Читать книгу Хроники Карантина. Пятидесятый лист (Лара Вейн) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Хроники Карантина. Пятидесятый лист
Хроники Карантина. Пятидесятый лист
Оценить:

3

Полная версия:

Хроники Карантина. Пятидесятый лист

— Нет. Был военный билет. Его давно нет.

— Свидетельство о рождении?

— Было. В детдоме. Номер два, город Вологда. Его, наверное, тоже нет.

— Детдома?

— Свидетельства. Детдом есть. Я проверял. Он теперь называется «центр помощи детям». Там новая директор. Молодая.

— Вы ездили?

— Нет, — сказал я. — Я смотрел. По спутнику.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал Павел Сергеевич. — Дайте мне неделю.

— Павел Сергеевич. Мне ещё виза нужна.

— Куда?

— В Норвегию. Потом — в Италию.

— В Италию, — повторил он. Без вопроса.

— В Рим.

Опять тишина.

Потом он сказал:

— Андрей. Я не спрашиваю зачем. Я знаю, что если бы это было что-то, о чём мне нужно знать, вы бы сказали. — Пауза. — Но взамен я вас попрошу об одном.

— Да.

— Когда вернётесь — расскажите мне. Мне. Не в контору. Не на бумаге. Мне. За чаем. — Он помолчал. — Я положил руку на дерево, Андрей. Вы видели. Мне теперь тоже нужно знать.

— Расскажу.

— Тогда неделя, — сказал он. И отключился.

* * *

Через пять дней мне позвонили из отдела по вопросам миграции. Улица Кирова, Калининград. Девушка. Вежливая. Сказала: «Андрей Сергеевич? Вам нужно подойти. Фотографироваться. С двумя документами и… — она запнулась, — и с вами».

Я приехал на автобусе.

Окно номер шесть. Девушка — та самая, по голосу. Лет двадцать пять. Хвостик. Маникюр с блёстками. На бейджике — Ксения.

Она смотрела в компьютер. Долго. Потом — на меня. Потом — опять в компьютер.

— Андрей Сергеевич, — сказала она. — Вы… раньше паспорт получали?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

Она посмотрела на мои волосы. На шрам. На левую руку, которую я держал на стойке.

— Вам сорок пять лет, — сказала она.

— Да.

— И вы никогда…

— Ксения, — сказал я. — Это долгая история.

Она смотрела на меня. Потом — я видел — что-то решила. Не спрашивать. Хорошая девушка. Она улыбнулась. Профессионально. Но по-доброму.

— Тогда давайте фотографироваться, — сказала она. — Встаньте к стенке. Не улыбайтесь.

Я не улыбался.

Это не было трудно.

* * *

Там была анкета. Я заполнял её двадцать минут. Ручкой на верёвочке.

Фамилия: Зимин.

Имя: Андрей.

Отчество: Сергеевич.

Дата рождения: 09.12.1984.

Место рождения: г. Вологда.

Я не знаю, что я родился в Вологде, Лёва. Я знаю, что меня нашли в Вологде. На вокзале. В зале ожидания. Под скамейкой. Зимой. В пальто, которое было мне велико, в шапке, завязанной под подбородком, и в одном валенке. Второй валенок потерялся. Его так и не нашли.

Мне было около трёх. Я ничего не говорил. Ни имени, ни фамилии. Нянечка, которая меня взяла, — Зоя Ивановна, она умерла в девяносто восьмом — сказала: «Нашли зимой. Пусть будет Зимин». Директор детдома был Сергей Петрович. Отчество дали по нему. Всем найдёнышам тогда давали отчество по директору. У нас было одиннадцать Сергеевичей.

А имя я сказал сам.

Это единственное, что я сказал. Нянечка спросила: «Как тебя зовут?» И я сказал: «Андрюша». Зоя Ивановна потом рассказывала. Я больше ничего не сказал. Три недели. Потом заговорил. Нормально. Как все.

Андрюша.

Значит, кто-то меня так звал.

* * *

Я помню вокзал.

Немного. Пятна. Свет — жёлтый, лампы под потолком. Холод от двери. Запах — мокрая шерсть, махорка, хлорка. Голос диктора. Шаги. Много шагов.

И зелёный цвет.

Больше ничего. Больше я тебе пока не скажу.

* * *

Дальше в анкете было: «Сведения о родителях».

Мать.

Отец.

Две строчки. Пустые.

Я сидел над ними и не знал, что писать.

Ксения подошла. Посмотрела через плечо.

— Если не знаете — так и пишите, — сказала она. Тихо. — «Сведений нет». Это можно. Я видела.

— Часто?

— Нет, — сказала она. — Редко. Но бывает.

Я написал.

«Сведений нет».

Два раза.

* * *

Паспорт мне выдали двадцать девятого.

Красный. С орлом. Пахнет типографией. Внутри — моя фотография. Седой человек со шрамом. Бесцветные глаза. Не улыбается.

Андрей Сергеевич Зимин.

Я стоял на крыльце, на улице Кирова, и держал его в руках. Шёл дождь. Мелкий, калининградский, косой. Я не прятал паспорт. Я держал его открытым. На странице с фотографией. Капли падали на плёнку и скатывались.

Мимо шли люди. Никто на меня не смотрел. На меня никогда никто не смотрит.

А я стоял и смотрел на него.

Сорок пять лет.

Внутри, во второй вкладке, — виза. Шенгенская. Норвежская. На три месяца. Многократная. Её дали за четыре дня. Так не бывает. Павел Сергеевич сказал: «Бывает». И больше ничего не сказал.

Я положил паспорт во внутренний карман.

Рядом с третьим листом. Сложенным вчетверо.

И поехал на остров.

Глава 4. Остров

Остров с маяком. 2–3 октября 2029 года

«Свет маяка не для того, чтобы на него смотреть. Он для того, чтобы по нему считать».

Олаф, смотритель маяка. Записано Софьей Ланской с его слов.

До острова я добирался три дня.

Калининград — Москва. Москва — Стамбул. Стамбул — Осло. Осло — Будё. Будё — лодка.

Четыре самолёта. Четыре паспортных контроля. На каждом я протягивал красную книжечку с орлом, и на каждом человек в стеклянной будке смотрел на неё, потом на меня, потом опять на неё, ставил штамп и отдавал. Никто ничего не спросил.

Девять лет я проходил такие будки по чужим паспортам. И каждый раз считал. Сколько секунд он смотрит. Куда смотрит. Что у него под стойкой. Где камера.

Теперь я не считал.

То есть считал. Привычка. Но не так.

В Стамбуле, в транзитной зоне, я сел у окна и смотрел на самолёты. Четыре часа. Я ни разу в жизни не сидел в аэропорту просто так. Я всегда кого-то ждал или за кем-то шёл. А тут — сидел. Пил чай из картонного стакана. Смотрел, как садятся самолёты.

Женщина рядом, турчанка, с ребёнком, попросила последить за сумкой, пока она сходит в туалет. Я последил. Она вернулась, поблагодарила, дала ребёнку печенье, а ребёнок отломил половину и протянул мне.

Я взял.

Это было хорошее печенье.

* * *

В Будё меня встретил Эйвинд.

Ты его знаешь. Он возит почту на остров, продукты, иногда людей. Большой, рыжий, бородатый. Ты при нём плакал, говорила мама. Теперь не плачешь. Теперь дёргаешь его за бороду и требуешь «ещё лодку».

Он стоял на причале у своей лодки. Смотрел, как я иду.

— Андрей? — спросил он. По-английски.

— Да.

— Соня сказала — седой, шрам, не улыбается. — Он оглядел меня. — Точно.

Он протянул руку. Я пожал. Правой.

— Садись, — сказал Эйвинд. — Два часа. Ветер хороший. Если укачает — за борт, не на палубу.

Меня не укачало.

Я сидел на корме и смотрел на воду. Серая. Тяжёлая. С белыми гребешками. Над ней — небо, такое же серое. Острова — чёрные, голые, скалистые, без деревьев. Чайки.

А потом, через полтора часа, на горизонте — белая точка.

Башня. С красной полосой.

Я никогда её не видел, Лёва. Я видел на фотографии. Той, которую я сделал в двадцать седьмом году. Издалека. С соседнего острова. В бинокль. Когда искал, где вы. Я нашёл. Я сфотографировал. Отдал фотографию твоему деду — тому, который тогда был мёртвым. Он носил её два года в нагрудном кармане.

Я никогда не подходил ближе.

Теперь подходил.

* * *

Маяк мигнул.

Был день. Пасмурный, серый, но день. Маяк днём не горит. А он — мигнул.

Я сначала подумал — показалось. Потом увидел: на площадке, наверху, у стекла, — фигура. Человек. Машет. Белым. Платком.

— Олаф, — сказал Эйвинд. — Он всегда так. Когда кто-то едет. Включает на одну вспышку. Говорит — чтобы знали, что ждут.

* * *

На причале стоял твой папа.

Один. В той самой куртке, в которой лазил в Ромове. Руки в карманах. Смотрел, как подходит лодка.

Я не знал, как он меня встретит. Последний раз мы виделись в марте. В больнице в Светлогорске. Он сказал мне тогда «спасибо». Один раз. Коротко. Я сказал «не за что». Это была правда.

А до того — до марта — было всё остальное. Ты прочитаешь. Хапиловка. Ферапонтово. Колокольня. Он гонялся от меня по всей стране. Я гонялся за ним. Однажды я стоял в двух метрах от него, за дверью, в темноте, и он не знал, что я там. А я знал, что он там. И у меня был приказ.

Я его не выполнил. Это было потом. Но приказ — был.

Лодка ткнулась в причал. Эйвинд бросил ему конец. Твой папа поймал. Намотал на кнехт. Не глядя. Он многое умеет делать, не глядя.

Я вышел на причал.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Андрей, — сказал твой папа.

— Максим Андреевич.

Он поморщился.

— Хватит, — сказал он. — Какой я тебе Андреевич. Ты в Ромове меня за шиворот из щели тащил. — Пауза. — Максим.

— Максим, — сказал я.

Он протянул руку.

Я протянул правую.

Он взял левую.

Мою левую. С двумя пальцами, которых нет. Взял и пожал. Крепко. Как будто их было пять.

Я ничего не сказал. Я не смог.

— Пошли, — сказал твой папа. — Соня ждёт. И Лев Максимович. Он тебя помнит. Он со вчерашнего дня спрашивает «Дей где».

* * *

Дом смотрителя стоит на скале над причалом. Белый, деревянный, с красной крышей. Рядом — маяк. Сто сорок шесть ступенек. Мама писала. Я поднимусь потом.

Твоя мама стояла на крыльце.

Ты — у неё на руках.

В синем комбинезоне. В шапке с помпоном. Два года и полтора месяца. Тяжёлый уже. Мама держала тебя на бедре, одной рукой, как держат все мамы, а второй придерживала дверь, потому что ветер.

Ты увидел меня.

Ты смотрел. Секунды три. Внимательно. Как будто считал.

Потом сказал:

— Дей!

И протянул руки.

Мама засмеялась. Опустила тебя на крыльцо. Ты пошёл ко мне. Быстро, переваливаясь, держась за перила. Две ступеньки вниз. Ты слезал задом, на четвереньках, сосредоточенно, сопя. Потом — по траве. Ко мне.

Я присел на корточки.

Ты дошёл. Остановился. Посмотрел мне в лицо. Вблизи. Потом поднял руку и потрогал шрам. Над бровью. Пальцем. Осторожно.

— Бо-бо, — сказал ты.

— Бо-бо, — сказал я.

— Ап, — сказал ты. И поднял руки.

Я взял тебя на руки.

Ты положил голову мне на плечо.

* * *

Я не буду писать, что я тогда почувствовал, Лёва. Не потому, что стыдно. Потому что не умею. Я сорок пять лет не умею.

Скажу только, что я стоял на траве у дома смотрителя, с тобой на руках, и ветер дул с моря, и маяк над нами молчал, потому что был день, — и я считал. Твоё дыхание. Ты дышал мне в шею. Двадцать два вдоха в минуту. Я сосчитал.

Двадцать два.

* * *

Ужинали у Марты.

Она накормила меня рыбным супом, двумя порциями, и хлебом, который печёт сама, и брусникой с сахаром. Олаф сидел во главе стола, молчал и курил трубку. Иногда кивал. Он почти не говорит по-английски. Я почти не говорю по-норвежски. Мы прекрасно поняли друг друга.

Ты сидел у меня на коленях. Весь ужин. Мама хотела забрать — ты не дался. Ты кормил меня брусникой. С ложки. Половину — мимо.

После ужина мама унесла тебя спать.

А мы с твоим папой сели на кухне в доме смотрителя. Он поставил чайник. Я положил на стол конверт.

* * *

Мама вернулась через двадцать минут.

Села напротив. Посмотрела на конверт.

Я видел, как она читает адрес. Её глаза — они двигаются не как у всех. Быстро. Рывками. Как сканер. Она прочитала три строки за секунду. Я видел — она прочитала. И замерла.

Долго молчала.

— «Той, которая отказалась», — сказала она. Тихо. — «Через руки друзей».

— Да.

— Ты не открывал.

— Нет.

Она перевернула конверт. Увидела знак. Круг с чертой.

Положила на стол. Ладонью сверху. Как кладут ладонь на руку человеку, который плачет.

— Максим, — сказала она.

— Вижу, — сказал твой папа.

* * *

Она открыла.

Вынула лист. Один. Сложенный вдвое. Та же бумага — кремовая, шершавая, из Фабриано. Те же коричневые чернила.

Развернула.

На листе — одна фраза. Посередине. Крупнее, чем на конверте. Тем же дрожащим почерком.

А под фразой — рисунок.

Пером. Быстрый. Неумелый. Как рисуют те, кто никогда не учился. Но точный. Очень точный.

Женщина на коленях. Перед чашей. Руки вытянуты вперёд. Ладони раскрыты. Над ладонями — несколько коротких штрихов. Язычки.

Огонь.

Над женщиной — дерево. Огромное. Ветви уходят за край листа.

Твоя мама смотрела на рисунок.

Я видел, как побелели её пальцы на краю листа.

Это была она, Лёва. Пятнадцатого марта. В Ромове. Когда она держала в ладонях огонь — и отдала его обратно.

Её там видели шестеро. Твой папа. Твой дед. Ирэна. Фосс. Брандт. И я.

И ещё — тот, кто нарисовал этот рисунок. В Риме. В двух тысячах километров.

* * *

— Читай, — сказал твой папа. Тихо.

Она читала.

— «Tu es quae recusavit», — сказала она. — «Veni, dum vivo». — Пауза. — Подпись: «S. V., S. I.».

— Переведи.

— «Ты та, которая отказалась. Приди, пока я жив». — Она помолчала. — В латыни нет «вы», Максим. Он написал «ты». Но по-русски он сказал бы «вы». Я уверена. Так пишут старые люди. «Вы та, кто отказалась. Приезжайте, пока я жив».

— S. I.? — спросил твой папа.

— Societas Iesu, — сказала мама. — Общество Иисуса. Иезуит.

— А S. V.?

— Не знаю. Имя. Инициалы.

Она смотрела на рисунок. На женщину с огнём. На дерево.

— Он видел, — сказала она. — Он видел меня. Пятнадцатого. Он видел, как я…

Она не договорила.

* * *

Я достал из внутреннего кармана свой листок.

Второй. Тот, который я полгода не понимал.

Развернул. Положил рядом с её листом. На стол. Под лампу.

Каменная комната. Подставка. Овальная тёмная вещь на подставке. Дверь с кругом и чертой. Старик на коленях. В длинной одежде до пола. Ладонь на черте.

Мама посмотрела на мой рисунок.

Потом на свой.

Потом на меня.

— Это откуда? — спросила она.

— С дуба, — сказал я. — Моя. Вторая. Из трёх. Поднялась в апреле.

Тишина.

— Ты не показывал, — сказал твой папа.

— Не показывал.

— Почему?

— Не понимал, — сказал я. — Я не знал этой комнаты. Я никогда там не был. Я думал — огонь ошибся.

— Огонь не ошибается, — сказала мама.

— Твой отец так же говорит.

Она смотрела на два рисунка. На свой — женщина перед огнём. На мой — старик перед дверью.

— Восьмого сентября она светилась, — сказал я. — Моя. Вторая. Сама. Минуту. Твой отец сказал — значит, кто-то зовёт. — Пауза. — Через одиннадцать дней пришёл конверт.

* * *

Мама долго молчала.

Потом положила палец на мой рисунок. На подставку. На овальную тёмную вещь на ней.

— Это — что? — спросила она.

— Не знаю. Плоское. Овальное. С ладонь. Может быть — зеркало.

— Эрнст что-нибудь говорил?

Я рассказал. Про тевтонцев. Про вещь, которую увезли из Ромове на юг. К папе. «Если знак придёт с юга — значит, вещь проснулась».

Мама слушала. Не перебивала. Её глаза — не двигались. Это бывает редко. Когда она не читает, а думает.

— Пятнадцатого марта, — сказала она медленно. — Я отдала огонь. И в ту же минуту в Риме, в каменной комнате, — вещь из Ромове проснулась. И показала ему. Старику. — Она подняла глаза. — Андрей. А тебе огонь показал его. В апреле. За полгода до письма.

— Да.

— То есть огонь знал, что он позовёт.

— Или знал, что я пойду, — сказал я.

* * *

Твой папа встал. Подошёл к окну.

За окном было темно. Маяк мигал. Белый свет — по скалам, по воде, по стеклу. Потом темно. Одиннадцать секунд. Опять свет.

Он стоял спиной к нам. Долго.

— Нет, — сказал он.

Мама не ответила.

— Соня, — сказал он. Не оборачиваясь. — Нет. Мы это уже проходили. Два раза. Два раза я думал, что тебя потеряю. В Херсонесе. В Ромове. — Пауза. — Лёве два года. Твой отец только что воскрес. Твоя мама только что перестала плакать по ночам. — Он обернулся. — Какой-то старик в Риме нарисовал тебя с огнём в руках. Это не приглашение. Это — прицел.

— Он пишет пером, — сказала мама.

— И что?

— Тот, кто целится, не пишет пером, Максим. — Она смотрела на него. — И не ставит на чужие руки. И не пишет «пока я жив».

Твой папа молчал.

— Он старый, — сказала мама. — Посмотри на почерк. Он дрожит. Он писал это, и у него дрожала рука. Он ждал. — Пауза. — Он ждал полгода, пока найдёт, через кого передать.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю, — сказала она. И показала на дату в углу листа. Маленькую. Под подписью. Я её не заметил. Я заметил бы — если бы читал по-латыни.

«Id. Mart. MMXXIX».

— Пятнадцатое марта, — сказала мама. — Он написал это в тот же день. Утром. А отправил — в сентябре.

* * *

Мы сидели до двух ночи.

Мама и папа говорили. Я молчал. Я умею молчать. Это то, что я умею лучше всего.

Я не буду записывать, что они говорили. Это их.

Скажу только, что в два часа ночи твой папа встал, подошёл к маме, наклонился и поцеловал её в макушку. И сказал:

— Хорошо. Но я еду с тобой.

А потом посмотрел на меня.

— И он, — сказал твой папа.

Мама кивнула.

— И он.

Я ничего не сказал.

Я сидел за столом на кухне дома смотрителя, и маяк каждые одиннадцать секунд заливал кухню белым светом, и я думал — первый раз в жизни меня берут с собой. Не посылают. Не нанимают. Не приказывают.

Берут.

Глава 5. Канал

Остров с маяком. 3–5 октября 2029 года

«Тот, кто смотрит издалека, видит больше. Тот, кто смотрит вблизи, видит правду. Нужны оба».

Документ из Либереи. Запись Атлантиды. Лист двенадцатый, поля.

Жора вышел на связь в десять утра.

Ты его знаешь только по маминым рассказам и по папиным. Георгий Ильич Бочаров. Тридцать шесть лет. Живёт в Москве, в квартире на последнем этаже, с котом и тремя мониторами. Ведёт блог про открытые данные — как по самолётам, кораблям и спутникам видно, что делают правительства. Шестьсот тысяч подписчиков теперь. Его дважды вызывали «на беседу». Оба раза он вернулся.

Я его знаю по-другому.

Я знаю его досье. Я его писал. В ноябре двадцать шестого. «Бочаров Г. И., хакер-любитель, связь с объектом "Гордеев" через университетский форум, уровень угрозы низкий, рекомендовано: изъять технику, провести беседу». Через два дня его дверь вынесли. Мои люди. По моему приказу. Ты прочитаешь у папы.

Потом ему поставили новую. Белорусскую. Пять миллиметров стали. Анонимно. Оплаченную, с установкой.

Он так и не знает, кто.

Я не скажу.

* * *

Канал — это программа на старом ноутбуке твоего папы. Чёрный экран, белые буквы, никаких картинок. Жора написал её сам. Говорит — её нельзя взломать, потому что в ней нечего ломать. Я в этом понимаю мало. Я понимаю, что если через неё не прошло ни одной утечки за три года, — значит, он прав.

Видео там нет. Только текст. Но Жора умеет писать текстом так, что слышишь голос.

Твой папа открыл ноутбук. Набрал. Отодвинулся, чтобы я видел экран.

«Жор. Андрей здесь».

Пауза. Долгая. Курсор мигал.

Потом:

«Тихий?»

«Да», — написал я.

Опять пауза.

«Привет, Тихий, — написал Жора. — Дверь держит».

Я посмотрел на экран.

Я не знал, что ответить.

Твой папа смотрел на меня сбоку. Внимательно.

Я написал: «Хорошо».

«Ещё бы, — написал Жора. — Пять миллиметров. Я её каждое утро глажу. Как кота. — Пауза. — Ладно. Что надо?»

* * *

Мама рассказала ему. Коротко. Письмо из Рима. Иезуит. Инициалы S. V. Пятнадцатое марта. Рисунок. Про огонь она не писала — Жора про огонь знает и так, но в канале про огонь не пишут.

Жора не отвечал сорок минут.

Мы сидели на кухне. Мама кормила тебя кашей. Ты кормил кашей кота. Не нашего — Олафова, серого, старого, по имени Свейн. Свейн ел кашу с достоинством, как старый генерал на приёме.

Потом ноутбук пискнул.

* * *

«Есть, — написал Жора. — Это было нетрудно, ребята. Иезуитов с инициалами S. V. в Риме — трое. Один умер в двадцать втором. Второй — молодой, тридцать лет, преподаёт в Григорианском университете, вряд ли пишет пером. Третий — вот».

И ссылка. На документ. Скан.

Мама открыла.

Старый отчёт. Итальянский. «Ватиканская апостольская библиотека. Ежегодник. 1985». Страница со списком сотрудников. «Scriptores». Писцы. И в середине — строчка.

«P. Sebastiano Varano, S. I. (n. 1950), scriptor graecus».

— Отец Себастьяно Варано, — прочитала мама. — Общество Иисуса. Родился в пятидесятом. Писец греческих рукописей.

«Дальше, — писал Жора. — Девяносто пятый год — тоже он. Две тысячи пятый — тоже он, уже "старший скриптор". Пятнадцатый — "почётный скриптор". С тех пор — ничего. Ни статей, ни конференций, ни интервью. Двадцать лет тишины. В открытых базах — четыре статьи за всю жизнь. Все — про греческие палимпсесты. Одна — тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, в иезуитском журнале. Вот название».

Название было по-итальянски. Мама прочитала вслух. Потом перевела:

— «О некоторых металлических предметах неустановленного происхождения в собраниях Святого Престола. Предварительные заметки».

Тишина.

— Металлических, — сказал твой папа.

«Ага, — написал Жора. — Я тоже на этом слове споткнулся. Статьи в сети нет. Только название в библиографии. Журнал выходил тиражом триста экземпляров. Я поищу бумажный. Это неделя минимум».

«Где живёт?» — написал я.

«Иезуитская резиденция, Борго Санто-Спирито. Это двести метров от площади Святого Петра. Там у них главный дом. Генеральная курия. В интернете есть адрес, фотографии, всё. Большое жёлтое здание. Он, судя по всему, живёт там, при курии, в комнате для стариков. Им по уставу положено. Ему семьдесят девять».

* * *

Мама долго смотрела на экран.

— Писец греческих рукописей, — сказала она. — Пятьдесят лет в Ватиканской библиотеке. — Пауза. — Максим. Он видел Либерею.

— Что?

— Не Либерею. То, что от неё. — Она подняла голову. — Помнишь сорок девять листов? Ты считал. Когда мы их нашли — их было сорок девять. Но везде, где их описывали, — во всех описях, в «Сказании», в записке Ивана, — говорилось о пятидесяти. Ветлугин говорил. Он думал, пятидесятый потеряли в Смуту.

— Я помню.

— Софья Палеолог, — сказала мама. — Зоя. Она привезла Либерею из Рима. В семьдесят втором году. Пятнадцатого века. Её растили в Риме. При папском дворе. При Виссарионе Никейском — он собирал греческие рукописи всю жизнь. — Пауза. — Если пятидесятый остался где-то, Максим, то не в Москве. В Риме.

Ты в этот момент опрокинул на себя кашу.

Мама вытерла тебя. Не глядя. Продолжая смотреть на экран.

* * *

Потом я спросил Жору про деньги.

Не знаю, почему. Привычка. Девять лет я начинал с денег. Кто платит. Кому платят. Откуда. Куда. Люди врут, бумаги врут, деньги не врут почти никогда.

«Ватикан, — написал я. — Библиотека. Архив. Кто им давал деньги в этом году. Крупно. С апреля».

Жора молчал час.

Мама уложила тебя на дневной сон. Твой папа ушёл помогать Олафу — у Олафа на маяке что-то с проводкой. Я сидел перед ноутбуком.

Потом он ответил.

«Тихий, — написал Жора. — Ты как это сделал?»

«Что?»

«Как ты знал. — Пауза. — Апрель двадцать девятого. Двадцать второе число. Ватиканский апостольский архив объявляет о крупном пожертвовании на оцифровку "особых фондов XVI–XVII веков". Двенадцать миллионов евро. Самое большое частное пожертвование за всю историю архива. На пресс-релизе — фотография. Префект архива пожимает руку жертвователю. Это фонд. Называется "Andes Heritage Trust". Андское наследие. Зарегистрирован в Аргентине, в провинции Рио-Негро. Город Сан-Карлос-де-Барилоче».

Я смотрел на экран.

«Апрель, — писал Жора. — Через пять недель после пятнадцатого марта. — Пауза. — Совпадение?»

«Нет», — написал я.

«Я тоже так думаю. — Пауза. — Совет фонда. Публичный. Пять человек. Двое — аргентинские юристы. Один — бывший министр провинции. Одна — вдова какого-то промышленника. И председатель».

Курсор мигал.

«Элиас Штерн», — написал Жора.

* * *

Я встал из-за стола.

Подошёл к окну. За окном было море. Серое. С белыми гребешками. Чайка на камне. Олаф — маленький, далёкий — на площадке маяка, у стекла. С ним твой папа. Что-то показывает.

Я стоял и смотрел на море.

Штерн никогда не говорил о семье. Девять лет. Ни слова. Ни о жене — я узнал, что у него была жена, из досье, а не от него. Ни о родителях. Ни о детях — детей у него не было. Он был человек без прошлого. Он говорил — прошлое интересно только как товар.

Один раз.

Один раз, в восемнадцатом году, в Женеве, в машине. Мы ехали с какой-то встречи. Ночь. Дождь. Ему позвонили. Он посмотрел на экран. Не взял. Положил телефон экраном вниз. Сказал — не мне, в окно:

bannerbanner