Обновлённая память

Задержав свой взгляд на свадебном кокошнике с фатой, бабушка вынула из сундука плоский пакет и подошла к столу. Скинув тюлевую накидку, укрывающую старинный граммофон, вынула из пакета пластинку. Обтерев её ладошкой, поставила на диск. Несколько раз крытанув ручкой, опустила мембрану звукоснимателя на быстро вращающуюся пластинку. Из раскрашенного рупора-трубы донеслось долгое шуршание, потом стал слышен мужской голос, доносившийся словно из-под перевёрнутой вверх дном бочки:

Мать моя барыня,Отец капитан,Сестра моя Розочка,А я шарлатан…

…Анатолий Коренев был единственным ребёнком в семье, проживавшей в городе Томске. Окончив классическую гимназию, директором которой был его отец, и где давали гуманитарное образование, в основу которого было положено преподавание древних («классических») языков: латинского и греческого, по настоянию родителя поступил в университет на юридический факультет. Однако не суждено Кореневу-младшему было получить высшее образование по причине драки. И это случилось накануне выпускных экзаменов. Избившему своего однокурсника, сына богатого купца, грозил ещё и тюремный срок. И только ценой неимоверных усилий отца Анатолия судебное делопроизводство было прекращено. А самого забияку было решено в добровольно- принудительном порядке отправить в ссылку на Дальний Восток для «прочищения мозгов». Так решил строгий родитель, репутация которого была безупречна: помимо директорской работы он был ещё и депутатом городской думы.

В сопроводительном письме, адресованном своему давнему приятелю, становому приставу Зейского уезда, отец Анатолия просил пристроить своего непутёвого сына на полицейскую службу.

Вот таким образом Анатолий Коренев оказался на земле дальневосточной. И это произошло накануне первой мировой войны…

Внимательно прочитав письмо от Коренева-старшего, пристав долго, изучающе, глядел на Анатолия, покручивая пышный ус. Без лишних вопросов усадил младшего Коренева подле себя в бричку с резвой лошадкой в упряжи и рванул в то село близ Зеи, где уже основательно обустроились недавние переселенцы – семья Кушниров.

Переговорив с сельским старостой, не собирая схода, определили нашего несостоявшегося юриста на полицейскую службу с выдачей тому индивидуальной для ношения медной бляхи с двуглавым орлом, на которой был выбит номер уезда и надпись «Сотскiй»…

Помимо надзора за соблюдением общественного порядка на селе, соблюдения противопожарной безопасности и санитарного состояния, предупреждения преступных деяний местных жителей, Коренев принимал участие и в этапировании каторжан до места отбывания срока. Особой деликатностью и хладнокровием на этапе не отличался. Наоборот, был жесток и дерзок, избивая до крови закованных в кандалы и наводил «шмон», выворачивая карманы и вещи каторжан. За что и получил прозвище «зверь».

С урядником, своим непосредственным начальником, не пререкался, был сдержан и с большим рвением выполнял все его указания. Неоднократно удостаивался похвал от своего наставника в присутствии уездных проверяющих. Одним словом, был на «дружеской ноге».

Сидя однажды после рабочего дня в доме урядника за столом, уже в изрядном подпитии, посетовал Коренев на опостылевшую жизнь холостяка. Положив на плечо своему подчинённому руку, урядник пообещал в ближайшие дни решить вопрос с женитьбой. Есть, дескать, на примете одна крепенькая в хозяйстве семейка, у которой давно застоялась «в девках» дочка. На том и порешили…

В солнечный сентябрьский день на пороге дома Михайло Кушнира появились нежданные гости. В руках урядника был большой хлебный каравай, в петлице выходного пиджака торчала бумажная бутоньетка розы, а через плечо была завязана широкая белая льняная лента свата. Редкие с проседью волосы были расчесаны на прямой пробор и щедро набриолинены. Рядом с ним стоял невеликого роста, переминающийся с ноги на ногу поджарый рыжеволосый с глубоко посаженными острого напряжённого взгляда карими глазами Анатолий Коренев. В руках Анатолия было два букета астр.

Слегка обескураженный от появления у него полицейских, да в таких нарядах, Михайло пригласил их к столу.

– Я щас-с! – произнёс хозяин и быстро шмыгнул за шторку. А вскоре появился перед гостями со своей женой Устиньей.

Разговор начался о погоде, урожае, а потом в иносказательной форме урядник донёс до Кушниров цель своего визита:

– У вас товар, у нас купец! У вас девица, у нас молодец!..

Хоть и невзрачным предстал женишок Михаилу, однако, поразмыслив, решил всё-таки дать согласие на брак: младшая дочь и средний сын были уже давно при детях, а вот старшенькая Елена, которой уж двадцать восемь годков стукнуло всё была не при деле. А-а!.. Быть по сему!

Приняв от гостей каравай, Кушниры надломили его и кликнули к гостям Елену.

В розовой кофте, длинной тёмной с оборками юбке, в переднике и покрытой белым шёлковым с кистями платком головой предстала пред «купцами» Елена. Высокого роста, широкоплеча, с крупным подбородком и выдающимися скулами, редкобровая, с длинными чуть не до колен руками… Далеко не красавица.

Коренев, зажмурив правый глаз и скривив лицо, повернулся к уряднику.

– Дурень. Тебе ли ерепениться: ни родины, ни флага, – шепнул тот на ухо Анатолию. – С лица воды не пить. Зато вон какое хозяйство. Стерпится-слюбится.

Взяв с тумбочки два букета цветов, немного сконфуженный подошёл Коренев сначала к матери Елены, а затем и Елене вручил букет белых астр…

Венчание в сельском приходе, да и сама свадьба, было тихими и немноголюдными.

Поселили молодых на заимке Михаила, а через полгода Анатолий с Еленой перебрались в новый дом, построенный и подаренный новой семье отцом и братом Елены.

Раздираемый внутренними противоречиями частенько по ночам просиживал Коренев у тёмного зашторенного окна. От отца он так и не получил благословения, как и материальной поддержки. Ещё более осерчал старик, узнав на ком женился его непутёвый сынок. Мало того, что выбрал в жёны неграмотную простолюдинку, так ещё и на три года старше себя! А с другой стороны он, Анатолий, был свободен от отцовского диктата, как ему вести себя, о чём думать, с кем поддерживать нужные связи.

В своей жене его раздражала тупая покорность и постоянное желание угождать во всём. Кругозор Елены и интересы ограничивались ведением домашнего хозяйства и заготовкой в зиму продуктовых припасов. Кулинарной изобретательностью она не обладала. А спросить у своего учёного мужа, чтобы он желал бы видеть на столе, побаивалась.

Амбиции карьерного роста из-за бытовой рутины с вечерним чаепитием и с одним и тем же примитивным меню – картошки в мундирах, окунаемой в постное масло, напрочь улетели в трубу вместе с дымом. Да и с детьми как-то не получалось. «Нетеля безрогая!» – сквозь стиснутые зубы возбуждённый Коренев бросал обидный упрёк плачущей в подушку жене…

С один из февральских вьюжных дней радостный Анатолий влетел в свой дом и бросился обнимать опешившую жену.

– Еленушка, мне светит повышение! – расцеловав супругу и усадив на табурет, продолжил, – Нашего урядника переводят в уезд, а меня метят на его место! К вечеру у нас будет в гостях сам становой! Ты, пожалуйста, подсуетись с угощением и приготовь куриных битков! Всё. Я побежал…

– Вы, ваше благородие, отведайте этих солёненьких грибочков! Моя половина уж постаралась! – с почтением обратился к судебному приставу Анатолий, одной рукой пододвигая к почётному гостю глубокую чашку с грибами, а другой наполняя стаканчик с горячительным.

– Хороши! Ой, как хороши! – раскрасневшийся пристав смачно захрустел.

– А сейчас – коронный номер нашей программы! – Коренев, захлопав в ладоши, предчувствуя одобрение и восхищение со стороны начальства кулинарной изобретательности Елены, повернулся к зашторенному у печки углу, – А подай-ка нам сюда куриных биточков!

Разрумянившаяся Елена буквально выплыла из-за печки, держа в руках накрытый полотенцем поднос.

– Отведайте, ваше благородие! – сделав глубокий в пояс поклон, сдёрнула полотенце.

На подносе лежало с десяток очищенных от скорлупы, сваренных вкрутую, куриных яиц!

Побледневший Коренев резко заморгал глазами, обращёнными к жене, чтобы та немедленно смылась с глаз. Елена, возбудившись от важности момента, восприняла жест мужа как требование потанцевать с подносом.

Пристав, громко захохотав и покрутив опущенной головой из стороны в сторону, начал хлопать. Елена, слегка приседая, стала приплясывать вокруг стола, держа на вытянутых руках кулинарный «шедевр».

– Это что такое? – вцепившись в Еленин локоть прошипел разъярённый Анатолий.

– Как ты просил… Битки, – недоумевая, тихо прошептала жена.

– Ну, я пожалуй, отчалю – громко крякнул становой пристав, направляясь к выходной двери, – Спасибо за хлеб-соль… Дела, господа, дела… Провожать меня не надо.

Обескураженная Елена, втянув голову в плечи, медленно ушла за шторку.

Наполнив стакан водкой и опрокинув в один глоток, Коренев подошёл к граммофону и поставил пластинку. Через шум и потрескивание в трубу полилась каторжанская песня Сеньки Щербатого:

Прощай, моя Одесса,Прощай, мой карантин,Нас завтра отвозятНа остров Сахалин…

Плеснув ещё разок в стакан, Анатолий, резко выдохнув, медленно выпил.

«Погиб мальчишка, погиб навсегда – не унимался певец Ефим Гиляров – А годы проходят, Проходят лета…»

Сняв с гвоздя тугую сыромятную плеть, Коренев стремительно двинулся за печь. Схватил за волосы жену, пинком открыв дверь, молча выволок на стужу. Приставив лицом к стене дома, резко хлестанул по спине Елену. Та, вскрикнув от жгучей боли, рухнула на колени. Анатолий вновь схватил её за волосы и вернул в прежнее положение.

– Стоять!.. – заорал озверевший муж. И вновь плеть прошлась по спине жены.

– Это тебе за приём! – удар, – Это тебе за битки! – ещё один удар, – А это за то, что ты дура безграмотная!..

Истязания продолжались до тех пор, пока Елена не сползла по стене и не уткнулась в бесчувствии лицом в окровавленный снег.

Войдя в выстуженный дом, Коренев бросил на пол плётку и, сделав несколько неверных шагов, рухнул в заправленную кровать…

Перед мысленным взором Елены Михайловны словно в немом кино (в шестнадцать кадров) промчалась последующая полная невзгод её жизнь.

Революция. Бег Анатолия по таёжным дебрям от белых и от красных. Его промысел золотишком в вольных старателях. Иногда, словно вор, по ночам появлялся дома, а с темнотой вновь уходил в неизвестность. У Елены следом за Антоном родилась дочь Надежда. Сельчане знали от кого дети, но не доносили. Жалели Елену.

Потом и вовсе сгинул Коренев. Где сложил свою непутёвую головушку, никто не ведал.

Родителей Елены отняла гражданская война: погибли от японской пули за связь с партизанами.

Потом коллективизация, организация колхозов… Голодно было, а дети подрастали. Надо было чем-то кормить. Выручал мичуринский навык собирательства. Сушила на зиму листья малины и земляники – на чай. Варила щи из крапивы и лебеды. На трудодни в 30 копеек покупала хлеб и постное масло. По ночам после работы вязала из собачьего и козьего пуха носки и варежки. Этим и приторговывала.

Наконец наступило кратковременное облегчение: сошлась с бездетным вдовцом и родила от него ещё одного ребёнка. Сына назвали Василием.

В тридцать девятом на службу в РККА ушёл Антон, а Надежда, выйдя замуж за речного капитана, уехала на родину мужа.

А вскоре пришла большая беда, война с немцем. Второй муж по мобилизации ушёл на фронт. В сорок втором Елена получила похоронку на него…

В пятьдесят третьем году большая вода поглотила дом Елены Михайловны.

Страшное было наводнение. Почти весь колхозный скот сгинул в мощном потопе, да и своя животина у многих сельчан потонула. По разбушевавшейся реке стремительно неслись крыши домов с взывающими на них о спасении кошками и собаками.

Обустроившийся в новом посёлке старший сын Антон вскоре перевёз мать к себе…

– Как твоё горлышко, внучёк? Не болит? – бабушка наклонилась к Мише и потрогала лоб губами, – И головка не горячая. Это хорошо!

Взглянув на часы-ходики, Елена Михайловна засуетилась.

– Пойдём, Мишенька, на стол накрывать: сейчас должны подъехать твои родители.

Портрет

У Антона Коренева в отношении сыновей существовало правило «Без спросу ничего не брать!». Он требовал неукоснительного соблюдения этого условия. В противном случае следовало незамедлительное наказание провинившихся. Иногда наказания в зависимости от тяжести проступка объединялись в одно «гармоничное» целое: порка бритвенным ремнём и долгое стояние в углу.

Но, как известно, запретный плод всегда сладок! В таком случае в ход вступала «тяжёлая артиллерия». К стоящим в углах пацанам шло грозное, не предвещающее ничего хорошего отцовское обращение: «А ну-ка несите свои дневники!».

Толька, был старшим и хитрым. Редко свой дневник давал учителям для выставления оценок. «Забыл дома!» И точка. А в конце недели сам себе выводил четвёрки и ставил подпись «Учком». И тут же, получая отцовское помилование, с торжественным видом покидал место своего «заключения».

Мишка был простофилей. Дневник по первому же требованию учителя вынимал из портфеля.

Отец, увидев на странице младшего отпрыска тройку или соскобленную бритвочкой, переправленную двойку, тут же одаривал обманщика дополнительной порцией ремня.

– Папка прости, я больше не буду!

– Что не будешь?

– Скоблить двойки.

– А получать?

– Нет! Нет! И получать тоже не буду!

– Ладно, выходи, – смягчался Антон, – Но чтобы это было в последний раз!

– Понял! Понял! – Мишка пулей вылетал с места экзекуции.

В особо торжественные случаи, например, в дни рождения кого-нибудь из членов семьи, вынимал Антон из тумбочки большую чёрную коробку с довоенным фотоаппаратом «Фотокор-1». На крышке футляра была прикреплена медная табличка в форме ромба: «В подарок красноармейцу А. А. Кореневу от комдива Звездина В. П. 1943 год». Установив фотоаппарат на деревянный штатив и раскрыв откидную доску, Коренев старший наводил фокус на застывших в ожидании щелчка затвора группу фотографируемых. Затем без суеты медленно вынимал рамку и вставлял плоскую металлическую кассету с плёнкой. Зафиксировав кассету защёлками, Антон поднимал вверх заслонку и взводил затвор. Поставив его на временной режим срабатывания, подбегал к группе и – «вылетала птичка»!

Пацанам очень хотелось самим поупражняться в фотографировании, без отцовского надзора. Ходили взад и вперёд возле тумбочки. Взять – не взять. И всё-таки искушение побороло строгий запрет батьки.

Открыв фотоаппарат, начали с сопением крутить головки, выдвигая и заправляя меха с объективом. Поочерёдно заглядывали в сам объектив, показывая языки. Смеялись, завидев свои перевёрнутые рожицы.

– А ну-ка быстро на место ставьте! Отец пришёл на обед! – Появившаяся баба Лена громко предупредила увлёкшихся внуков. Те начали лихорадочно закрывать фотоаппарат, забыв убрать распорки откидной доски. Раздался хруст и одна из распорок надломилась! Не успев добежать до тумбочки, «преступники» вместе с бабушкой были застигнуты врасплох у стола вошедшим в зал отцом.

– Вы что там за спиной прячете? – строго спросил Антон, раздвигая остолбеневших сынов.

– Чья работа? – заскрипев зубами и побагровев, еле слышно произнёс отец, увидев стоявший на столе раскуроченный фотоаппарат.

Не ожидая ничего хорошего, внуки прижались к бабушке.

– Моя, сынок. Моя…, – обняв дрожащих внуков, глядя прямо в глаза сыну, спокойно вымолвила Елена Михайловна, – Я скоро помру. Вот решила на память тебе партрет сделать.

От таких материнских слов у Антона перехватило дыхание. Рванув на груди ворот рубахи и выпучив глаза, он истошно заорал:

– Да ты мне!.. Да ты мне!.. Да на кой… я буду на твой портрет пялиться? Тоже мне – защитница!!!

Стукнув кулаком в косяк и хлопнув дверью, не пообедавши, умчался на работу…

С шоферов Коренев ушёл. Точнее – его «ушли». Забраковала медкомиссия: желудок стал пошаливать. Предложили работу на лесопилке. Согласился: всё-таки работа и дом – рядом и мотаться не надо за тридевять земель, и горячая пища с печки – не шофёрская сухомятка! Согласился…

Шух! Шух! Шух! Шух! – шумно работала пилорама. Рамщик Степан Вербицкий, с головы до ног усыпанный свежими колючими опилками, принимал на станок от Коренева для распиловки на брус очередное четырёхметровое листвяное бревно.

– Антон! Ты чего такой хмурый? Не обедал что ли? – Вербицкий старался перекричать грохочущую машину.

Коренев, махнув рукой, оттаскивал от станка пустую тележку для того, чтобы уложить на неё очередное бревно.

Работали молча. В короткие минуты перекура Степан изредка поглядывал на Антона, неподвижно сидевшего на ровных торцах свежего штабеля. Вид у него был унылый. Вербицкий впервые видел Коренева в таком подавленном состоянии. С расспросами не лез. Ждал конца смены.

Первым заговорил Антон.

– Стёпа, у тебя выпить есть?

– Дома есть. А что случилось?

– Потом.

– Тогда потопали?

– Пошли.

В просторной зимней кухне было натоплено и вкусно пахло. Евдокия, жена Степана, стояла у плиты, переворачивала на сковородке шкворчащие размером в ладонь свиные котлеты, утирая с раскрасневшегося лица крупные капли пота концами клетчатого платка.

Степану и Евдокии было уже за сорок, а деток так и не нажили. Точнее, дети рождались, но вскоре умирали. Вербицкие не унывали, с упорством в любых условиях стараясь зачать потомство.

…В июльский зной метали стог сена. Штук двадцать плотных копён окружали высокое из сухих стволов и веток бузины остожье. Степан утрамбовал низ будущего стога ближними копнами и подсадил наверх Евдокию. Подавал жене на вилах с длинным черешком сухое сено. Та граблями и ногами придавливала его, чтобы не сползало за землю. Степан для связки подкидывал ей под ноги несколько навильников.

Красивый выстраивался стог – бочонком! Отойдя на несколько шагов и приложив ко лбу козырьком ладонь, любовался Вербицкий своим творением. Особенно нравилась ему стоявшая на вершине в белом платье улыбчивая жена, его Евдокия.

– Что, Стёпушка, нравится? – звонко смеялась сверху разрумянившаяся жена.

– Очень! Особенно ты!

Степан резко рванул к почти завершённому стогу и граблями стащил с него опешившую испуганную Евдокию. Та с визгом стала хлестать руками очумевшего от избытка чувств мужа. Но было поздно. Степан сграбастал супружницу в свои объятия и в крепком поцелуе повалил на землю. И тут же парочку возлюбивших друг друга Вербицких с шумом накрыла половина уложенного в стог сена!..

– Евдокия! А ну-ка подай с подполу нашу домашнюю «заманиху»!

Та быстро юркнула в подполье и выставила мужикам двухлитровую бутылку самогонки…

И только после третьего стаканчика Вербицкие сумели разговорить хмурого Антона.

У того развязался язык, и поведал он сидевшим в обнимку напротив него Степану и Евдокии свою грусть-печаль.

Жалко было Вербицким этого красивого, весёлого по жизни мужика. И рукастый, и дом добротный, и живности полон двор и трое деток, и жена красавица. А гармонист – такого и не сыскать за сто верст! На гулянках пляшущие и поющие бабы круги нарезали вокруг Коренева в мечтах поприжать его, Антона, к себе! Какая же пакостная кошка пробежала между ним и Антониной?..

– Нет ладу у нас с матерью. И давно нет… Она ещё в Хабаровске разлучила меня с первой, с Клавдией… Сын у меня там остался, Володька… Я его так и не видел… Без меня родился пацан. А-а-а…, – Антон размазал по лицу брызнувшие слёзы, – А я слабаком оказался. Нет бы! цыкнуть, чтоб не лезла в мою жизнь, попёрся с ней обратно в деревню, на родину свою. Дурак. Какой же я дурак!.. Степан, плесни ещё чуток!

Выпил, не закусывая. Замолк, опустив голову. Потом, встрепенувшись, продолжил:

– А на Тоне женился, чтоб досаду заглушить. Старался забыться… А она баба умная, сердцем чувствовала, что мои думки не про неё… Старались оба. Но, видать, одних стараний мало… На детях вот свою злобу вымещаю. Как с цепи срываюсь: ни за что, ни про что наказываю. Отдалились они от меня. Зверьками затравленными глядят…

Смотрел Коренев замутнённым взором на Степана с Евдокией и с грустью думку думал пьяную: « Какие они всё-таки счастливые! Вроде и ребяток Бог не дал, а глаза светятся. В радость друг для дружки живут. Потому что любят друг друга, и никто им не указ. Хорошо с ними. Так бы и сидел и сидел…»

Голова пошла кругом. Стены закачались. Вербицкие начали удаляться, превращаясь в серые контуры…

Степан с Евдокией, подхватив под руки опьяневшего гостя, с трудом уложили на топчан, укрыв стареньким покрывалом.

Прости меня!..

На пристани в ожидании теплохода стояли уезжающие и провожающие. Среди них была Елена Михайловна, её дочь Надежда. Невдалеке – молчаливые и хмурые Антон и Антонина. На большом бабушкином сундуке, рядом с укрытым клеёнкой граммофоном сидел задумчивый Миша. Таня и Толя соревновались в искусстве, кто больше «съест блинов». Наклонившись к воде, с азартом пускали по водной поверхности плоские камешки. Те резво прыгали, оставляя после себя небольшие всплески, пока не исчезали в глубине реки.

Надежда приехала к Кореневым неожиданно, чем сильно встревожила Антона и Антонину. Сыновья Надежды повырастали и разъехались в разные концы от родительского дома, кто в поисках работы, кто на учёбу. Мужа схоронила. Осталась совершенно одна. Вот и приехала получить от матери согласие на переезд к ней. В разговоре с дочерью Елена Михайловна ни словом не обмолвилась о конфликте с сыном. Согласившись жить с ней, начала потихоньку собираться в путь-дорогу…

Из-за длинной песчаной косы тёмной реки вниз по течению быстро приближался белый теплоход.

Подойдя к Антону, Елена Михайловна отвела его в сторонку.

– Ну вот и всё, дорогой сынок. Пришла пора прощаться. Чувствую, что больше не увижу тебя.

От этих слов матери у Антона по всему телу пробежала дрожь.

– Да что ты говоришь такое, мама! Поживешь у Надежды, успокоишь её и вернёшься домой.

Художник Мусин Ирик

Елена Михайловна коснулась морщинистыми холодными ладонями лица сына и пристально посмотрела в глаза. Медленно перевела взгляд на лоб, седеющие виски, подбородок с глубокой ямочкой. Коснувшись руками Антоновых плеч, уронила голову на его грудь. Тихо заплакала.

– Прости меня, окаянную, что исковеркала жизнь твою, – шептала мать. Ноги не держали. Елена Михайловна начала медленно сползать по телу сына.

Антон крепко прижал её к себе, не позволив упасть.

– Мама, мама!.. Успокойся!.. Всё будет хорошо!.. Ты вернёшься, ты обязательно вернёшься!..

Мертвенно бледное лицо матери выражало глубокую скорбь. Она уже не плакала, продолжала тихо говорить, глядя в повлажневшие глаза растерянного испуганного сына.

– Так всем будет лучше. Я ведь, как клещ, присосалась к тебе. Не давала продыху… И с Клавдией разлучила тебя, и со второй женой из-за меня у тебя разлады. Не обижай её, Антонину. Она у тебя хорошая. Переживает за тебя. И хозяйка, каких немного встретишь. И с детьми будь не так строг. Поласковей будь с ними, повнимательней. Им нужен пример. С кого ж им брать пример-то, как не с вас, родителей. Они повырастают, и у них тоже будут детки. Род-то крепить нужно, а иначе беда – сгинет кореневский род. Слышишь?

– Слышу, мама… И ты прости меня за моё бессердечие, за всё прости.

– Ну вот и хорошо, – Елена Михайловна улыбнулась и сухими губами коснулась сыновней щеки, – Долгие проводы – лишние слёзы… А вот и кораблик наш поспел!

Теплоход плавно взрезал носом влажный песок. Расторопный матрос опустил сходни, по которым спустились несколько прибывших в посёлок пассажиров.

Антон с Толей внесли на верхнюю палубу сундук, граммофон и пару узлов.

Елена Михайловна поочерёдно попрощалась со всеми провожающими, обняв и поцеловав каждого. Подойдя к Мише, вынула из-за пазухи завязанный в узелок платочек. Развязав его, вложила в маленькую ладонь внука золотой крестик. Обняв его, поцеловала в темечко. Перекрестив, с тёплой улыбкой вымолвила: «Пусть хранит тебя Господь, любимый мой внучек!».

Судовой ревун подал протяжный сигнал отхода. Медленно поднимающийся трап заскользил по водным бурунчикам, разбегающимся из-под днища судна. Стал накрапывать мелкий дождь, впиваясь в воду тысячами острых иголок.