Чтец Горизонтов

– Гой! Ух! Вар!!! – неслось над костром.

Это был танец‑вызов, танец‑утверждение жизни и силы перед лицом ночи и неведомых сил Нави.

Макс и Артём, стоявшие рядом, заразились этой яростью. Без слов, по одному зову крови, они впрыгнули в кружащийся вихрь мужиков. Макс зарычал громче всех, топая ногой, чувствуя, как неистовая энергия бьёт ключом. Артём, обычно сдержанный, вопил, вкладывая в крик всю накопившуюся за годы сомнений силу. Они были частью стихии, частью этого древнего обряда.

На другой стороне огня закружился женский хоровод – плавный, светлый, как лунная дорожка на воде. Лада вела его. Женщины в своих светлых платьях скользили по земле, словно берёзы на ветру. Руки их поднимались, как крылья птиц, опускались, как струи дождя. Они пели тихую, напевную песню о любви, о плодородии, о доме. Их движения были молитвой Ладе, Макоши, Живе.

Лиза, заворожённая, стояла рядом. Лада ловко поймала её взгляд, улыбнулась и взяла за руку, втянув в хоровод. Лиза попыталась было сопротивляться, но плавный ритм, тёплые руки соседок, сам воздух, напоённый запахом трав и дыма, увлекли её. Она закружилась.

И тогда старшая женщина в хороводе – мудрая, с глазами, как две голубики‑ягоды, – положила руку Лизе на голову и проговорила тихо, но так, что слышали все рядом:

– Буди, дитятко, Берегиней! Сила рода в тебе! Свети! Храни! Люби!

Слова вошли в Лизу, как благословение. Она почувствовала тепло и уверенность, разливающиеся изнутри.

Хороводы смолкли. Настало время прыжков. Смельчаки – в основном молодые парни и девушки – парами и поодиночке разбегались и перелетали через бушующее море углей и пламя угасающего Купальца. Каждый прыжок сопровождался одобрительными возгласами:

– На удачу! На любовь! На силу!

– Наши пошли! – крикнул Макс, вытирая пот со лба после мужской пляски. Глаза его горели азартом. Он толкнул Артёма: – Давай, Старый, слабо?!

Артём, ещё дышавший глубоко после рычаний, глянул на жаркую полосу огня.

– Он же всё ещё жаркий… Ноги опалим!

– Трусишь? – подначила Лиза, подойдя. Её лицо светилось в отблесках пламени; следы слёз давно высохли. Она чувствовала себя спокойной и сильной, как никогда. – Я не боюсь. Вместе?

Макс и Артём переглянулись. Слова о Берегине, их собственная ярость в хороводе, сам дух этой ночи – всё слилось в единый порыв.

– Втроём! – решительно сказал Макс. – Руки крепче! Раз – и перелетим!

– За Ладогу! – неожиданно выкрикнул Артём, вспомнив карту древних городов, которую когда‑то видел. Почему именно Ладога? Не знаю. Но слово пришло само.

– Вместе! – твёрдо подтвердила Лиза.

Они отошли подальше – на самый край света поляны, к тёмным соснам. Взялись крепко за руки: Лиза в центре, Макс справа, Артём слева. Купалец перед ними был уже не костром, а огненной рекой шириной в три шага, над которой поднимались волны жара, искажая воздух.

– Раз! – скомандовал Макс; голос сорвался от адреналина.

– Два! – подхватил Артём, стиснув зубы.

– Три! – крикнула Лиза, и они рванули с места что есть силы.

Ноги мелькали по траве. Жар ударил в лицо. Пламя заревело в ушах. Они оттолкнулись на самом краю, взмыли над раскалённым жерлом, держась мёртвой хваткой за руки друг друга.

В момент прыжка, в самой высшей точке, когда под ними бушевало море золота и багрянца, а над головой сияли мириады звёзд, их охватило странное ощущение.

Не падения – искажения. Свет костра расплылся в ослепительную белую пелену. Звуки праздника – смех, треск углей, крики – заглушились нарастающим гулом, как будто мчишься сквозь туннель на бешеной скорости. Воздух стал густым, как вода, давление сжало виски. Они всё ещё чувствовали руки друг друга, но видели только ослепительную белизну и мелькающие в ней тени – стремительные образы лесов, рек, лиц в шлемах, бегущих от охотников оленей…

И вдруг – тишина. Твердь под ногами. Свежий ветер, пахнущий дымом, навозом и дёгтем.

Они стояли, всё ещё держась за руки, пошатываясь. Ослепление прошло. Они увидели… не поляну.

Перед ними высились огромные белокаменные стены – мощные, посеревшие от времени, увенчанные частоколом острых кольев. Это был град. Настоящий, древний. За стенами виднелись островерхие крыши теремов.

Перед массивными воротами, окованными железом, кипела суета: запряжённые лошадьми телеги с мешками и бочками, люди в грубых рубахах и понёвах, с топорами за поясами, воины в кольчугах и островерхих шлемах с кольчужными бармицами, проверяющие груз. Воздух звенел от гула голосов, ржания коней, ударов молота о наковальню откуда‑то из‑за стен. Странный, чуждый, но невероятно реальный мир.

Лиза, Макс и Артём стояли, остолбенев. Их славянские рубахи и понёва Лизы, пахнущие дымом Купальца, были единственным, что связывало их с только что пережитым безумием.

– Ч‑что… – прохрипел Макс, отпуская руку Лизы и шагнув назад, натыкаясь на Артёма. – Где… это? Что за хрень?

– Это не Приреченск… – пробормотал Артём. Его учёный ум лихорадочно работал, сканируя стены, одежду людей, телеги. – Эти стены… эти ворота… Это же… древность! Настоящая!

Лиза молчала. Она смотрела на град, на суету у ворот, на дымок, стелющийся над крышами. В её груди что‑то щёлкнуло, как замок, открывая дверь в неведомое. Слова Волхва, ощущение прыжка, благословение Берегини – всё сложилось в страшную, невероятную картину.

– Он предупреждал… – прошептала она так тихо, что слова едва уловил ветер. – Пути вспять… не обретается.

На них никто не обращал особого внимания. Люди у ворот были заняты своими делами. Мужик в выгоревшей рубахе, ведя под уздцы вьючную лошадь, лишь мельком глянул на троицу, стоящую в стороне в праздничных, но уже пыльных одеждах, и буркнул что‑то своему спутнику:

– Глянь, Окунь, чада какие‑то… С праздника, поди? Из дальних сёл? Диковатые…

Они стояли у стен древнего града – в другом времени, в другой реальности. Следы сажи от Купальца ещё были на их подолах и рукавах, а в ушах всё ещё звенел гул того прыжка сквозь Огонь и Время. Приключение только началось. Они переступили Порог. И обратной дороги, как и предупреждал Странник, возможно, и правда не было.

Княжий Суд и Зов Волхва

Гул древнего града обрушился на них, как физическая сила. Запахи – конского пота, дыма очагов, дёгтя, свежеструганного дерева и чего‑то кислого (квас?) – смешались в густой коктейль, от которого кружилась голова. Люди в грубых, практичных одеждах сновали мимо, бросая на них лишь беглые, деловые взгляды. Их славянские рубахи с Купалы хоть и выглядели празднично, но были вполне в духе места; лишь качество ткани да тонкость вышивки (если присмотреться) выдавали нечто иное.

– Ладога… – прошептал Артём, первым заметив надпись над воротами града. Он всматривался в могучие каменные стены, в островерхие крыши теремов за ними, в оживлённую пристань вдалеке, где качались на волнах ладьи‑однодревки и более крупные насады. – Это же… Ладога! Один из древнейших городов Руси! Но… как? Как мы сюда попали?

– Попали? Мы провалились сквозь землю! Или через огонь! – Макс нервно оглядывался; его боевой пыл после прыжка сменился растерянностью. – Надо спросить, что за… что за год тут? Может, мы в историческом парке?

– Макс, не надо! – шикнула Лиза, но было поздно.

Макс шагнул к коренастому мужику в засаленном кожухе́, толкавшему телегу с бочками.

– Эй, земляк! – Макс старался звучать бодро, но голос дрожал. – Скажи, какой нынче год? И какого числа? И… это точно Ладога?

Мужик остановился, уставился на Макса тяжёлым, недоверчивым взглядом. Его глаза скользнули по лицу Макса, по его рубахе, потом – к Лизе и Артёму.

– Год? Шо за год? – переспросил он хрипло, медленно. – Лето от Роду Сварожьего… – Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – А ты чаво, парень, с пути сбился? Аль голова твоя от зноя повредилась? – Он толкнул телегу дальше, бросив через плечо: – Ладога она, Ладога. Град княжий. Не болтай лишнего, не то стражники привяжутся.

Макс машинально кивнул, но семя подозрения было брошено. Несколько человек поблизости замедлили шаг, прислушиваясь. А у ворот, где стояли два дружинника в добротных кожаных доспехах поверх рубах, с топорами за поясами и щитами за спинами, внимание уже было приковано к странной троице. Их насторожили не столько вопросы, сколько растерянные, испуганные лица и полное незнание очевидных вещей.

Один из дружинников – бородатый, с лицом, изрубленным шрамом через щёку, – решительно направился к ним. Его напарник, молодой, но крепкий, последовал за ним.

– Эй, вы! – рявкнул старший; голос хриплый, привыкший командовать. – Чьих будете? С какого села? Чего тут толчётесь да вопросы дикие мечите? Али засланные с порубежья?

– Мы не засланные! – быстро вступила Лиза, стараясь говорить спокойно, но сердце колотилось как бешеное. – Мы… потерялись. Совсем. Не знаем, как сюда попали. Просим помощи. Доброй помощи.

– «Потерялись»? – Дружинник усмехнулся, но без юмора. Его единственный глаз буравил их. – В град княжий пешим ходом «потерялись»? Брехня. И вид у вас… хоть и по‑нашему, да не по‑нашему. – Он кивнул напарнику. – Вяжи их. К светлейшему князю Всеславу пойдём. Он разберётся, что за пташки слетелись.

Попытки объяснить, что они просто хотят домой, ни к чему не привели. Дружинники были тверды. Их повели сквозь массивные, окованные железом ворота внутрь града.

Ладога встретила их шумом, гамом и жизнью. Узкие, утоптанные улицы вились между бревенчатыми домами‑срубами. Крыши многих были покрыты дранкой или берестой. Повсюду сновали люди: ремесленники с инструментами, женщины с корзинами и вёдрами, торговцы за прилавками под навесами, воины в кольчугах поверх стёганых поддоспешников. Воздух звенел от стука молотков из кузницы, скрипа телег, блеяния коз в загоне и разноголосого говора. Над всем этим возвышались несколько княжеских теремов на высоком месте у реки Волхов.

Их привели к самому большому терему. Княжеские палаты были не дворцом в современном понимании, но внушительным срубом из толстенных брёвен, с высоким крыльцом и резными наличниками на окнах. На коньке крыши красовалась деревянная голова коня. У входа стояли ещё двое дружинников, зорко осмотревших подозрительных пленников перед тем, как пропустить внутрь.

Внутри было прохладно и сумрачно. Пахло деревом, воском и дымком. Они прошли через сенцы, где на лавках дремали отроки (княжеские слуги‑подростки), и вошли в гридницу – главный зал.

Зал был обширен. Стены украшены охотничьими трофеями и щитами. Посредине стоял длинный дубовый стол, уставленный глиняной и деревянной посудой. У дальней стены, под полкой с образами (в углу – изображения Перуна? Велеса? Даждьбога? – Лиза не разобрала), находился княжеский стол – чуть возвышенный.

За ним, на резном кресле, восседал Князь Всеслав.

Князь Всеслав был мужчиной в полных силах, лет сорока пяти. Широкоплечий, крепко сбитый. Лицо смуглое, обветренное, с густой светлой бородой, ухоженной и уложенной как подобает князю. Глаза – светлые, проницательные, как у сокола, – оценивающе скользнули по гостям. На нём была качественная крапивная рубаха тёмно‑красного цвета, подпоясанная широким кожаным поясом с серебряными бляхами. На груди – тяжёлый золотой оберег в виде топора‑молнии.

Рядом с ним, на скамье чуть пониже, сидела княгиня Светлолика. Она казалась моложе мужа. Лицо её было мягким, добрым, с большими светло‑синими глазами, полными любопытства и участия. Светлые волосы были заплетены в сложную косу и убраны под расшитый повойник. На ней – нарядное платье из тонкого льна василькового цвета, расшитое золотистыми нитями. На шее – ожерелье из цветного стекла и янтаря.

Рядом с князем стоял воевода – суровый мужчина в кольчуге, с секирой на поясе. У стены замерли несколько бояр в дорогих шубах, несмотря на лето, и ключница – пожилая женщина с связкой ключей у пояса.

– Светлейший Княже! – отрапортовал дружинник со шрамом, ударив себя кулаком в грудь. – У ворот сих приметили. Чужие. Вопросы дикие мечут – год спрашивают, имя града. Словно не здешние. А глядя на них – и не здешние, хоть и в рубищах наших. Речи их странны. Привели к твоему суду.

Князь Всеслав тяжело взглянул на троицу. Его взгляд был нетороплив, но неумолимо внимателен.

– Отколь родом будете, чада? – спросил он. Голос низкий, властный, с лёгким хрипловатым оттенком. – И коего ради в град мой пожаловали с такими… диковинными речами?

Артём, как самый красноречивый (и самый напуганный необходимостью говорить), шагнул вперёд, низко поклонившись, как видел в фильмах.

– Светлейший Княже… – начал он, стараясь говорить чётко и уважительно, без сленга. – Мы… мы из далёких краёв. Очень далёких. Зовут меня Артём, это Максим и Лиза. Мы… мы не знаем, как сюда попали. Буквально мгновение назад мы были… в другом месте. Праздновали Купалу… прыгнули через костёр… и очутились здесь. У ваших ворот. Мы не засланные! Мы просто… потерялись во времени. Просим вашей помощи, вашей милости… помогите нам вернуться домой!

В гриднице воцарилась тяжёлая тишина. Бояре переглянулись. Воевода хмыкнул. Князь Всеслав поднял густые брови. Княгиня Светлолика прикрыла рукой рот; её глаза расширились от изумления и… сострадания?

– «Потерялись во времени»? – переспросил князь медленно. Он перевёл взгляд на дружинника. – Ты слышал, Вячеслав? Прыгнули через Купалец – и в Ладогу угодили? – В его голосе звучало недоверие, граничащее с насмешкой, но не злобное.

– Так точно, светлейший. Бреши такие и мечут, – кивнул дружинник.

– Княже… – тихо, но внятно сказала Светлолика, кладя свою тонкую руку на могучую руку мужа. Её голос был мягким, как шёлк, и тёплым, как летний ветер. – Глянь на них пристальней. Страх в очах – не лихой. Растерянность – не притворна. Одёжа их… вроде нашей, да тонка зело, узоры диковинные. И запах от них… – она чуть принюхалась, – …дымом священным пахнет. Купальским дымом. А ещё… чем‑то чужим. Далёким.

Князь всмотрелся в лица гостей: в испуганные, но честные глаза Артёма, в растерянно‑упрямый взгляд Макса, в полные немой мольбы и странной внутренней силы глаза Лизы.

– Странно… – пробормотал он. – Слова – бредни. А очи… очи не врут. Не воры, не лихие люди. – Он потёр переносицу. – Помочь? А как? Не ведомы мне пути межвременные, чада. Не водил меня Велес по тропам Навьим туда‑сюда. Домой? А где дом ваш сей? В какой дали?

– Мы не знаем, как объяснить… – начала Лиза, чувствуя, как подступают слёзы от безысходности. – Там… всё иначе. Дома другие, люди… всё по‑другому. Мы просто хотим назад! Помогите нам найти того… кто может знать путь? Волхва? Мудрого человека? Нас к вам привёл Странник… с Оберегом Камнем‑Сердцем… – Она вспомнила слова Лады с поляны.

При словах «Оберег Камень‑Сердце» князь вздрогнул почти незаметно. Его глаза сузились, впились в Лизу. Светлолика сжала его руку.

– Камень‑Сердце? – переспросил князь, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме власти – настороженный интерес. – Ты ведаешь о Страннике с Камнем‑Сердцем?

– Мы его видели! Он спас нас! – вступил Макс. – И сказал прийти на Купалу… вот мы и пришли… и прыгнули…

Князь и княгиня переглянулись. Молчание повисло снова, но теперь оно было напряжённым, значимым. Бояре перешёптывались.

– Светлейший, – снова заговорила Светлолика, её голос был решительным, – дело сие не княжеского суда. Не воинским умом его постичь. Не боярской смекалкой. Тут Велесова тропа. Тут Навья глубь. – Она посмотрела прямо на мужа. – Позвать надобно Лесогора. Волхва лесного. Он ведает пути меж дубрав видимых и невидимых. Он с духами лесными беседует и с тенью предков. Он разберёт, что за чада сии, и откуда ветер их принёс.

Князь Всеслав подумал мгновение. Его внимательные глаза ещё раз обвели троицу, задержавшись на Лизе. Потом он кивнул – коротко и резко.

– Правду глаголешь, Светлолика. Дело волошбое. – Он повернулся к воеводе, стоявшему как каменный идол. – Святослав! Гонца! Коня быстрого! К старому дубу на Дальней Гриве, где ручей Велесов бьёт! Волхву Лесогору, князь Всеслав зовёт! Дело великой важности! Пущай скачет, яко стрела Перунова!

Воевода ударил себя кулаком в грудь так, что зазвенела кольчуга.

– Быть послуху, светлейший! – рявкнул он и развернулся. Его шаги гулко отдались по деревянному полу, когда он вышел отдавать приказ.

Князь взглянул на гостей. В его взгляде теперь было меньше подозрения, но больше недоумения и тяжёлой доли.

– Ну что ж, чада диковинные… Ждите Лесогора. Он путь ваш разглядит. А пока… – он махнул рукой ключнице, – Людмила, упокой гостей в горенке задней. Напои, накорми. Да смотри за ними.

Их повели из гридницы, оставив князя и княгиню наедине с неразрешимой загадкой, пришедшей к ним через Купальский огонь.

Наши герои шли по темноватым сеням княжеских хором, слыша за спиной тихий, тревожный разговор на непонятном, но теперь уже знакомом древнем наречии:

– Веришь ли, Душа моя, в бредни их?

– Не в бредни, свет мой. В очи их верю. И в запах Купальского дыма. И в Камень‑Сердце… Помнишь сказания?

– Помню… Только откуда они? И зачем? И что скажет Лесогор?..

Дверь в небольшую, чистую горницу с лавками и маленьким окошком захлопнулась за ними. Они были в безопасности. Накормлены, напоены. Но стены древнего града снаружи и тяжёлый взгляд князя внутри давили сильнее любых оков.

Они сидели на жёсткой лавке, слушая незнакомые звуки чужого мира, и ждали Волхва со странным именем – человека, который знал пути не только по лесу, но и сквозь само время. И страх их теперь смешивался с тревожной надеждой.

Ведьмина Гора и Наказ Вещего

Конь гонца, по кличке Буян, взмыленный, покрытый пеной, захрипел на последнем подъёме.

Ведьмина Гора. Невысокая, но мрачная в предзакатном свете, покрытая древним, сумрачным бором из корявых сосен и вековых дубов. Воздух был густым, напоённым запахом хвои, влажного мха, грибов и чего‑то ещё – древнего, камня и корней. Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь шелестом листвы да отдалённым криком ворона.

Светозар, дружинник князя, крепкий муж с проседью в бороде и умными, быстрыми глазами, спешился. Он знал, что тревожить Лесогора без крайней нужды – дело опасное. Но приказ князя был ясен. Он привязал коня к низкому суку и пошёл вглубь, по едва заметной тропе, знакомой лишь посвящённым.

Тропа вывела его на каменную седловину у самой вершины горы. И здесь, под открытым небом, меж трёх исполинских, замшелых валунов, похожих на каменных исполинов, раскинулось Святилище. Не такое, как в Ладоге, с кумирами. Простое и могучее. Гладкая каменная плита‑алтарь в центре. Неглубокий жертвенник, выложенный из камней, где тлели остатки священного костра, пахнущего полынью и можжевельником. Рядом – чистый родник, бивший прямо из‑под корней древнего дуба и стекавший ручейком вниз по склону. Воздух над этим местом вибрировал, словно нагретый солнцем камень. Место Силы.

У алтаря, спиной к пришедшему, стояли двое. Один – Лесогор. Другого Светозар знал лишь по слухам – Радомир, чадо Лесогорево, ученик.

Лесогор. Даже со спины было видно его величие. Высокий, прямой, как копьё. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, свободно распущенные, ниспадали на спину. Борода – такая же золотистая, густая. Одет в простую конопляную рубаху белого цвета, но узоры по подолу и вороту – сложные, мерцающие в сумеречном свете, словно вытканные из лунного света и теней. На шее – знакомый Светозару серебряный оберег‑секира. Он стоял неподвижно, но сама его поза излучала спокойную, нечеловеческую мощь. Светозар почувствовал, как мурашки побежали по спине.

Рядом с ним, чуть ниже ростом, стоял Радомир. Мужчина лет тридцати. Стройный, но крепкий. Волосы – очень светлые, почти белые, как лён, ниспадали прямыми прядями до плеч. Лицо, обращённое к Лесогору, Светозар видел лишь в профиль: чистые, ясные линии, высокий лоб, очень светлая, почти прозрачная кожа. Но больше всего поразили глаза, мелькнувшие в повороте – глубокого, чистого небесного цвета, сияющие внутренним светом, полные мудрости и безмерной доброты, не по годам. Он был одет просто: холщовая рубаха натурального цвета, подпоясанная верёвочным поясом. Никаких украшений. Только тихая сила и свет, исходящие от него. «Голубые глаза и светлые волосы – знак чистой крови Рода», – пронзительно подумал Светозар.

Лесогор говорил. Его голос, низкий, размеренный, как гул земли, наполнял каменную чашу Святилища, сливаясь с шелестом листьев. Он говорил на древнем, чистом наречии, понятном, но полном глубокого смысла:

– …Иди же, чадо Радомир. Иди на Полдень, туда, где Солнце печёт землю докрасна, а люди забыли Корни. – Лесогор положил руку на плечо Радомира. Рука была крепкой, как корень дуба. – Заблудшие овцы стада Человеческого там. Бредут во тьме собственных законов, что как паутина душит. Жрут друг друга злобой да страхом. Кон их нарушен.

– Учитель, – голос Радомира был чистым, звонким, как ручей, но в нём звучала глубокая печаль, – сердце весть их боль чует. Но как пробиться сквозь камень их сердец? Как посеять Зерно Правды в землю, иссушенную гордыней и сребролюбием?

Лесогор повернулся к нему полностью. Его лицо, в лучах заходящего солнца, было гладким, сильным, без морщин, но в сияющих голубых глазах (таких же, как у Радомира, но глубоких, как омут веков) горел огонь знания и неизбывной печали.

– Не мечом, чадо. Не гневом Перуновым. Иди к ним не Князем‑Воеводой. Иди Служить. – Он сделал ударение на слове. – Служи Любви и Прощению. Самый малый да будет тебе братом. Самый падший – сестрою. Неси им не грозу, а… Росу. – Лесогор поднял руку, и на ладони, казалось, собрался свет родника.

– Учи их простому:

«Блаженны чистые сердцем – ибо Правь в них живёт, как в чистом ключе. Они лик Рода зрят».

«Блаженны кроткие – ибо они наследят Землю‑Мать, ибо сила их – не в кулаке, а в терпении корня».

«Блаженны алчущие Правды – ибо их душа не уснула, и насытятся они Словом Вещим».

«Люби не только ближнего, что тебе любезен. Возлюби и супостата своего. Ибо в нём тоже искра Рода тлеет, хоть и задавлена тьмою. Прощая – ты Тьму в себе побеждаешь».

«Не суди, да не судим будешь. Ибо суд твой – слеп, как крот под землёй. Ты видишь ветвь, а не корень зла».

«Просящему – подади. От взявшего силой – не требуй назад. Ибо щедрость сердца – мост над пропастью злобы».

«Золотое Слово: твори иным так, как хочешь, чтоб тебе творили. В сем весь Кон и Закон Предков».

Радомир внимал, его голубые глаза были прикованы к лицу учителя, впитывая каждое слово. Светозар, затаив дыхание за камнем, чувствовал, как дрожь проходит по телу. «Словно быль древнюю слушаю… Словно сам Род глаголет…»

– Но знай, Радомир, – голос Лесогора стал суровее, как сталь, – слово твоё, как меч обоюдоострый. Одних исцелит, других – озлобит пуще. Свет твой для слепцов – боль. Правда твоя – обвинение их кривде. – Он сжал руку Радомира. – Тебя оклевещут. Тебя отвергнут свои же, к кому послан. Тебя предаст тот, кто хлеб твой яст. – В глазах Лесогора мелькнула тень нечеловеческой скорби. – И примут тебя в объятья… не слава и любовь. Примут тебя Древа Нави. Путь твой окончится Болью. Кровь твоя прольётся, как дождь весенний на иссохшую землю.

Радомир не содрогнулся. Его светлое лицо оставалось спокойным. В голубых глазах горел не страх, а твёрдая решимость и безграничная любовь.

– Ведаю, Учитель, – прошептал он. – Ведаю отроком ещё. Ведал, вступая на стезю сию. Но коль кровь моя – роса, что оживит хоть одно иссохшее семя Правды в их душах… то путь мой не напрасен. Пусть примет Древо Нави. Корни Рода моего крепки. Смерть – лишь врата.

Лесогор смотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. Потом кивнул – один раз, коротко. В этом кивке было принятие, гордость и бесконечная боль.

– Так иди же, Светоносец. Неси Искру. Где упадёт она и прорастёт – не ведомо никому. Даже Вещему. Но сеять – долг твой. А там… будь что будет. – Он обнял Радомира, как отец сына перед дальней дорогой. – Мир тебе и Сила Рода. Иди с Рассветом.

В этот момент Лесогор повернул голову, и его сияющие голубые глаза устремились прямо на укрытие Светозара. Казалось, он знал о его присутствии с самого начала.

– Светозар, дружинник Всеслава Князя. Выходи. Не таись за камнем Велесовым. – Голос его звучал ровно, без укора.

Светозар встал, чувствуя себя мальчишкой, застигнутым за шалостью. Он вышел на открытое пространство Святилища, низко поклонился.

– Вещий Лесогор… Мир дому твоему и силе твоей, – произнёс он, стараясь говорить достойно. – Князь Всеслав Ладожский шлёт весть великой важности. Зовёт тебя в град. Гости диковинные пожаловали… через Огонь Купальца. Странники. Глаголют речи небывалые. Князь суда того не ведает. Княгиня Светлолика советует – лишь Вещий Лесогор путь их разглядит.

Лесогор взглянул на Светозара, потом перевёл взгляд на запад, где последняя полоска солнца догорала за лесом. Его лицо было непроницаемым.