Чтец Горизонтов

– Через Огонь Купальца… – повторил он задумчиво. – И глаголют?.. – Он помолчал. – Ведаю. Скажи Князю – Лесогор придёт. С первым лучом Солнца завтра.

Он снова посмотрел на Радомира, который стоял тихо, его светлая фигура выделялась в сгущающихся сумерках.

– А ты, чадо… Готовься. Рассвет твой пути на Юг назначен. Неси Слово. Сей Зерно. – Лесогор положил руку на серебряную секиру на груди. – «Камень‑Сердце»… – мелькнула мысль у Светозара. – И помни наказ: неси Свет, но не навязывай. Люби, но не рабствуй. Борись за жизнь… но победи Тьму самой смертью своею.

Радомир кивнул. Его голубые глаза в последний раз встретились с глазами учителя – синими безднами вековой мудрости. В этом взгляде был весь договор, вся судьба.

– Помню, Учитель. Иду.

Светозар стоял, потрясённый. Он видел последний разговор Учителя и Ученика перед великой и страшной дорогой. Он слышал наказ, который отзовётся эхом через века и земли. Путь в Ладогу теперь казался не просто дорогой, а ступенью к разгадке величайшей тайны.

Он низко поклонился ещё раз и поспешил к коню, чтобы везти весть князю: Волхв идёт.

А Радомир… Радомир уходил навстречу своей судьбе, на Юг, к заблудшим овцам, неся Слово Рода и Свет Прави.

История делала свой виток.

В ту же ночь, когда Светозар мчался обратно в Ладогу, а Радомир готовился к восходу солнца, в далёкой земле, куда лежал его путь, в одном из городов на Полдне, в храме забытых богов, дрогнул древний алтарь. На его поверхности, покрытой пылью веков, вспыхнул слабый свет – словно искра упала с небес.

И в тот же миг в ушах Радомира прозвучал тихий, но ясный голос:

– Время пришло.

Утро встретило его чистым небом и прохладой. Он переступил порог Святилища, неся в сердце Слово Учителя и в руке – посох из дуба, вырезанный Лесогором накануне. На посохе мерцал знак – едва заметная искра, пульсирующая в ритме его дыхания.

Путь был открыт.

Шествие Вещего и Княжий Совет

Рассвет над Ладогой был чистым, розовым, обжигающе‑ярким. Первые лучи Солнца‑Ярилы золотили маковки теремов и острия копий стражей на стенах. Город только начинал просыпаться, но по главной улице, ведущей от ворот к княжьему терему, уже шёл Он.

Лесогор.

Он не спешил. Шёл мерно, величаво, словно сама ходящая древность. Его длинные волосы цвета спелой пшеницы и густая золотая борода казались сотканными из солнечного света. Простая белая конопляная рубаха сияла чистотой, а сложные узоры по подолу и вороту мерцали таинственным светом. На груди – та самая серебряная секира‑оберег; «Камень‑Сердце» лишь угадывался в её навершии.

Его голубые глаза, ясные и глубокие, как небо над Ладогой, смотрели вперёд, видя не только улицу, но и ткань судеб, сплетённую вокруг града.

Люди, выходившие из домов, замирали. Увидев Волхва, некоторые низко кланялись. Шёпот бежал впереди него:

– Лесогор идёт! Вещий!

Старая пряха, нёсшая кудель, вдруг замерла, зажав грудь. Лесогор остановился перед ней. Взгляд его пронзил старую женщину.

– Не тужи о внуке, Надежда. Рана его – не к смерти. К полнолунию встанет. Да гляди, чтоб косу не точил до того – железу гневаться негоже.

Пряха аж ахнула, слёзы брызнули из глаз – внук её действительно упал с крыши сарая накануне!

– Благодарю, Вещий! Благодарю! – зашептала она.

Но Лесогор уже шёл дальше.

Молодой гончар, только расставлявший горшки у лавки, побледнел и поклонился в пояс. Лесогор кивнул ему:

– Кумач глине не товарищ, Олег. Лучше охрой да волной. Твой горшок с красной полосой – к слезам в дому, где встанет.

Гончар задрожал – он как раз экспериментировал с новой красной глиной!

– Благодарствую, Вещий! Сотру! Сотру!

Бывалый воин с седыми висками и шрамами, чистивший у колодца топор, выпрямился во фронт, ударив себя кулаком в грудь. Лесогор остановился.

– Помни, Святобор: твой щит – не дерево и железо. Твой щит – слово, данное брату у реки Рахны. Не подними топор на него – и щит твой не расколется.

Воин побледнел как смерть, его глаза округлились – ссора с названым братом из‑за межи была его тайной болью.

– Помню, Вещий! Слово сдержу!

Женщина с младенцем на руках робко протянула ребёнка. Лесогор легко коснулся пальцем лба младенца.

– Сила Велесова в нём. Пусть учится не только сокирой махать, но и травы ведать, знаки читать. От того окрепнет и жизнь долгую проживёт.

Женщина зарыдала от счастья и облегчения – ребёнок был слаб после родов.

Так он шёл, Волхв Лесогор, отвечая на незаданные вопросы, предрекая неозвученные судьбы, давая наказы‑обереги. Люди тянулись к нему, как к источнику живой воды и мудрости, пытаясь хотя бы краем одежды коснуться. Он не гнал их, но его сияние и спокойная мощь держали толпу на почтительном расстоянии.

Он знал. Знает. И всегда знал.

У княжеского терема его уже ждали. Князь Всеслав стоял на высоком крыльце, облачённый в лучший кафтан тёмно‑синего сукна, расшитый золотыми нитями. Рядом – княгиня Светлолика в васильковом платье, её волосы убраны под золототканый повойник. Лица их были торжественны и полны глубочайшего уважения. За ними – воевода Святослав и несколько старших бояр.

Лесогор остановился у подножия крыльца. Князь и княгиня сделали три шага навстречу и низко, почти до земли, поклонились. Не князю кланялись Волхву – Силе Рода, Вещему Слову.

– Мир дому твоему, Вещий Лесогор, и силе твоей неиссякаемой! – произнёс Всеслав, выпрямляясь. Голос его звучал искренне, без привычной властной хрипотцы.

– Мир и благодать пути твоему, Лесогор‑свет, – добавила Светлолика, и в её глазах светилось искреннее обожание и тихая надежда.

– Мир дому княжьему, Всеслав‑княже. Мир тебе, Светлолика‑светлица, – ответил Лесогор. Его голос был ровным, тёплым, как первый луч солнца. Он легко поднялся по ступеням, его походка была плавной и бесшумной.

– Сила Рода крепка в стенах сего града. Духи предков благоволят.

Княгиня Светлолика первой поднесла резной деревянный ковш с священной сурицей. Лесогор отпил малый глоток, передал ковш князю. Всеслав отпил, передал Светлолике. Круг доверия и уважения был замкнут.

Только после этого они вошли в прохладную сени терема. В гриднице, за княжеским столом, подали мёд, ягодный взвар и каравай с солью. Сначала говорили о семейном.

– Чадо наше младшее, Ратибор, хворал зимою люто. Ныне окреп, но страх в душе материнской… – начал Всеслав.

Лесогор взглянул куда‑то вдаль, будто видя мальчика.

– Страх твой, Светлолика, – тень на солнышке. Ратибору суждено седлать не коней, а волны. Море зовёт его. Сила Стрибога в нём. Не держи. Отпусти с купцами к морю Варяжскому – там здоровье его окрепнет, и слава найдёт.

Княгиня вздохнула с облегчением, а князь кивнул – Волхв знал о тайной тяге сына к морю. Затем речь зашла о государственном.

– Урожай на нивах… Туча саранчи прошла стороной, но дожди запаздывают. Не засуха ли грозит? – озабоченно спросил Всеслав.

Лесогор закрыл глаза на мгновение.

– Земля‑Мать не скупится. Дожди придут с грозой на седьмой день от сего. Саранча не вернётся – птицы небесные, что следом летели, путь её пересекли. Но гляди, княже: запасы зерна в амбарах черви поедают. Пошлёшь ключницу проверить – найдёшь гниль. Вычисти да просушь – и хватит зерна до весны, да ещё и соседям помочь сможешь.

Бояре переглянулись в изумлении – о проблеме с амбарами докладывали только утром!

– А враги, Вещий? – спросил воевода Святослав, не выдержав. – Слухи с юга… Варяги новые в устье Волхова шныряют. Готовить ли дружину?

Лесогор улыбнулся, и в улыбке было что‑то вещее и печальное.

– Твои враги, Святослав‑воевода, не с моря придут. Те, что шныряют – гонцы, не воины. Ищут пути к миру и торгу. А враг твой… спит ныне в твоём доме. Зависть брата твоего среднего, Игоря, отравляет его душу. Говори с ним по душам, пока ссора не вышла. Ибо сила его – в твоём доверии.

Воевода побледнел, сжав кулаки – с братом была давняя неприязнь.

Каждый ответ Лесогора был не просто предсказанием, а глубочайшей мудростью, знанием сокровенных мыслей и потаённых проблем. Он не вещал, а наставлял, давая конкретные советы, поражающие своей простотой и точностью. Атмосфера в гриднице была напряжённо‑благоговейной. Князь чувствовал себя учеником перед мудростью Волхва.

Когда вопросы семьи и земли иссякли, Всеслав вздохнул и обвёл взглядом стол. Его лицо стало серьёзным.

– Вот и дошли мы, Вещий, до дела, коим потревожили покой твой. Гости… Чудесные гости сии.

Он рассказал о появлении троицы у ворот, их странных речах о прыжке через Купальский огонь и потере во времени, о спасении Странником с Оберегом Камнем‑Сердцем. Светлолика добавила о своих наблюдениях – страхе, растерянности, но и искренности, запахе Купальского дыма.

– Сидим мы с Супругой, головы ломаем. Не воры, не лихие люди – видны. Но отколе? И зачем? И как им помочь, коль и правда с пути сбились? Ты один, Лесогор‑свет, можешь путь их разглядеть.

Лесогор выслушал молча. Его голубые глаза казались устремлёнными вглубь времён. Он не удивился. Лишь кивнул, медленно.

– Ведаю о гостях сих, Всеслав‑княже. Ведаю.

Он встал. «Камень‑Сердце» на его груди слабо блеснул в свете, падающем из окна.

– Прикажи звать их в гридницу сию. Время пришло пряжу их судеб распутать. Лицом к лицу поговорим.

Князь взмахнул рукой ключнице Людмиле, стоявшей у двери.

– Слышала, Борисовна? Велят гостей звать. Разбуди, коль спят. Пусть явятся пред очи Волхва и князя. Спешно!

Старуха засеменила из гридницы. Лесогор стоял у окна, глядя на просыпающийся град. Его фигура, освещённая утренним солнцем, казалась не от мира сего. Князь и княгиня переглянулись. В их глазах была надежда и трепет. Тайна Странников из Огня и Времени должна была вот‑вот раскрыться. Воздух в гриднице сгустился, наполнившись ожиданием чуда.

Первое утро в ладоге

Тьма в горнице княжьего терема казалась особенно густой после бессонной ночи, полной тревожных мыслей и скрипа незнакомых половиц. Луч солнца, пробивший щель в ставне, ударил Максу прямо в глаза.

– Блииин… – простонал он, натягивая холщовую рубаху на голову, как одеяло. – Который час? Рассвет? Серьёзно?..

– Рассвет в девятом веке, Макс, или восьмом, – пробормотала Лиза, пытаясь распутать волосы пальцами. Она сидела на краю жёсткой лавки, подпирая голову руками. – Без будильников, без кофе… только ключница с вестями апокалипсиса.

Артём потирал виски, пытаясь прогнать остатки сна.

– Гигиена хромает, хронология туманна… И да, голоден как волк. Идеальное утро.

Дверь с треском распахнулась. На пороге, очерченная светом из сеней, стояла ключница, её лицо было строгим, как у классной перед экзаменом.

– Подъём! Не мешкать! – рявкнула она басом. – Князь со светлицей ждут! Да Волхв Лесогор пожаловал – Вещий! В гридницу, живо!

– Лесогор? – Макс зевнул во всю пасть. – Кто это? Новый воевода?

– Волхв, Макс! – шикнула Лиза, вскакивая и торопливо натягивая свою понёву поверх рубахи. – Мудрец, колдун! Надеюсь, он тут главный по машине времени…

– Волхв… – Артём нахмурился. – Интересно, насколько их знания соответствуют…

Его размышления прервал нетерпеливый жест Людмилы. Они плелись за старухой по тёмным сеням, спотыкаясь о пороги и ворча сквозь зубы:

– …вообще не выспались… – бурчал Макс, потирая поясницу.

– …надеюсь, у них тут завтрак предусмотрен… – мечтательно проговорила Лиза.

– …теоретически, фигура волхва в раннесредневековом обществе… – бубнил Артём, – …обладает значительным сакральным авторитетом, возможно, он ключ к…

– …ключ? Да пусть хоть отмычка, лишь бы домой! – парировал Макс.

Их ворчание замерло на губах, когда ключница толкнула тяжёлую дубовую дверь в гридницу. Зал заливал утренний свет. За столом сидели князь Всеслав и княгиня Светлолика, их позы были внимательны и торжественны. Рядом, как скала, стоял воевода Святослав. Но их присутствие не сразу дошло до сознания троицы.

Потому что у окна, освещённый потоками золотого света, стоял Он. Фигура в простой белой рубахе, с длинными волосами цвета спелой пшеницы и густой золотистой бородой. Он стоял, глядя на город, спиной к ним. И в этой спине, в этой величавой, невозмутимой позе было что‑то жутко знакомое…

И когда он медленно, плавно обернулся… их охватило не просто удивление – шок, леденящий душу. Сияющие, неземной синевы глаза. Гладкое, мудрое лицо, казалось, не тронутое временем. Тот самый серебряный оберег‑секира на груди, который они видели под лучами уходящего солнца на Святилище в 2025 году. Тот самый Волхв! С Купальской поляны! С их выпускного кошмара!

– БОЖЕ МОЙ… – вырвалось у Лизы шёпотом, полным абсолютного потрясения. Она шагнула назад, рука непроизвольно поднялась ко рту.

– Это… Это ЖЕ ОН! – Не… может… быть… – прошипел Артём, его лицо побелело, очки (которых не было) он попытался поправить пустым жестом. Его рациональный мир рухнул окончательно. – Один в один… Как?..

– ТЫ?! – вопль Макса прозвучал громко, эхом отозвавшись в зале. Он бросился вперёд, забыв про князя, про всё. – Да это же тот мужик!

Он тыкал пальцем в сторону Лесогора, его глаза полыхали смесью страха, неверия и вдруг вспыхнувшей дикой надежды.

– ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ! ТЫ ЖЕ ТАМ БЫЛ! ВЕРНИ НАС! ВЕРНИ СЕЙЧАС ЖЕ, СЛЫШИШЬ?!

Лицо Лесогора не дрогнуло. Ни тени удивления. Только глубокие, бездонные голубые глаза смотрели на них с тем же спокойным, всепонимающим взглядом, что и на Купальском костре. Уголки его губ тронула едва заметная улыбка, словно он ждал именно этой бури эмоций.

– Приветствую вас, чада, под сенью древних стен, – прозвучал его низкий, звенящий, невероятно знакомый голос. – Сон ваш был тревожен? Недружелюбны лавки сего века?

Но теперь его слова не пугали, а зажигали искру.

– Вы! Вы знаете! – Лиза шагнула вперёд, её страх сменился лихорадочной надеждой. Слёзы навернулись на глаза, но это были слёзы облегчения. – Вы же были там! Вы знаете путь! Вы можете нас вернуть! Домой! Пожалуйста!

Она сложила руки, как в мольбе.

– Да! – подхватил Артём, оживляясь. Его ум лихорадочно работал. – Ваше присутствие там и здесь… это ключ! Вы должны понимать механизм перемещения! Верните нас! Мы не принадлежим этому времени!

Даже Макс, ещё секунду назад готовый буянить, стих. Его взгляд, устремлённый на Лесогора, был полон немого вопроса и мольбы. Вид того самого человека здесь, в этом немыслимом прошлом, был как спасательный круг в бушующем море безумия.

Лесогор слегка склонил голову, его сияющие глаза смягчились.

– Путь вспять… – начал он, и голос его звучал уже не так отстранённо, а почти… сочувственно. – …желанен сердцу, истерзанному чужбиной. Но спросите: что ждёт вас там? Гул пустых слов? Слепящий блеск бездушных камней? Пепелище прошлого, что для вас сгорело?

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в душу.

– Вы переступили Порог Вещий. Не по своей воле, но по Воле Высших Дорог. Обратной тропы… нет.

Отчаяние, холодное и знакомое, снова попыталось сжать их сердца. Но теперь оно боролось с яркой искрой надежды, зажжённой самим присутствием знакомого человека.

– Но… КАК? – настаивал Артём, не отрывая взгляда от Лесогора. – Как вы оказались там? В нашем времени? И здесь? В этом… веке? Это же…

– Реки времени, чадо Артём, – перебил его Лесогор мягко, но властно, – извилисты и глубоки. Они знают петли и омуты. Ведающий… может ступить и там, и тут. Но как… Он покачал головой, и в его взгляде промелькнуло предостережение.

– Сие семя не для нынешней почвы вашего разумения. Не время.

Он сделал шаг к ним. Его присутствие ощущалось физически – как тепло и сила.

– Вы просите пути назад? – голос его зазвучал мелодичнее, убедительнее. – Но путь сей лежит лишь вперёд. Через горнило испытаний. Через службу Правде, что здесь, в корнях сих, а не там, в ваших башнях из стекла и стали.

Он поднял руку, указывая за стены, в сторону дремучего леса.

– Чтобы обрести шанс вернуться… вам надобно заслужить. Пойдите туда, не зная куда. Принесите то, не зная что. Станьте тем, не зная кем… но кем зовёт вас кровь ваша и судьба.

– Заслужить? Как? – спросила Лиза, ловя каждое его слово; её глаза горели. – Что мы должны сделать?

– «Не зная куда»… Это же невозможно! – вырвалось у Макса, но уже без прежней злости, а с озадаченностью.

– Первая стезя – пряма, хоть и в чащобу ведёт, – сказал Лесогор. В его глазах мелькнул огонёк – не усмешка, а скорее вызов. – Ступайте в лес. К востоку от града. Три версты по тропе, что волки протоптали. Там, у камня Велесова, под сенью дуба‑великана, ждёт вас… человек. Человек, коего вы знаете. Возьмите у него то, что он вам вручит. И принесите сие ко мне. До того, как солнце коснётся кромки леса.

Они уставились на него; недоумение смешивалось с новой порцией шока.

– Человек… которого мы знаем? – прошептала Лиза. – Здесь? Сейчас? Да это… кто? Кого мы можем знать в девятом веке?!

– Камень Велеса… Дуб… Восток… – быстро зашептал Артём, запоминая. – Три версты…

– Это… ловушка? – неуверенно пробормотал Макс, но уже глядя не на Лесогора, а на князя, ища в его глазах ответа.

Князь Всеслав твёрдо кивнул:

– Слово Вещего – закон. Коли Лесогор путь указал – ступайте.

Он махнул воеводе:

– Святослав, снаряди их в дорогу: хлеб, вода, нож. Доведи до опушки.

Лесогор смотрел на них, его голубые глаза были спокойны и непроницаемы.

– Судьба ваша стучится в дверь, чада. Откройте ей, ступив на тропу. Узнаете… кого знаете. И что вам надлежит.

Он отвернулся к окну; его фигура в лучах солнца казалась монолитом.

Выбора не было. Через полчаса они стояли у лесной заставы. Мрачная стена Тёмного Бора взирала на них. Макс сжимал дубину и нож в ножнах. Артём нёс топорик и мешок с припасами. У Лизы была фляга и пучок обережных трав от Светлолики.

Воевода Святослав молча указал на узкую, едва видную тропу, исчезающую в зелёной мгле.

– Тропа волчья. Три версты. Камень у дуба – не прозевайте.

Он бросил на них тяжёлый взгляд.

– И язык за зубами. Лес уши имеет. К закату – назад. А нет…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе.

Они стояли, глядя в зелёный мрак. Страх щекотал позвоночник. Непонимание туманило разум. Человек, которого они знают… Загадка внутри загадки.

– Ну что… – сглотнул Макс, крепче сжимая дубину. – В «незнамо куда»? За «незнамо чем»? К «кое‑кому», кого мы «знаем»?

– Другого шанса нет, Макс. Я так понял, эти люди не шутят, – вздохнул Артём. – Он – наш единственный якорь в этом безумии. И он знает больше, чем говорит.

– Пошли, – сказала Лиза. Её лицо было сосредоточенным. Вспомнилось слово: «Берегиня».

Она сделала первый шаг на тропу.

– Может, там… хоть часть ответа.

Они исчезли под сводом древних деревьев. Свет солнца притушился. Воздух стал густым, пахнущим хвоёй, прелью и тайной. Звуки города отступили, сменившись шёпотом листвы и зловещей тишиной. Тропинка вилась впереди, теряясь во мху. Они шли вглубь неизвестности, чувствуя на спине взгляд воеводы и незримое присутствие Вещего Лесогора, бросившего им первый, загадочный вызов.

Путь «незнамо куда» начался. И где‑то впереди, у камня Велесова, ждал… знакомый незнакомец.

Тень Амона над Северными Лесами

(Египет, город Мемфис, глубина Сокрытого Чертога)

Воздух в подземном чертоге был густым, как смола, и мертвяще‑прохладным, несмотря на пекло египетского дня над землёй. Его не освещало солнце Ра – лишь трепещущее пламя чёрных свечей из ворвани, установленных в нишах стен из полированного чёрного базальта. Пламя отражалось в золотых инкрустациях иероглифов, повествующих о вечной борьбе тьмы и света, порядка и хаоса. Пахло миррой, кипарисом, сушёным ибисом и чем‑то металлическим – кровью и холодным железом.

В центре зала, на полированной плите из чёрного гранита, лежала огромная карта, выложенная из цветных камней: бирюза – море, лазурит – реки, сердолик – земли чужие. На Севере, там, где должен был быть лес, лежала мозаика из тёмного дуба и кости, инкрустированная крошечными серебряными топориками и щитами – символы славян. Над картой клубился лёгкий, зловещий дымок от тлеющих в бронзовых жаровнях колдовских трав и веществ, чьи названия знали лишь посвящённые.

Вокруг плиты, в глубоких тенях, стояли семь фигур – верховные жрецы Тайного Круга Амона‑Горахти, Ур‑хекау – «Великие Маги». Их облачение было торжественным и пугающим.

Главный жрец, Нехериф («Тот, чьё лицо грозно») – высокий, иссушенный годами и знанием, словно мумия. Лицо выкрашено блестящей зелёной краской (цвет Осириса, владыки мёртвых, и возрождения через знание). На голове – сложный головной убор «Атеф» из золота, страусовых перьев и рогов барана – символ власти Амона‑Ра и Осириса. В руках – скипетр «Уас» из чёрного дерева с навершием в виде головы шакала (Анубис) и плеть «Нехех» – символ власти и наказания. На груди – тяжёлый золотой пектораль с изображением крылатого солнечного диска (Гор Бехдетский), попирающего змея хаоса.

Херихеб («Надзиратель Тайн»), Аменемопет – моложе, плотного телосложения. Лицо выкрашено в кроваво‑красный (цвет Сета, бога хаоса и чужих земель). Головной убор – корона «Хемхемет» (тройная корона Атума), но из серебра, а не золота. В руках – жезл из магнитного железняка, на конце которого вращался серебряный диск с выгравированными знаками ветра и шёпота.

Жрица Хекет («Та, что призывает»), Исидерет – женщина в расцвете лет, движения змеино‑плавные. Лицо красивое, бледное, как лунный свет, с подведёнными сурьмой огромными глазами. На голове – золотой урей (кобра) и систр «Сешем» в руках – священная погремушка Исиды, но с зубчиками из заточенного обсидиана. Облачена в тунику из чернейшего льна, обвитую поясом из высушенных змеиных кож. Рядом чаша со странной жидкостью.

Заклинатель Книг, Сехметра – старец с пронзительным взглядом. Лицо выкрашено в синий (цвет Амона, неба и скрытого). В руках – раскрытый папирус необычайной древности, исписанный кривящимися, будто живыми знаками. На шее – ожерелье из фаянсовых скарабеев, каждый с именем северного «варвара».

Хранитель Врат, Собекемсаф – мощный, как бык. Лицо выкрашено в жёлтый охра (цвет пустыни и чужих пределов). На плечах – шкура крокодила (символ бога Себека). В руках – топор из чёрной бронзы – не египетский символ, а трофей или знак цели.

Мастер Форм, Птахотеп – худощавый, с длинными пальцами. Лицо не крашено, но покрыто татуировками тайных геометрических узлов и ловушек духа. В руках – круглое зеркало из полированного обсидиана и глиняная чаша с тёмной, вязкой пастой – смесью нильского ила, крови жертвенной арийской девственницы и толчёных камней с Севера.

Глас Тишины, Меритсегер («Та, что любит молчание») – молодая, почти девочка, но глаза – древние и наполненные злобой. Лицо закрыто серебряной маской с изображением безликой богини. Облачена в простую белую льняную одежду, контрастирующую с другими. В руках – две пернатые веера из страусовых перьев, но перья были окрашены в чёрный цвет.

Ритуал начался без слов. Херихеб, Аменемопет, поднял железный жезл. Диск на его конце завращался с тихим свистящим звуком, улавливаемым больше кожей, чем ухом. Воздух загустел, давление возросло.

Заклинатель Книг, Сехметра, начал читать. Его голос был сухим шелестом папируса, скрипом песка в пустыне. Он произносил не слова, а имена – имена славянских богов (Перун, Велес, Сварог, Лада), но произносил их искажённо, с надменным презрением, как имена демонов или насекомых. Каждое имя он «заключал» в клетку из иероглифов‑ограничений, прочерчивая их пальцем в воздухе над папирусом.

Над картой, над мозаикой Севера, сгущалась невидимая паутина из злых слов.

Мастер Форм, Птахотеп, подошёл к плите. Он окунул пальцы в чёрную пасту и начал наносить символы прямо на каменные «земли» славян: глаз Амон‑Ра (слежение, подчинение), узел Исиды (запутывание, связывание воли), знак Сета (хаос, раздор). Символы дымились, впитываясь в камень.

Жрица Хекет, Исидерет, подняла систр. Её движение было резким, как удар змеи. Сешем загремел – не мелодично, а пронзительно‑визгливо, как крик раненой птицы. Она начала пляску – не плавные движения Исиды, а дёрганые, угловатые па, имитирующие драку, падение, предательство. Её чёрная туника мелькала в полумраке, как крыло ворона. Она пела, но песнь была шёпотом проклятий на забытом наречии, направленных на семьи, веру, доверие между северными племенами.

Главный жрец, Нехериф, воздел руки. Его зелёное лицо в свете чёрных свечей казалось ликом мёртвого бога.

– Амон‑Ра‑Горахти! – голос его прорвал тишину, как труба Судного дня, но звук был холодным, лишённым жизни. – Владыка Сокрытых Имён! Царь Богов! Внемли слугам твоим! Гор Бехдетский, Сокрушитель Врагов! Сет, Сила Чужих Земель! Исида, Владычица Чар! Сехмет, Яростная!