
Полная версия:
Хроники Карантина. Пятидесятый лист

Лара Вейн
Хроники Карантина. Пятидесятый лист
Лара Вейн
Хроники Карантина
Пятидесятый лист
Роман
Вместо предисловия
Роман является художественным произведением. Исторические лица и события изображены в нём в вымышленных обстоятельствах; диалоги и частная жизнь исторических персонажей — плод авторского воображения. Все современные персонажи, включая служителей Ватикана, вымышлены, любые совпадения случайны.
Льву
Лёва, ты меня не знаешь.
То есть знаешь. Ты дёргаешь меня за палец, когда я прихожу. Ты зовёшь меня «Дей», потому что «Андрей» тебе пока длинно. Ты отдал мне в прошлый раз свою ложку, и я до сих пор не понимаю, что это значило, а твоя мама говорит — это высшая награда, у тебя в жизни таких было три.
Но ты не знаешь, кто я.
Когда вырастешь, ты прочитаешь папину тетрадь. Синюю, с пятном от чая. Там я есть. Там меня зовут Тихий. Я там приезжаю ночью к твоему прадеду Льву Аркадьевичу в Александров, и стою за его стулом, и смотрю, как он умирает. Я там гоняюсь за твоими мамой и папой по всей стране. Я там делаю много такого, после чего человека не зовут на крестины.
Потом ты прочитаешь мамину. Там меня зовут Андрей. Там я живу в сарае с рыжим котом и молчу.
Это — третья тетрадь. Моя.
Мне её велела написать твоя мама. Она сказала: «Каждый, кто там был, должен оставить Лёве свою тетрадь. Чтобы он сам решил, кому верить». Я сказал: я не умею писать. Я писал отчёты. Объект, время, место, действие. Она сказала: «Вот так и пиши. Объект — ты. Время — осень. Место — Рим. Действие — потом разберёмся».
Я пишу.
Я буду писать «я». Твой папа писал о себе «Максим», потому что ему было стыдно. Мне стыдно больше, чем ему. Но если я начну писать о себе «он», я опять стану тем, кто стоит за стулом. А я больше не хочу им быть.
Почерк у меня плохой. На левой руке не хватает двух пальцев. Я пишу правой, но привык прижимать лист левой, а теперь прижимать нечем. Лист ездит. Прости.
Есть ещё одна причина, почему я пишу. Я скажу её в конце. Если досчитаю.
Начну.
Андрей.
* * *
Факты
Ватиканская апостольская библиотека официально учреждена папой Сикстом IV в 1475 году. В её фондах около 75 тысяч рукописей и более миллиона печатных книг. Доступ к ним открыт учёным, которые подтвердили свою квалификацию и цель работы.
Ватиканский апостольский архив выделен из библиотеки в начале XVII века. До 2019 года он назывался Тайным: латинское слово «secretum» означает «личный, закрытый для посторонних». Длина его полок — около 85 километров. Часть фондов хранится в подземном хранилище под двором Пинии.
Пергамент из Шинона — документ 1308 года, в котором папа Климент V снимает с руководителей ордена тамплиеров обвинение в ереси. Почти семьсот лет он пролежал в архиве под неточным шифром. Его заново обнаружили в 2001 году.
Иезуит Антонио Поссевино в 1581–1582 годах был папским послом при Иване Грозном и посредничал при заключении Ям-Запольского мира. Его донесения о Московии сохранились.
Зоя (Софья) Палеолог, племянница последнего византийского императора, выросла в Риме под опекой папского двора и кардинала Виссариона Никейского. В 1472 году она уехала в Москву невестой Ивана III.
Бенедиктинец Пеллегрино Эрнетти (1925–1994) утверждал, что построил прибор, способный показывать картины прошлого, — «хроновизор». В 1972 году итальянский журнал напечатал «снимок распятия», сделанный будто бы с его помощью. Снимок оказался копией с открытки.
Рукопись Войнича — иллюстрированный кодекс XV века, написанный неизвестным письмом. Её текст не прочитан до сих пор. Последним известным владельцем рукописи до её продажи в 1912 году был орден иезуитов.
Под собором Святого Петра лежит римский некрополь, раскопанный в 1939–1950 годах. Туда водят небольшие группы по предварительной записи.
Пассетто ди Борго — крытый ход длиной около восьмисот метров по стене от Ватикана к замку Святого Ангела. В 1527 году, во время разграбления Рима, по нему бежал папа Климент VII.
После Второй мировой войны часть нацистских преступников бежала из Европы в Южную Америку через Италию. Эти пути позже назвали «крысиными тропами». Часть беглецов получила помощь от отдельных церковных деятелей в Риме.
Все исторические места, упомянутые в романе, существуют. Все документы, хранилища, ордена и организации, а также события, связанные с ними, вымышлены.
* * *
Пролог
Рим. 21 ноября 1947 года, 22:10
Отец Игнацио Ферро, двадцати семи лет, архивист, понял, что его послали не за книгой, когда увидел на лестнице следы мокрых сапог.
Сапоги были армейские. Немецкие. С подковками на каблуках. Он знал этот звук. Он слышал его четыре года назад, в сентябре сорок третьего, когда такие сапоги впервые прошли по брусчатке у колоннады Святого Петра и остановились на белой черте, нарисованной на камне, — у границы, которую нельзя было переступать. Они не переступили. Постояли. Ушли.
Теперь эти сапоги поднимались по лестнице странноприимного дома на виа деи Серпенти. Без хозяина. Хозяин был наверху. Сапоги стояли у двери на третьем этаже, а следы от них — на каждой ступеньке.
Значит, человек пришёл недавно. Значит, шёл пешком. Под дождём. Значит, у него не было зонта. Значит, у него не было ничего.
Отец Игнацио постоял у двери. Снял шляпу. Стряхнул воду.
Постучал.
* * *
Комната была маленькой, с низким потолком и окном во двор. Кровать, стол, два стула, распятие над кроватью, керосиновая лампа на столе. Электричество в этом доме давали до девяти, потом выключали. Экономили. Всё в Риме в сорок седьмом году экономили.
За столом сидел человек.
Сорок с небольшим. Худой. Небритый. В чужом пиджаке, слишком широком в плечах. Волосы светлые, коротко стриженные, начинающие седеть на висках. Лицо — правильное, костистое, северное, из тех, что в тридцатые годы печатали на плакатах. Только плакатные лица не бывают такими серыми.
Руки он держал на столе. Ладонями вниз. Под ладонями — свёрток. Небольшой. Плоский. Завёрнутый в солдатское полотенце.
— Вы от отца Бенедикта? — спросил человек. По-итальянски. Хорошо, книжно, с тем акцентом, который в Риме сразу узнают: так говорят немцы, выучившие язык по Данте.
— Я от архива, — сказал отец Игнацио. — Отец Бенедикт попросил меня посмотреть. Он сказал, что у вас есть вещь, которую вы хотите отдать Церкви.
— Продать.
— Церковь не покупает.
Человек усмехнулся. Уголком рта.
— Всё покупает, — сказал он. — Все покупают. Мне обещали. В Генуе ждёт корабль. «Санта-Фе». Двадцать восьмого. До Буэнос-Айреса. Билет стоит денег. Паспорт стоит денег. Красный Крест выдаёт бумаги бесплатно, но те, кто их выдаёт, бесплатно не работают.
Отец Игнацио молчал.
Он знал, кто этот человек. Не по имени — по существу. В Риме сорок седьмого года таких было много. Они приходили с севера, через перевалы, через Больцано, через Мерано. Они приходили в монастыри, в странноприимные дома, в коллегии. Они говорили, что они беженцы. Иногда это было правдой. Иногда — нет. Среди тех, кто им помогал, были люди, которые не спрашивали. Были люди, которые спрашивали и всё равно помогали. И были люди — один епископ в немецкой церкви у пьяцца Навона, о котором в коридорах архива говорили шёпотом, — которые помогали именно потому, что знали ответ.
Отец Игнацио не был из таких. Ему было двадцать семь лет. Он девять лет разбирал пергаменты в подвалах. Он прошёл войну, не выходя из-под земли. Он не знал, кто прав. Он знал, что его послали посмотреть.
— Покажите, — сказал он.
* * *
Человек развернул полотенце.
Медленно. Как разворачивают бинт на ране.
Под полотенцем была пластина.
Металлическая. Белая. Не серебро — серебро темнеет, а эта не темнела. С ладонь величиной. Неровный край с одной стороны — как будто её отломили от чего-то большего. Три ровных края с других. Толщиной с картон.
И на ней — знаки.
Мелкие. Плотные. Ровными строками. Не буквы — отец Игнацио знал буквы двенадцати алфавитов, — и не рисунки. Что-то между. Чёрточки, кружки, точки. Как следы птиц на мокром песке, если бы птицы умели писать.
Отец Игнацио перестал дышать.
Он видел эти знаки.
Один раз. Два года назад. В нижнем хранилище, куда его пустили только потому, что старый хранитель, отец Луиджи, начал слепнуть, и ему нужны были чужие глаза. В деревянной описи шкафа, номер которого не значился ни в одном каталоге. На одном листе. Перерисованные чьей-то рукой в шестнадцатом веке. С пометкой на полях по-латыни: «Писано на белом металле. Не ржавеет. Не прочтено».
— Откуда это? — спросил он.
Человек смотрел на него. Долго.
— Вы узнали, — сказал он. Не спрашивая.
Отец Игнацио не ответил.
— Вы узнали, — повторил человек. И впервые за весь разговор в его серых глазах что-то зажглось. — Значит, это правда. Значит, я не сумасшедший. — Он засмеялся. Коротко, хрипло. — Меня зовут Эрих Штерн. Доктор Эрих Штерн. Я археолог. Я был в Крыму. В сорок втором. В Херсонесе. Там, где греки. Там, где ваш святой Андрей проповедовал, а потом ваш святой Климент умер в ссылке. — Он положил ладонь на пластину. — Мы копали у бухты. Карантинной. Её так называют русские. Под монастырём. Под базиликой. Мы нашли ход. Вниз. И там — дверь. Белая. Из того же металла. Огромная. Мы не могли её открыть. Мы ничего не могли с ней сделать — ни сверлом, ни взрывом. А потом пришли русские. Мы ушли. Я успел взять это. Это было на полу. У двери. Как будто кто-то давно отломил и бросил.
Он замолчал.
— Мне сказали — в Ватикане это купят, — сказал он. — Мне сказали — у вас есть такие. Мне сказали — у вас есть шкаф.
Отец Игнацио очень медленно сел на второй стул.
* * *
Шкаф.
Он не знал, кто мог сказать про шкаф. В архиве про него знали трое. Отец Луиджи, полуслепой. Префект — его отец Игнацио видел два раза в жизни. И он сам, отец Игнацио Ферро, двадцати семи лет, сын сапожника из Витербо, которого два года назад привели к деревянной двери под двором Пинии и сказали: «Смотри. Запоминай. Молчи».
Значит, есть четвёртый. Кто-то, кто говорил с этим человеком на севере. Кто-то, кто помогал. Кто-то, кто знал.
Он подумал об этом — и отложил. Потом. Этим он займётся потом.
— Сколько вы хотите? — спросил он.
— Двести тысяч лир. И паспорт.
— У меня нет двухсот тысяч лир. У меня есть восемьсот лир и трамвайный билет.
Штерн смотрел на него.
— Тогда зачем вы пришли?
Отец Игнацио помолчал.
— Чтобы посмотреть, — сказал он. — Меня послали посмотреть. Я посмотрел.
— И?
— И я не знаю, доктор Штерн, — сказал отец Игнацио. Честно. — Я не знаю, что это. Никто не знает. В том шкафу, про который вам сказали, такие вещи лежат пятьсот лет. Никто их не прочитал. — Пауза. — Но я знаю, что это не продаётся. Ни за двести тысяч. Ни за двести миллионов. Это не ваше. И не моё.
— А чьё?
Отец Игнацио смотрел на пластину. На знаки. На неровный отломанный край.
— Не знаю, — сказал он. — Может быть, ничьё. Может быть, ещё ничьё.
* * *
В коридоре заскрипела половица.
Штерн дёрнулся. Как дёргается зверь. Рука его ушла под пиджак — и замерла. Отец Игнацио не видел, что там. Он догадывался.
Шаги. Лёгкие. Быстрые. Кто-то пробежал по коридору к лестнице. Хлопнула дверь. Внизу — голоса. По-английски. Мужские. Громкие.
Штерн побелел.
— Англичане, — сказал он. Шёпотом. — Военная полиция. Они ищут. Каждую неделю. Им кто-то сказал. — Он посмотрел на отца Игнацио. — Вы?
— Нет.
— Вы.
— Нет, — сказал отец Игнацио. — Я не знал, кто вы, пока вы не сказали. Я и сейчас не знаю. Я не судья, доктор Штерн. Я архивист.
Голоса внизу. Стук. Голос привратника — брата Анджело, старого, глуховатого, — что-то объяснял, медленно, громко, как объясняют глухим, хотя глухим был он сам.
Штерн встал. Подошёл к окну. Посмотрел вниз, во двор. Отец Игнацио знал этот двор: глухой, колодец, с одной стороны — стена соседнего дома, с другой — крыша прачечной. По крыше прачечной можно было уйти на виа Панисперна. Штерн это знал тоже. Он посмотрел на крышу. Потом — на пластину на столе.
С пластиной по мокрой черепице не уйдёшь. Нужны две руки.
— Возьмите, — сказал он.
Отец Игнацио не пошевелился.
— Возьмите, — повторил Штерн. Быстро. Зло. — Не продаю. Отдаю. На время. Под расписку. Я вернусь. Я вернусь за ней, слышите? Через год. Через десять. Мой сын вернётся. Мой внук. Штерны возвращаются.
Внизу — шаги по лестнице. Тяжёлые. Не брата Анджело.
Отец Игнацио вынул из кармана сутаны блокнот. Карандаш. Маленький, огрызок, с изжёванным концом — он грыз карандаши с семинарии, отец Луиджи ругал его за это. Написал. По-латыни. Быстро. Вырвал листок. Протянул.
Штерн схватил. Прочитал. Поднял глаза.
— Что это значит? «Когда будет готов»? Готов — к чему?
— Вы поймёте, — сказал отец Игнацио. — Или нет.
Шаги на втором этаже.
Штерн сунул листок во внутренний карман. Открыл окно. Перекинул ногу через подоконник. Обернулся.
— Как вас зовут?
— Ферро. Игнацио Ферро.
— Я запомню, — сказал Эрих Штерн.
И исчез в темноте.
* * *
Отец Игнацио закрыл окно. Сел. Завернул пластину в солдатское полотенце. Положил на колени.
Дверь открылась через минуту. В проёме — двое в мокрых плащах с повязками на рукавах. За ними — брат Анджело, растерянный, со свечой.
Англичане посмотрели на молодого священника, сидевшего на стуле в пустой комнате со свёртком на коленях.
— Здесь был человек, — сказал один. По-итальянски. Плохо. — Немец.
— Был, — сказал отец Игнацио.
— Куда ушёл?
Отец Игнацио смотрел на них.
Он мог сказать. Это было бы правильно. Он знал, кем был этот человек. Не по имени — по существу. Он знал, что в Крыму в сорок втором году копали не одни археологи. Он знал, что двор глухой и что по крыше прачечной можно уйти на виа Панисперна, а там — переулки, рынок, вокзал. Он мог сказать «по крыше» — и они бы успели.
Он не сказал.
Не потому, что пожалел. Он потом сорок лет пытался понять, почему, и так и не понял. Может быть, потому что у него на коленях лежала вещь, которой пятьсот лет никто не мог прочесть, и ему было не до того. Может быть, потому что ему было двадцать семь и он девять лет не видел солнца. Может быть, потому что он был архивист и привык, что решают другие.
— Не знаю, — сказал отец Игнацио Ферро. — Я молился.
* * *
Через неделю «Санта-Фе» ушёл из Генуи в Буэнос-Айрес. В судовой роли среди пассажиров третьего класса значился Эрико Штерно, коммерсант из Больцано, сорока двух лет.
Через две недели в нижнем хранилище, в деревянном шкафу, номер которого не значился ни в одном современном каталоге, появилась новая папка. На ней было написано рукой отца Игнацио Ферро: «1947. Белый металл из Корсуни. Принято на хранение».
Внутри лежала пластина в солдатском полотенце. И копия расписки.
«Принято на хранение. Вернуть предъявителю, когда он будет готов. И. Ф.»
Ниже, другими чернилами, через много лет, той же рукой, но уже старческой, неровной:
«Я ошибся. Я не судья — но я мог сказать "по крыше". Пусть тот, кто будет после меня, однажды скажет то, чего не сказал я».
* * *
Ватикан. Нижнее хранилище. 15 марта 2029 года, 02:40
Отец Себастьяно Варано, семидесяти девяти лет, иезуит, почётный скриптор Ватиканской апостольской библиотеки, последний хранитель шкафа, номера которого не было ни в одном каталоге, не спал.
Он не спал в эту ночь пятьдесят лет.
Каждый год, в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое марта, он спускался сюда. Вниз. Ниже двора Пинии, ниже бетонного хранилища, которое построили в восьмидесятом году, ниже некрополя, где под собором лежали в своих кирпичных домах римляне второго века. В старую цистерну, которую никто, кроме него, уже не помнил. К двери.
Он спускался в ту ночь, когда в семьдесят девятом году умер его учитель. Отец Игнацио Ферро. В больнице Фатебенефрателли на острове Тиберина. Восьмидесяти девяти лет. Держа его за руку. Сказав перед смертью только одно: «Себастьяно. Не дверь. Ты. Дверь ждёт не ключ».
Пятьдесят лет отец Себастьяно не понимал, что это значит.
Пятьдесят лет он сидел ночь перед дверью. Римская кладка, тёмный туф, в кладку вмурован железный круг с вертикальной чертой. Пятьдесят лет он клал на неё ладонь. Пятьдесят лет она молчала.
А в нише рядом с дверью, на деревянной подставке, лежала пластина.
Тёмная. Тусклая. Как старое зеркало, в которое тысячу лет никто не смотрелся. Овальная. С ладонь величиной. На ободке — знаки, которых отец Себастьяно не мог прочесть: не греческие, не латинские, не еврейские. Её привезли сюда в тринадцатом веке рыцари Тевтонского ордена из Пруссии, из земли язычников, из святилища, которое они сожгли. В двадцатом веке один бенедиктинец пятнадцать лет пытался её «включить». Потом сделал фальшивую фотографию для журнала и замолчал навсегда. Отец Себастьяно знал его. Он был тогда молод и думал, что бенедиктинец сумасшедший.
Теперь он был стар. И думал, что сумасшедшие — все, кто сюда спускался. Включая его самого.
Свеча горела в фонаре на полу. Он сидел на складном стуле, укрыв колени пледом. Перебирал чётки. Сорок четвёртый раз за ночь. Было холодно. В цистерне всегда было холодно. Восемь градусов. Круглый год.
Он закрыл глаза.
И открыл их, потому что стало светло.
* * *
Пластина светилась.
Не отражала свечу — светилась сама. Изнутри. Тёплым, жёлтым, медовым светом, как будто в ней, в тусклом металле, вдруг зажгли маленький огонь. Свет шёл от середины к краям. Ободок со знаками вспыхнул — тонкой золотой нитью.
Отец Себастьяно не мог встать. Ноги не слушались. Чётки упали на пол. Он не стал их поднимать.
На пластине проступало.
Не рисунок. Не отражение. Как будто смотришь в окно — маленькое, круглое, далёкое — и за окном что-то происходит. Сейчас. Где-то.
Свет. Жёлтый, как этот. Много света. Деревья — огромные, светящиеся, уходящие вверх. Дерево — одно, самое большое, в середине. И у корней дерева — огонь. Маленький. С кулак. В чаше.
А перед огнём — на коленях — женщина.
Молодая. Тридцать с небольшим. Тёмные волосы, мокрые, прилипшие ко лбу. Лицо — бледное, усталое, упрямое. Она стояла на коленях перед чашей, вытянув вперёд руки. Ладони сложены лодочкой. В ладонях — огонь.
Она держала огонь в руках.
И отец Себастьяно смотрел, как она медленно, очень медленно, разжимает ладони.
И огонь стекает обратно. В чашу.
* * *
Он смотрел, пока видение не погасло.
Минуту. Может быть, две. Потом свет стал тише, тише, отступил к середине пластины, сжался в точку — и исчез. Пластина снова стала тусклой. Как старое зеркало.
Но она осталась тёплой.
Отец Себастьяно Варано, семидесяти девяти лет, протянул руку и коснулся её. Впервые за пятьдесят лет она была тёплой. Как ладонь человека.
Он посмотрел на дверь.
Дверь молчала. Железный круг. Черта.
Но он понял.
Он понял то, чего не понимал пятьдесят лет. «Не дверь. Ты. Дверь ждёт не ключ». Эта женщина. Она только что сделала то, чего не сделал никто из тех, кто приходил сюда. Ни он сам. Ни отец Игнацио. Ни бенедиктинец. Ни один из префектов, ни один из хранителей за пятьсот лет.
Она держала в руках огонь — и отдала его.
Она отказалась.
Отец Себастьяно поднял с пола чётки. Встал. Ноги дрожали. Он сложил плед. Задул свечу в фонаре. Зажёг маленький электрический фонарик, который ему подарила Кьяра на прошлое Рождество. И пошёл наверх. Через цистерну. Через проход за гробницей. Через некрополь. Через бетон. Наверх.
Наверху было уже почти утро. Над куполом светлело.
Он сел за стол в своей комнате в доме на Борго Санто-Спирито. Взял лист бумаги. Хорошей, плотной, той, что берёг для писем, которые никогда не отправлял.
Он не знал, кто она. Он не знал, где она. Он не знал, как её найти.
Он знал только, что ему семьдесят девять и что у него мало времени.
Он написал одну фразу. По-латыни. Сложил лист. Положил в конверт. Не заклеил.
Конверт пролежал на столе полгода.
Глава 1. Сторож
Янтарный. 8 сентября 2029 года
«Мы оставили сторожей. Не для того, чтобы они нас ждали. Для того, чтобы им было что беречь».
Документ из Либереи. Запись Чуди. Лист двадцать второй.
Объект: я.
Андрей Сергеевич Зимин. Сорок пять лет. Рост сто семьдесят шесть. Вес шестьдесят восемь. Особые приметы: седой, шрам через левую бровь, на левой руке нет безымянного пальца и мизинца. Документов до прошлого месяца не было. Место жительства: сарай во дворе дома Эрнста Карловича Риделя, посёлок Янтарный Калининградской области, на краю карьера. Род занятий: сторож.
Вот так. Твоя мама сказала: начни с того, что умеешь. Я умею писать досье.
Я написал их, наверное, четыреста. На людей, которых должен был найти. На людей, которых должен был охранять. На людей, которых должен был… неважно. Ты прочитаешь в папиной тетради. Четыреста досье, Лёва. И ни одного — на себя.
Это первое.
* * *
Время: восьмое сентября две тысячи двадцать девятого года. Новолуние.
Место: берег под обрывом, в двух километрах к северу от карьера. Тот самый, про который писала мама. Пляж, узкий, каменистый. Обрыв — глина, песок, корни сосен, висящие в воздухе. Море.
Действие: ждём ветра.
Мы ждали его с вечера. Я и твой дед. Сидели на бревне, которое выбросило штормом ещё весной. Он курил. Я не курю — бросил, когда пришёл к Эрнсту, потому что Эрнст кашляет. Твой дед курит только здесь. Раз в месяц. Одну сигарету. Говорит, двадцать лет курил тут, на этом бревне, и если бросит — огонь обидится.
Я не знаю, шутит он или нет. Он редко шутит. Но иногда я не понимаю.
Нас двое Андреев, Лёва. Это неудобно. Эрнст зовёт его Андрюшей, как звал, когда тот был мальчишкой. Твоя бабушка Татьяна — Андреем. Твоя мама — папой. Ромас — по-литовски, я не запомнил как.
Меня Эрнст не зовёт никак. Он говорит «ты». «Ты, принеси дров». «Ты, кот опять на столе». «Ты, иди спать, третий час».
Мне нравится.
* * *
Ветер пришёл в начале второго.
С берега. С востока. Сначала — тихо, в верхушках сосен на обрыве. Потом — ниже. Потом — по воде.
Твой дед бросил окурок в песок. Затоптал.
— Пошёл, — сказал он.
Мы смотрели на воду.
На Балтике почти нет приливов. Ты узнаешь, когда будешь учить географию. Море не уходит и не приходит, как на Белом или в Нормандии. Оно стоит. Но когда сильный ветер дует с берега — долго, ровно, несколько часов, — он сгоняет воду. Отжимает её от берега, как ладонью. И у подножия обрыва, там, где обычно плещет по колено, открывается дно.
Это называется сгон.
Я считал. Минуты. Привычка. Я считаю всё — шаги, ступени, удары сердца, людей в комнате. Твоя мама считает до ста, когда ей страшно. Я считаю всегда. Мне не бывает страшно. Мне бывает — так, что надо считать.
Сорок минут.
Вода отошла на двадцать метров. На тридцать. Обнажила камни — чёрные, скользкие, в зелёной бороде водорослей. Мокрый песок. Ракушки. Медуза — прозрачная, мёртвая, как потерянная линза.
И у самого обрыва, там, где глина уходила под воду, — чёрная щель.
Лаз.
* * *
Решётку поставили в мае. Павел Сергеевич сдержал слово: железная, крашеная, на бетонном основании, с табличкой «Опасно. Обрушение. Проход запрещён». И замок.
Ключей два. Один у Павла Сергеевича — где-то в Москве, в сейфе, я не знаю где. Второй — у твоего деда. На шнурке. На шее. Рядом с крестиком.
Он отпер замок. Мы вошли.
Дальше — штольня «Анна». Ты прочитаешь у мамы. Старая, немецкая, начала прошлого века. Деревянная крепь, гнилая, в белой плесени. Вода по колено — ледяная, даже в сентябре. Потом — по пояс. Потом — уклон вниз. Потом — голубая земля. Глина цвета неба перед снегом. Влажная. Тёплая.
Чем ниже — тем теплее.
Я считал шаги. Тысяча сто сорок. Каждый раз — тысяча сто сорок, плюс-минус десять. Твой дед не считает. Он помнит дорогу ногами. Двадцать лет.
Он идёт впереди. С красным фонарём на поясе. Прихрамывает на левую ногу. Немного. На восьмисотом шаге — сильнее. Я иду сзади. Смотрю ему в спину. В рыбацкий плащ. В седой затылок.
Я знаю, что это странно, Лёва. Но я тебе скажу.
Девять лет я ходил за людьми и смотрел им в спину. Это была моя работа. Я шёл сзади, и смотрел, и ждал, когда мне скажут — что делать с этой спиной.
Теперь я хожу сзади, и мне никто ничего не скажет. Я просто иду.

