
Полная версия:
Хроники Карантина. Пятидесятый лист
Это другое. Я не умею объяснить, чем. Но это другое.
* * *
Тысяча сто сорок.
Янтарная стена.
Две половины. Щель между ними — боком, метр. Тёплый, гладкий янтарь по обе стороны. Светится изнутри.
Мы прошли.
И — лес.
Мама описала его лучше, чем я смогу. Я не буду пробовать. Я скажу только, что каждый раз, когда я сюда прихожу, — в одиннадцатый раз с апреля, — я останавливаюсь на краю. Секунд на тридцать. Не могу иначе. Ноги останавливаются сами.
Деревья. Огромные, прямые, янтарные, уходящие вверх, в темноту. Светятся. Медово, ровно, как будто где-то наверху, очень высоко, всегда стоит закат. И звук. Его нельзя описать. Мама написала — как будто ветер в верхушках. Это правда. И неправда. Это как будто лес дышит. Ровно. Медленно. Во сне.
Двадцать градусов. Твой папа тогда мерил. Двадцать и одна десятая.
Я снимаю сапоги. Каждый раз. Пол тёплый. Твой дед тоже снимает. Мы ставим их у последнего ствола. Рядом. Две пары. Его — большие, рыбацкие, резиновые. Мои — армейские. Других у меня нет.
* * *
Поляна. Дуб. Чаша.
Огонь.
Он горит низко. Перед новолунием всегда низко. Жёлтые язычки, синее основание. С кулак. Как маленький зверь, который свернулся и спит.
Твой дед подходит. Садится на корточки у чаши. Достаёт из-за пазухи мешочек — холщовый, на завязках. Смола. Её собирают в лесу за Приморском, на старых соснах, и сушат на чердаке у Эрнста. Я собираю. Это моя работа теперь — собирать смолу. Я лазаю по соснам, как мальчишка, с ножом и банкой. Эрнст говорит, что у меня рука лёгкая. Я не знаю, что это значит.
Твой дед высыпает горсть на ладонь. Протягивает к огню.
— Вот, — говорит он. Тихо. Огню. — Месяц.
Сыплет.
Огонь вспыхивает. Встаёт. Синее основание расширяется, жёлтые язычки вытягиваются, тянутся вверх. Дуб над нами — светлеет. Стволы — светлеют. Звук — меняется. Как будто тот, кто спал, глубоко вздохнул и повернулся на другой бок.
Это всё.
Это вся работа, Лёва. Горсть смолы в месяц. Двадцать лет твой дед ходил сюда один — ради этого. Ради горсти.
Я спросил его однажды, в июле: а если не принести? Если однажды не прийти?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Пятрас не пришёл однажды. В восьмом году. Он лежал внизу, мёртвый, а огонь лёг ему на ладони и ждал. Два дня. — Пауза. — Огонь не гаснет сразу, Андрей. Он ждёт. Он долго ждёт. Но не вечно.
— Сколько?
— Я не знаю, — сказал он. — Я не проверял. И ты не проверяй.
* * *
Потом мы сидим.
Это не обязательно. Можно высыпать смолу и уйти. Сгон держится часа четыре, обратная дорога — час. Время есть. Но мы сидим. Каждый раз. У корней дуба, на тёплом полу, босиком. Спиной к коре.
Не разговариваем.
Твой дед сидит, закрыв глаза. Я не знаю, спит он или думает. Я — смотрю на ствол.
На пластинки.
Их там тысячи. Ты прочитаешь у мамы. Маленькие, янтарные, как чешуя. На каждой — картина. Кто-то, кто однажды сказал «нет». Прусский жрец, отказавшийся от железа. Женщина, не отдавшая сына. Рыбак. Солдат. Старик в чёрном пальто — нет, его нет; у Брандта смола остановилась на полпути. Капля в желобке. Застывшая. Я смотрю на неё каждый раз. Она не двигается. Твой дед говорит — может, и не сдвинется никогда. Может — однажды. Огонь долго ждёт.
А чуть выше, на уровне моих глаз, если сидеть, — пластинка твоей мамы. Две черты. Её «нет», сказанное огню.
А рядом с ней, левее, на ладонь, — три.
Мои.
* * *
Я не буду пока писать, что на них.
Я напишу потом. В третьей главе. Мне нужно время, Лёва. Я никому их не показывал. Даже твоему деду. Он их видел, конечно, — он был рядом, когда они поднялись, в апреле. Но он не смотрел. Он сказал: «Это твоё. Захочешь — покажешь». И отвернулся.
Он такой. Твой дед. Он отворачивается, когда надо. Я этому у него учусь. Я девять лет учился смотреть. Теперь учусь не смотреть.
Это труднее.
* * *
В этот раз было по-другому.
Я сидел, как всегда. Смотрел на ствол. На мамину пластинку. На свои три — левее. Они были, как всегда, тёмные. Тусклые. Янтарь, в котором ничего не видно, пока не посветишь.
А потом средняя — потеплела.
Я не сразу понял. Я сидел в метре. Я почувствовал — щекой. Как будто кто-то поднёс к лицу ладонь. Тепло. Слабое. Ровное.
Я повернул голову.
Средняя пластинка светилась.
Не ярко. Едва. Изнутри. Медовым светом — таким, как весь лес вокруг, только чуть теплее. Чуть желтее. Как будто кто-то дышал на неё с той стороны.
Я смотрел.
Я считал.
Сорок секунд. Пятьдесят. Минута.
Потом свет ушёл. Медленно. Как уходит румянец со щёк.
Пластинка снова стала тусклой.
* * *
— Андрей Викторович, — сказал я.
Он открыл глаза.
— Пластинки, — сказал я. — Они светятся? Сами? Когда никто не смотрит?
Он посмотрел на ствол. На мои три. Потом — на меня.
— Нет, — сказал он. — Никогда. Двадцать лет. Ни разу. Они светятся, только когда подносишь красный свет. Или когда огонь поднимается. Все сразу. — Пауза. — А что?
Я молчал.
— Какая? — спросил он.
— Средняя.
Он долго смотрел на меня.
Потом сказал то, что я потом вспоминал всю дорогу наверх, все тысячу сто сорок шагов, весь путь по воде под обрывом, весь путь вверх по тропе, мимо сосен, в серый рассвет:
— Значит, тебя кто-то зовёт.
— Кто?
— Не знаю, — сказал твой дед. — Тот, кто на ней. Ты ведь знаешь, кто на ней. Я не знаю. — Он встал. Охнул — колено. Взял сапоги. — Пошли. Вода вернётся.
* * *
Мы вышли в половине шестого.
Вода уже шла назад. Медленно, ровно, по камням, по водорослям, по мёртвой медузе. Мы шли по щиколотку, потом по колено. Ветер стих. Над морем на западе стояла чёрная ночь, на востоке, над обрывом, — серая полоса.
Твой дед запер решётку.
Повесил ключ на шею. Рядом с крестиком.
Потом сел на бревно. Достал сигарету. Посмотрел на неё. Спрятал обратно.
— Одну в месяц, — сказал он. — Уже выкурил.
— Да.
Он смотрел на море.
— Андрей, — сказал он. — Ты когда-нибудь расскажешь, что на них?
— Да, — сказал я. — Лёве.
Он кивнул. Как будто так и надо. Как будто это само собой.
— Хорошо, — сказал он. — Ему — правильно.
* * *
Вот, Лёва.
Это было восьмого сентября.
А девятнадцатого пришёл конверт.
Глава 2. Конверт
Янтарный. 19 сентября 2029 года
«Кто пишет тому, кого не знает, — пишет себе. Кто пишет тому, кого ждал, — пишет правду».
Документ из Либереи. Запись Шамбалы. Лист девятый, поля.
Почту в Янтарном приносит Люба.
Ей шестьдесят три. У неё велосипед с корзиной, синяя куртка с эмблемой и больные колени. Она приезжает к Эрнсту по четвергам — пенсия, газета «Янтарный край», иногда письмо от Руты из Юодкранте. Эрнст выходит к калитке. Они говорят о погоде, о давлении, о коте. Кот выходит тоже. Люба даёт ему кусочек колбасы из кармана. Это ритуал. Я в нём не участвую. Я смотрю из сарая.
Девятнадцатого Люба приехала в среду.
Это было первое.
Второе — она не стала звонить в калитку. Она прислонила велосипед к забору и пошла не к дому, а к сараю. Ко мне. По мокрой траве. Хромая.
Я вышел ей навстречу.
— Тебе, — сказала она. И протянула конверт. — Заказное. Из Швейцарии. Расписаться надо.
Я расписался. Первый раз в жизни я расписался за письмо, Лёва. На своё имя. Я не знал, как расписываться. Я написал «Зимин». Печатными буквами. Люба посмотрела, хмыкнула и ничего не сказала.
— Я в среду не езжу, — сказала она. — Но тут написано — срочно. Я подумала — может, от родни.
— У меня нет родни.
Она посмотрела на меня.
— У всех есть, — сказала Люба. — Просто не все знают.
И поехала обратно.
* * *
Конверт был большой. Плотный. Белый. С красной наклейкой «Recommandé». Обратный адрес — Цюрих, Цюрихберг. Фамилия — Келлер.
Я узнал почерк. Ирэна писала адрес мне второй раз. Первый — в мае, когда прислала письмо для Виктора. То письмо я отвёз в Севастополь. Положил. Ты прочитаешь у мамы, она не написала, куда. Я тоже не напишу.
Я не стал вскрывать на улице.
Я вошёл в сарай. Закрыл дверь. Задвинул щеколду. Положил конверт на стол. Под лампу.
И посмотрел на него.
Ты спросишь, зачем. Это просто конверт. Его можно открыть.
Девять лет, Лёва, я получал конверты, которые нельзя было просто открыть. В которых была пыль. Или порошок. Или маленькая плоская штучка размером с ноготь, которая слушала. Или ничего не было, а сам конверт был пропитан чем-то, что через три дня давало кашель. Я сам такие отправлял. Не порошок. Штучки. Ты прочитаешь у папы, в главе про Хапиловку.
Я смотрел на конверт пять минут.
Вес — граммов семьдесят. Края ровные. Клей — фабричный. Не переклеивали. Швейцарская почта, штамп от семнадцатого. Два дня. Быстро.
Ничего.
Я открыл.
* * *
Внутри было два листа и второй конверт.
Листы — Ирэнины. Её бумага, её ручка, её почерк. По-русски. Она пишет по-русски хорошо, книжно, с ошибками в падежах, которые я не буду исправлять.
Я перепишу тебе.
«Андрей.
Это пришло в мою контору в Женеве четырнадцатого. Не по почте. Принёс курьер. Молодая женщина, итальянка, вежливая. Она сказала, что не знает, что внутри. Она сказала, что ей поручили отдать лично мне и что отправитель прочитал моё заявление в апреле и решил, что я единственный человек, который может передать это по адресу. Больше она ничего не сказала. Расписки не взяла. Ушла.
Я не открывала внутренний конверт. Он не заклеен, но я не открывала.
На нём написан адрес. Посмотрите сами.
Я не знаю, кто это. Я не знаю, откуда он знает. Этого не знает никто, кроме нас — кроме тех, кто был внизу. Я никому не говорила. Я проверила свою контору, свою квартиру, свой телефон. Всё чисто. Я проверила дважды.
Я отправляю вам, потому что вы знаете, где она. А я — нет. И не хочу знать.
Если это опасно — сожгите.
Если нет — передайте.
Ирэна.
P. S. Курьер говорила по-итальянски с римским выговором. Я двадцать лет работала с римскими клиентами. Я не ошибаюсь».
* * *
Я положил листы на стол.
Взял второй конверт.
Маленький. Узкий. Кремовый. Плотная бумага — не офисная. Шершавая, с волокнами. Ручной отлив. Такую делают в Фабриано, в Италии, восемьсот лет. Я знаю, потому что Штерн на ней писал. Только на ней. Он говорил — бумага должна помнить руку.
Не заклеен. Клапан просто заправлен внутрь.
Адрес — от руки. Чернилами. Не шариковой ручкой — пером. Чернила — коричневые. Выцветшие в коричневый. Старые, железо-галловые. Такими писали в Средние века. Такими сейчас не пишет никто.
Почти никто.
Почерк — мелкий. Наклонный. Дрожащий. Старый человек. Очень старый. Буквы ровные, как по линейке, а линии — дрожат.
Три строки.
«Dominae Sophiae Lanskaiae,
quae recusavit.
Per manus amicorum».
Я не читаю по-латыни, Лёва.
Но первые два слова я понял. Госпоже Софье Ланской.
А «recusavit» я знал. Я знал это слово, потому что в «Кербере» мы проверяли контракты на английском, и там есть слово «recuse». Отвести себя. Отказаться участвовать.
Той, которая отказалась.
* * *
Я сидел и смотрел на конверт.
Долго. Я не считал. Впервые за много лет я сидел и не считал.
Про то, что твоя мама отказалась, знали восемь человек. Твоя мама. Твой папа. Твой дед. Ирэна. Я. Фосс — он был внизу, видел. Брандт — он мёртв. И люди Брандта — шестеро — которые стояли на краю поляны. Их увезли в Калининград. Потом — в Германию. Потом — не знаю. Павел Сергеевич знает.
Восемь. Плюс шестеро.
Ещё знал огонь.
Я перевернул конверт.
На обратной стороне — ничего. Только в самом углу, внизу, маленький знак. Нарисованный тем же пером. Теми же коричневыми чернилами.
Круг. И в нём — вертикальная черта.
* * *
Я встал. Отодвинул табурет. Он упал. Кот, спавший на топчане, поднял голову.
Я знал этот знак.
Его знает каждый, кто был внизу. Он есть на каждой пластинке на стволе дуба. В углу. Маленький. Как подпись. Пятьдесят тысяч раз. Сто тысяч. Я не считал — их нельзя сосчитать.
Круг — пластинка. Черта — одно «нет».
У твоей мамы — две черты. У меня — три пластинки, на каждой одна черта.
А здесь — одна.
На конверте из Рима. Нарисованная старым человеком пером, железо-галловыми чернилами, на бумаге из Фабриано.
Я поднял табурет. Сел.
Кот спрыгнул с топчана. Подошёл. Сел у моих ног. Посмотрел на меня жёлтыми глазами. Он так делает, когда я долго не двигаюсь. Проверяет, живой ли.
— Живой, — сказал я ему.
Он не поверил. Запрыгнул на колени.
* * *
Эрнст позвал меня ужинать в семь.
Я пришёл с конвертом.
За столом были все. Эрнст — во главе, в старом свитере, под лампой с бахромой. Твой дед. Твоя бабушка — она приехала в августе, ты помнишь, она теперь живёт здесь, в комнате наверху, и учит Эрнста печь пироги с капустой, а Эрнст учит её блинам, и они спорят о тесте так, что слышно в сарае. Самовар. Варенье из шишек. Картошка с укропом. Селёдка.
Я положил конверт на клеёнку. Рядом с селёдкой.
Адресом вверх.
Никто не сказал ни слова.
Твой дед взял конверт. Прочитал. Перевернул. Посмотрел на знак. Долго. Положил обратно.
Бабушка смотрела на него.
— Андрей, — сказала она. Твоему деду. — Что там?
— Соне, — сказал он. — Из Рима.
— Из Рима?
— Из Рима, — повторил он. — Священник. Старый. Пишет пером. Знает про огонь. — Он посмотрел на меня. — Знает про «нет».
Эрнст протянул руку. Твой дед отдал ему конверт. Эрнст поднёс его к глазам. Близко. Без очков — очки он не носит принципиально, говорит, что резчику очки только мешают. Посмотрел на знак.
Потом закрыл глаза.
— Отец рассказывал, — сказал он. По-немецки. Потом поправился, по-русски: — Отец рассказывал. Давно. Мне было восемь. Что знак вырезан не только на дубе. Что однажды, давно, рыцари увезли из Ромове одну вещь. Ещё когда жгли. Тевтонцы. Увезли на юг. К папе. — Он открыл глаза. — Он говорил: «Если когда-нибудь знак придёт с юга — значит, вещь проснулась».
— Какую вещь? — спросила бабушка.
— Не знаю, — сказал Эрнст. — Отец не знал. Дед не знал. Знали только, что увезли. И что её нельзя было увозить. И что она не наша и не их. — Пауза. — Как огонь.
* * *
Мы сидели молча.
Самовар пыхтел.
Твоя бабушка налила всем чаю. Положила варенья. Мне — больше всех. Она всегда кладёт мне больше всех. Я не понимаю почему.
— Надо Соне отвезти, — сказала она.
— Сфотографировать и переслать, — сказал твой дед. — Через Жору. Через канал.
— Нет, — сказал я.
Они посмотрели на меня.
— Нельзя фотографировать, — сказал я. — Нельзя пересылать. Канал хороший, Жора хороший. Но канал — это цифры. Цифры можно прочитать. Если кто-то ждёт, что это письмо поедет к ней, — он будет ждать именно цифр. Он будет смотреть в канал, а не на почту. — Пауза. — Бумагу никто не ждёт. Бумагу надо везти руками.
— Ты повезёшь? — спросил твой дед.
— Я.
— У тебя нет паспорта.
— Будет, — сказал я.
* * *
Он смотрел на меня.
Я не сказал тебе, Лёва. У меня были паспорта. Много. Семь или восемь. Разных стран. Разные имена. Шенгенская виза в каждом. Штерн делал хорошие паспорта. Последний — на имя Алексея Тихонова, гражданина Латвии. Я сжёг их все. В Балаклаве. В печке у Елены Феодоровны. В феврале двадцать седьмого. Она смотрела, как я жгу, и ничего не говорила. Только когда сгорел последний, сказала: «Теперь ты голый. Как родился».
С тех пор у меня не было никакого. Я ходил пешком. Ездил на автобусах, где не спрашивают. Один раз, в мае, летал в Севастополь — ты не спрашивай как. Я не скажу. Это был последний раз, когда я сделал что-то по-старому.
Твой дед знал. Он кивнул.
— Павел Сергеевич, — сказал он.
— Павел Сергеевич, — сказал я.
— Он попросит что-нибудь взамен.
— Пусть.
Твой дед помолчал.
— Андрей, — сказал он. — На какое имя?
Я смотрел на конверт. На клеёнке. Рядом с селёдкой.
«Той, которая отказалась».
— На своё, — сказал я.
* * *
Ночью я не спал.
Я не сплю почти. С тех пор как Холод. Ты прочитаешь у мамы. Три-четыре часа — уже много. Остальное я хожу. По берегу. По лесу. По карьеру. Или сижу в сарае с лампой.
В ту ночь я сидел.
Конверт лежал на столе. Я его не трогал.
Я думал о том, кто его написал. Старый. Пишет пером. Живёт в Риме. Ждёт. «Per manus amicorum» — это я потом спросил у твоей мамы, это значит «через руки друзей». Он не знал, где она. Он не знал, кто её друзья. Он знал только одно имя — Ирэна. Из газет. Из заявления в Женеве. И решил: она передаст.
Он поставил на то, что люди передадут. Что письмо пройдёт через руки — и дойдёт.
Штерн никогда бы так не сделал. Я никогда бы так не сделал. Девять лет мы делали всё, чтобы ничего не зависело от чужих рук.
А этот старик в Риме — поставил на чужие руки.
И письмо дошло.
* * *
Под утро я встал.
Подошёл к полке. На полке — книги. Десять штук. Я их перечитываю. Елена Феодоровна дала мне три, Ветлугин — четыре, три я купил сам. Одна — «Записки охотника». Одна — Лесков. Одна — про Херсонес, старая, советская. И Евангелие. Елена дала. Сказала — не читай, если не хочешь. Просто держи. Я держу.
За книгами, у стены, — свёрток.
Холщовый. Перевязанный бечёвкой. Небольшой. Плоский.
Я взял его. Положил на стол. Рядом с конвертом.
Развязал.
Ты спросишь — что это. Я скажу.
Это не пластинки. Пластинки на дубе, внизу, они не снимаются, они часть ствола. Это — то, что я сделал в апреле. Когда они поднялись. Я тогда не стал смотреть. Я сидел у дуба и не смотрел. А потом, когда твой дед ушёл к Брандту — проверять, к телу, — я достал из кармана красный фонарь. Посветил. На каждую. По одной. И перерисовал. Карандашом. На три листа из блокнота.
Я не умею рисовать. Я умею делать схемы. Это — схемы.
Три листа.
Я развернул их.
Первый лист я знал наизусть.
Второй лист я не понимал полгода.
Третий лист я не разворачивал ни разу. Он сложен вчетверо. С тех пор как я его нарисовал — я его не открывал. Я нарисовал, не глядя на то, что рисую. Глядя только на линии. Сложил. И убрал.
Я положил второй лист рядом с конвертом.
И понял.
Глава 3. Три пластинки
Янтарный — Калининград. 20–29 сентября 2029 года
«Каждый носит три лица: то, что было, то, что есть, и то, которого он боится. Огонь видит все три».
Янтарная запись. Ромове. Перевод Софьи Ланской.
Я обещал тебе в первой главе, что расскажу.
Рассказываю.
* * *
Это было четырнадцатого апреля. Первое новолуние после того, как увезли Брандта.
Мы спустились втроём. Твой дед, Павел Сергеевич и я. Павел Сергеевич хотел увидеть ещё раз — сказал, что для отчёта, но я видел его лицо, когда мы вышли в лес. Это было не для отчёта.
Твой дед высыпал смолу. Огонь поднялся. Мы постояли.
Потом твой дед сказал мне:
— Положи руку на ствол.
Я не понял.
— Зачем?
— Затем, что ты теперь здесь будешь ходить, — сказал он. — Раз в месяц. Может быть — один. Может быть — когда меня не будет. Огонь должен тебя знать. — Пауза. — Положи.
Я подошёл к дубу. Он огромный, Лёва. Ты увидишь. Кора — не кора, янтарь, тёплый, гладкий, весь в пластинках, как в чешуе. Я поднял руку. Правую. Левую я не люблю никому показывать.
Положил.
Тепло. Ровное. Как спина большого животного.
Ничего не было. Секунду. Две. Десять.
А потом твой дед сказал: «Смотри». Тихо. Я посмотрел вниз. На чашу. На желобок, который идёт от чаши к корню. Смола в желобке текла.
Медленно. Густо. Тёмно-медовой струйкой. От чаши — к корню. По корню — вверх, к стволу. Я смотрел, как она течёт. Я не дышал.
Она дошла до ствола под моей ладонью. Чуть левее. И остановилась.
И из неё — выросли три.
Одна за другой. Как пузырьки на воде. Одна. Вторая — поверх первой, чуть выше. Третья — поверх второй.
Твой дед сказал потом: «Я ждал одну. А их было сразу три». Он не удивился. Он сказал — так бывает, если человек долго не говорил. Если накопилось.
* * *
Я перерисовал их. Я говорил. Карандашом, при красном свете. Схемами.
Вот они.
* * *
Первая.
Каменный зал. Высокий. Колонны. В середине — одна колонна, толще других, белая. Платина. Я знаю её. Я вложил в неё ключ. Сорок девятый лист Ивана. Третьего января двадцать седьмого года. Ты прочитаешь у папы.
У подножия колонны — человек. Сидит на полу. Скрестив ноги. Как мальчик. Седой затылок. На плечах — куртка. Тёмная, неприметная. Моя.
Иней. На полу. На полах пальто. На куртке. На волосах.
А перед ним — женщина. На пластине. У башни. С ладонью на грани. Ана-Тиу. Ты прочитаешь.
Это — Херсонес. Это — Штерн. Это — то, что было.
Это я понял сразу. Я ведь сам там был. Я сам снял куртку.
Я не знаю, Лёва, почему огонь записал это как «нет». Я не сказал Штерну «нет». Я сказал ему: «Вставайте». Он не встал. Я ушёл.
Может быть — «нет» было в куртке. Я не знаю. Твоя мама говорит — может быть, «нет» было в том, что я ушёл. Что я девять лет шёл за ним — а тогда не пошёл. Я ушёл, когда он сказал «идите». Это было первый раз, когда я сделал то, что он сказал, — и это было «нет».
Я не понимаю. Но записываю.
* * *
Вторая.
Комната. Каменная. Низкий свод. Стены — не из блоков, как в Херсонесе, а из мелкого камня, неровного, тёмного. Кладка. Старая. В углу — вода. Блестит.
У стены — подставка. Деревянная. Как пюпитр. На ней — что-то овальное. Плоское. Тёмное.
А посредине стены — дверь.
Не деревянная. Каменная. Или вся стена — дверь. Я не понял. В ней — круг. Большой. С вертикальной чертой. Тот же знак, что на пластинках. Только огромный. В человеческий рост.
Перед дверью — человек.
На коленях. Спиной ко мне. Старый — по спине видно, по тому, как она согнута. В длинной одежде. Тёмной. До пола. Рука поднята. Ладонь лежит на круге. На черте.
Голова опущена.
Я полгода смотрел на этот рисунок. Я не понимал. Я не знал этой комнаты. Я не знал этого человека. Я не был там. Как огонь мог записать, что я сказал «нет», если меня там не было?
Я думал — ошибка. Огонь тоже ошибается. Твой дед говорит — нет. Огонь не ошибается. Но может видеть то, чего ещё не было.
«То, которого он боится».
* * *
Двадцатого утром я положил этот рисунок рядом с конвертом.
Круг. Черта.
Тот же знак. На конверте — маленький, в углу. На рисунке — в человеческий рост, на каменной двери.
Старик пишет пером. Старик на коленях перед дверью.
Длинная тёмная одежда до пола. Как у священника.
Из Рима.
Я сидел и смотрел на них. Минут сорок. Потом пошёл в дом. Эрнст пил кофе на кухне. Я сказал:
— Эрнст Карлович. Мне надо уехать.
Он посмотрел на меня.
— Надолго?
— Не знаю.
— Кот будет скучать, — сказал Эрнст.
— Я знаю.
— А я — нет, — сказал Эрнст. — Я старый. Мне некогда скучать. — Он поставил чашку. — Иди. Только вернись. Смолу кто собирать будет? Андрюша на сосну уже не полезет. У него колено.
* * *
Третью я не разворачивал.
Я не буду её описывать сейчас. Не потому, что не хочу. Потому что я не знаю, что на ней. Я положил её во внутренний карман. Сложенную вчетверо. Она там до сих пор, пока я пишу эту главу.
Я разверну её в конце. Обещаю.
* * *
Павел Сергеевич ответил на звонок через четыре гудка.
У меня был его номер. Он дал его в апреле. Сказал: «Если что-то случится внизу — звоните. В любое время. Это не служебный».
— Андрей, — сказал он. Узнал по голосу. Он всех узнаёт по голосу.
— Павел Сергеевич. Мне нужен паспорт.
Тишина. Короткая.
— На чьё имя? — спросил он.
Я понимал, о чём он. Он знал, кем я был. Он читал моё дело. Не то, что в «Кербере» — то, что в его конторе. Толстое, наверное. С фотографиями. С моими семью или восемью именами.
— На моё, — сказал я.
Тишина. Длиннее.
— Ваше — это какое? — спросил он.
Я не сразу ответил.
— Зимин, — сказал я. — Андрей Сергеевич. Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого. Вологда.
— Вы уверены в годе?
— Нет, — сказал я. — Мне сказали — около трёх. Когда нашли. Записали — восемьдесят четвёртый.
— А день?
— Девятое декабря.
— Почему девятое?
— День, когда нашли, — сказал я.
* * *
Он молчал. Я слышал, как он дышит. Ровно. Как человек, который сорок лет слушает чужие голоса и научился не торопиться.
— Андрей, — сказал он. — У вас никогда не было паспорта на это имя?

