проплывающую мимо них через кухню в туалетную комнату. В то время они уже съехали из самозахватного дома с пеналом-туалетом, служившим опочивальней для молодожёнов. День пьёт, два пьёт, со дня третьего жаба превращалась в зомби со стеклянными глазами, с грязными волосами, когда пряди колом стояли. Проходила она мелкими шажками, ибо дрожащие ноги вот-вот готовы были отказать. Впрочем, у неё и руки дрожали. Жуткое невменяемое состояние не-стояния, у которого лишь одно лекарство. Подобное лечится подобным. Хорошо, что есть домашний сотрудник. Ему и в магазин бегать не надо. Спирта в спортивной сумке много. Можно целый взвод уложить без боя. Без закуси в одну-две хари пить без отрыва от материнства и службы палёнку не каждому дано.

Жаба начинает пить без закуси из-за природной жадности, чтобы больше влезло. Потом уже не до еды – тупо ничего кроме водки не лезет. Просыпается с жутким сушняком, страшной головной болью. Похмельный токсикоз, когда любой обычный запах вызывает адскую тошноту. Жабу, кое-как доплывшую до ведра, резко пахнущего хлоркой, вместо унитаза, тут же выворачивает наизнанку. Проблема в том, что нечем. Во рту – @овно, в голове – ад. Стоит доползти до спальни, бывший зятёк нальёт рюмашку, и всё пройдёт. Отпустит минут на пятнадцать. Или на полчаса отрубит. Затем всё повторяется. Опохмелившись, сразу тает: повезло иметь таких детей, что слово худого матери не скажут, зятька с безлимитным бухлом под боком. Многие в таком состоянии начинают ломаться, каяться, обвиняя себя и весь мир в придачу. Запойно пить это, как в забое работать, нет, хуже. Всё относительно легче, лучше, что начинают завидовать всем бедолагам. Жаба становится доброй и покладистой. На пятнадцать минут. Затем вновь становится никакой, потом превращается в зомби. После такого продолжительного запоя легче умереть, чем начать вновь жить. Жаба предпочитает жить, грех на душу не возьмёт. Она по трезвяку не только обороняется от нечистой силы оладьями, может и другим богам приврать. В церковь ходит. Вмиг превращается в богобоязненную, легковерную бабульку, которая всего боится. Тут же вспоминаются все табу: нельзя думать о плохом, сквернословить, всего не перечислить. Удивительное превращение, переобувание на ходу. Как запьёт, обрушается фасад. Перестаёт – тут же ставит новый. Как забываются боли при родах, так же стираются воспоминания о тяжких днях запоя.