Шепот оборотня: Стая

Мама реже смотрела на него, касалась, говорила. Снова стала проводить с ним меньше времени, хотя, возможно, дело было в том, что женщина почти всегда была на работе. Но он не был уверен, что мама не начала ходить на работу чаще, чтобы проводить с ним меньше времени.

В то утро мальчишка проснулся раньше обычного.

За окном уже рассвело, но солнце было по-утреннему тусклым. Широкий луч падал от окна до кровати, и в нем, как всегда, танцевали пылинки. Только сегодня их движение казалось каким-то вязким, неправильным.

Что-то в этом дне было не так.

Илья лежал на кровати, наблюдая за этим медленным, неправильным танцем. В груди поселилась странная, не дававшая расслабиться тяжесть. Горло пересохло, в животе неприятно ныло.

Нужно было встать, выйти, пройти по коридору, спуститься на первый этаж. Обычное утро. Обычные дела.

Он поднялся, босиком ступил на холодный пол. Повернул дверную ручку. Стоило появиться небольшой щели в дверном проеме, как он вдруг застыл.

Запах ударил в нос резко. Въевшийся, с каким-то горьким, кислым, липким привкусом. Он был таким плотным, что, казалось, его можно было потрогать.

Ноздри дрогнули, Илья дернул головой, пытаясь сбросить это ощущение, и неожиданно громко чихнул. Звук ударил по ушам, отразился от стен. В родительской спальне что-то скрипнуло, но никто не вышел.

Пальцы сами собой сжались сильнее, но не толкнули дверь, а потянули ее на себя. Медленно, бесшумно. Плотно заперевшись в комнате, он все еще чувствовал этот чужой, неправильный запах.

Сейчас лучше туда не выходить.

Он вернулся в постель, лег под одеяло, закрыл глаза и, глубоко вздохнув, стал прислушиваться к тому, что происходило внизу.

Сначала ничего. Потом — шелест. Глухой, почти шепотливый, с легким потрескиванием. Будто кто-то перебирает бумагу или… стряхивает пепел. Да. Мама стряхивает пепел в пепельницу.

Но звук был каким-то не таким. Слишком далеким.

Нет. Это не из дома. Он перескочил на улицу. Где-то за окном птица возилась в кустах, и ее шорох показался ему тем самым звуком.

Илья открыл глаза, посмотрел на светлый прямоугольник окна.

Быстро зажмурился, потом снова открыл глаза, тяжело вздохнул и опустил веки, возвращаясь в темноту.

Еще раз. Теперь медленнее. Сосредоточенно.

Дверь в коридор. За ней — лестница. Третья ступенька сверху, чуть покосившаяся, всегда скрипит. Сейчас она молчит. Никто по ней не проходил. Но запах поднимался откуда-то снизу, пробивался сквозь щели.

Илья втянул носом воздух. Под ухом запах собственной подушки, ткани, которую стирали вчера. Чисто, спокойно. Но если дышать глубже, если разрешить ноздрям ловить то, что идет снизу…

Пыль. Старая, сухая, въевшаяся в половицы. И почти неуловимый, сладковатый запах старого потрескавшегося лака на деревянной лестнице. Это запах дома, его собственная память, с которой он просыпался каждое утро.

А сквозь него — другой. Горький, липкий.

Илья замер, стараясь дышать носом, и позволил запахам самим вести его дальше. Сквозь сладковатый лак и сухую пыль пробивалось что-то еще. Легкое, почти невесомое движение воздуха. Он уловил его не ноздрями, а кожей: по лицу скользнула прохлада, и вместе с ней шелест. Тонкий, едва слышный, будто кто-то проводит пальцами по тонкой ткани.

Тюль.

Окно на кухне открыто, и сквозняк колышет занавеску, заставляя ее мягко шуршать.

Илья лежал неподвижно, ловя этот звук, и понимал, что сейчас утро не такое, как всегда. Обычно мама закрывает окно, когда завтракает. Или хотя бы притворяет. Сегодня — нет.

Потом другой звук. Глухой, мягкий, повторяющийся. Что-то тяжело и ровно ступает по плитке. Не шаги, скорее шарканье. Ноги в тапках скользят по полу, не отрываясь, туда-обратно. Илья знал эту походку. Мама, когда садится на кухне, всегда ерзает, ищет удобное положение.

Запах, который до этого только щекотал ноздри, стал гуще. Он поднимался снизу, просачивался в каждую щель, и теперь Илья чувствовал его отчетливо — сигаретный дым. Не тот, сладковатый, которым пахло от маминой куртки, когда она возвращалась с работы. Другой. Тяжелый, въевшийся.

Щелчок.

Короткий, сухой. Илья вздрогнул, хотя знал этот звук. Зажигалка. Мама прикурила еще одну сигарету.

Он сжал пальцы на одеяле, стараясь дышать ровно. Запах сигарет смешивался с чем-то еще. Кислым, резким, бьющим в нос. И поверх всего — что-то спиртовое, острое. Запах был везде: на воздухе, на стенах, на его собственных губах, стоило только вдохнуть глубже.

Потом раздался глухой стук. Что-то стеклянное опустилось на деревянную столешницу.

Стопка.

Мама поставила ее на стол. Пустую. Или почти пустую.

Пустая пахнет иначе, чем полная. Она пахнет тем, что было внутри, и тем, что осталось на губах.

Медленно выдохнул, стараясь не шуметь. Больше не пытался вслушаться.

Пусть сидит там, на кухне, одна. Пусть курит, шаркает тапками, выпивает. Он ничего не видел. Не слышал. Не знал.

Илья закрыл глаза и приказал себе не дышать этим запахом. Но он все равно был горький, липкий, и никуда не уходил.

На втором этаже, за двумя дверями, послышался шорох. Похоже, проснулся папа.

Сергей проснулся оттого, что солнце било прямо в глаза. Повернул голову, прищурился. Светы рядом не было. Последнее время она часто вставала раньше, возилась на кухне, собиралась на работу.

Он потянулся, сел, привычным движением заправил за собой одеяло, накинул рубашку.

В коридоре, как каждое утро, остановился у комнаты Ильи, приоткрыл дверь. Сын лежал на спине, глаза закрыты, лицо спокойное. Не шевелился. Сергей постоял секунду, рассматривая его худые плечи, отросшие волосы, сжатые на одеяле пальцы. Мягко улыбнулся, прикрыл дверь и пошел вниз.

Запах ударил на полпути к кухне.

Света сидела за столом, сгорбившись, лицом к окну. Волосы спутаны, халат накинут на плечи, не завязан. На столе пепельница, полная окурков. Рядом почти пустая бутылка.

Сергей остановился. Смотрел на эту картину и не узнавал ее. Света, которая клялась, что больше года не брала в рот ни капли, пьет с самого утра. В их доме. Пока сын наверху.

— Свет, — растерянно выдохнул он.

Она не обернулась. Только стряхнула пепел коротким, отрывистым движением.

— Свет, — повторил он громче. Голос дрогнул.

Она медленно повернула голову. Лицо бледное, глаза красные, но сухие.

— Чего? — спросила она. Голос хриплый, чужой.

Сергей шагнул к столу, взял бутылку, посмотрел на этикетку.

— Мы ведь договаривались.

— Не надо, — перебила она. — Не читай нотаций.

— Я не читаю, я… — Он поставил бутылку на стол, убрал пепельницу в раковину, включил воду. Окурки закружились, оседая на дне. — Что случилось?

Света усмехнулась. Усмешка вышла кривой, горькой.

— Ничего не случилось. Все как всегда.

— Всегда? — истерично усмехнулся он, и тревожная улыбка застыла на его лице. — Да, ты же всегда с утра пьешь. И долго ты так?

Ответа не последовало.

И что вообще с ней творится? Все только начало налаживаться: у них полноценная семья, стабильная работа, налаженный быт, их ребенок наконец-то рядом.

— Зачем ты все портишь? — спросил он, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал.

— Портишь? — переспросила она хрипло. — Я все порчу, ну конечно, это я все порчу, как по-другому…

— Что ты имеешь в виду? — Сергей шагнул ближе. — Свет, я не понимаю… ты держалась, ты говорила, что держалась, год. Почему мы опять пришли к тому, от чего уходили? Объясни мне.

— Ну, как сказать… Не совсем так. Мы пришли совсем не к тому, от чего уходили, — женщина перевела взгляд на лестницу, а затем снова на мужа.

— Ты про нашего сына? — резко оборвал ее Сергей. — Ты… Я не понимаю, если он тебе не нужен, зачем ты сюда ехала?

Света резко поднялась, стул с грохотом отлетел назад, ударился о плиту. Ладонь ее громко хлопнула по столешнице так, что стопка подскочила, звякнула, и остатки водки плеснулись на скатерть.

— Мне не нужен наш сын?! — голос сорвался на крик, высокий, почти истеричный. — Господи, ты вообще понимаешь, что ты несешь?!

Она стояла, тяжело дыша, пальцы впились в край стола, костяшки побелели. Волосы растрепались, халат сполз с плеча, но она не замечала.

Сергей развернулся, подошел к фильтру, налил себе стакан воды. Сделал большой глоток, потом еще один. Поставил стакан на тумбу, провел ладонью по лицу. Он не выглядел злым или раздраженным. Скорее усталым. Разочарованным.

— А как мне еще на это реагировать? — спросил он, не глядя на нее. Голос был глухим, будто он говорил сам с собой. — Что мне думать? Это уже переходит все границы, Свет.

Повернулся к ней. В глазах не было злости. Только пустота и что-то похожее на боль, которую он уже не мог высказать.

— Почему это я все порчу, если это ты нарушаешь все договоренности? Чтобы потакать его прихотям?

— Прихотям? — Сергей усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Ну да, действительно. Такая прихоть у ребенка не ночевать в клетке.

Света снова резко поднялась.

— Прекрати! — Она смотрела на него, тяжело дыша, и в голосе ее было что-то, чего Сергей не слышал уже давно. Не злость. Отчаяние. — Он сам хотел туда вернуться, это ты уговорил его снова ночевать наверху. Ты знаешь, что будет, если мы нарушим правила. Тебе вообще плевать? Тебе все равно? Ты отпускаешь его куда-то на всю ночь, хотя знаешь, что он необычный ребенок.

— Да, — сказал Сергей тихо. — Необычный. Но он наш.

— Саша тоже была наша.

Имя царапнуло по сердцу. Но не до крика. До той глухой, тянущей пустоты, когда вместо слова остается только дыра, которую ничем не заполнить.

— Не смей. Даже не смей. Хватит, прекрати! Зачем ты меня мучаешь, зачем ты его мучаешь?! — голос Сергея сорвался, прорвался сквозь тишину, и он сам не узнал себя.

Руки дрожали, пальцы вцепились в край столешницы, чтобы удержать равновесие.

Он смотрел на нее и не видел.

Света засмеялась. Сначала тихо, будто про себя, потом громче, истеричнее, и этот смех царапал стены, резал воздух. Слезы покатились из ее глаз, но она не стирала их.

Налила водку и выпила залпом. Скривилась, когда спирт остро обжег горло. Поставила, промахнулась мимо стола, и тот глухо стукнувшись, покатился к краю.

— Просто мне кажется, что ты забыл, что он сделал.

Голос ее был ровным, страшным своей ровностью. Она смотрела куда-то мимо Сергея, на стену, на занавеску, которая колыхалась от сквозняка. Пальцы лежали на столе неподвижно, только указательный выстукивал сбивчивый ритм.

— Замолчи!

— А я тебе напомню.

— Заткнись!

Он ударил ладонью по стене рядом с собой. Света вздрогнула. На секунду замолчала.

Сергей смотрел на нее, и в его взгляде было что-то такое, от чего она, может быть, захотела остановиться. Но не остановилась.

— Он разорвал ее на куски, разодрал, от нее… От нее, куска целого, не…

Света говорила медленно, будто выплевывая каждое слово, и каждое из них падало между ними тяжелым камнем.

— Закрой свой поганый рот! — закричал муж, срываясь на хрип, на боль, на что-то такое, что он сам не мог сдерживать. — Ничего больше не говори, хватит, хватит!

Стоял, тяжело дыша, и не мог остановиться. Глаза стали мокрыми, голос срывался, нарастал, и он сглатывал, пытался набрать воздуха, но не получалось. Внутри все скрутило, перевернуло, и он больше не мог этого выносить. Не мог слышать ее голос, не мог смотреть на нее, не мог дышать этим воздухом, пропитанным отчаянием и тем, что она только что произнесла.

— Просто заткнись! — взмолил он. — Я… ты думаешь, я не помню? Я помню, и что?! И что?! Ничего уже не исправишь, надо жить дальше, а ты как будто бы и не хочешь помочь…

Он выдохнул и, отвернувшись, схватил весь ее набор со стола и вместе с посудой выбросил в мусорку под раковиной.

— Все, закончили.

Выпрямился. В кухне стало тихо. Света сидела, не двигаясь, смотрела на пустой стол, на то место, где только что стояла бутылка. Руки ее лежали на коленях, пальцы все еще дрожали.

Скрип. Тонкий, едва слышный. Дом молчал, и любой звук эхом отражался в пространстве.

— Что это? — прошептала она.

Сергей тоже услышал. Дверь наверху. Не хлопок, нет, что-то другое. Стук, короткий, глухой. Потом тишина.

Он взглянул на жену, на ее побелевшее лицо, и бросился к лестнице. Перешагивая через ступеньку, взлетел на второй этаж, толкнул дверь в комнату сына.

Пусто. Кровать смята, подушка еще хранит тепло. Окно распахнуто настежь, занавеска вылетала наружу, хлопала по стене. Сергей подошел, выглянул. Внизу, под окном, трава примята, и калитка открыта.

— Илья! — крикнул он, но никто не ответил.

Света стояла в дверях, прижимая руку ко рту. Глаза ее были широко раскрыты, и в них, наконец, появилось то, чего не было всю эту ссору. Страх. Настоящий, живой.

— Он все слышал.

— Да, — ответил Сергей, хотя вопрос никто не задавал.

— Надо… надо с ним поговорить. Я сейчас…

Она сделала шаг, но Сергей резко повернулся.

— Хватит, — твердо сказал он, — Ты и так уже много наговорила.

И вышел из комнаты. Спустился вниз, нашел телефон, зачем-то вытер его о край рубашки, хотя ладони были сухими. Нашел в списке контактов Лешу, нажал вызов.

Гудки пошли длинные, тяжелые. В трубке ответили почти сразу.

— Алексей, привет. Это Сергей. — Он говорил быстро и четко. — Илья собрался к вам в гости, наберите, пожалуйста, когда доберется. Да, — сказал он в трубку. — Спасибо.

Сбросил звонок, положил телефон на стол. В кухне снова стало тихо.

Света медленно спустилась, села на стул у окна. Руки легли на колени, и она смотрела куда-то в сторону. Слез больше не было. Только тишина и этот странный, неуместный шелест занавески.

Закончив разговор, Леша сидел за рабочим столом, глядя на телефон. Странно. Сергей мог бы просто отвезти Илью сам. Зачем звонить, просить передать, когда мальчишка доберется?

Набрал номер Стаса. Гудки. Сброс, набрал снова. Тишина. Леша опустил руку, потер переносицу. Племянник вечно забывал телефон где-нибудь в куртке или в комнате. Обычно это казалось забавным, но сейчас хотелось выругаться в голос.

Негромкий стук вывел из раздумий.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился Тима. В руках держал пластиковую папку, перетянутую резинкой.

— Алексей Александрович, я принес документы из Ростехнадзора, — сказал он, положил папку на край стола, но не убрал руку, будто не решался отпустить.

— Спасибо. — Леша убрал телефон в карман и, опустив взгляд в бумаги, потянулся за ручкой. Но Тима не уходил. Леша поднял голову, встретился с ним взглядом. — Ты что-то хотел?

— Да, — Тима немного замялся, — а когда Олеся Леонидовна вернется?

Неожиданный вопрос.

— Леонидовна? — насмешливо переспросил Леша. Он, пожалуй, ни разу не слышал, чтобы Олесю кто-то так называл. — Почему Леонидовна?

— Не знаю, — Тима нелепо улыбнулся, пожав плечами. — Весело звучит. Она иногда бесится с этого, мне нравится.

Леша устало усмехнулся, но улыбка быстро исчезла. Он провел ладонью по лицу, собрал разрозненные бумаги в стопку. Взглянул на Тиму, и впервые за сегодняшний день не нашел сил для привычной деловой улыбки.

— Не знаю, — ответил он честно. Голос прозвучал тише, чем хотелось.

Тима кивнул, помолчал. Потом тихо сказал:

— Без нее совсем тяжело.

Леша усмехнулся. Коротко, безрадостно.

— Ага, — согласился он.

Тима переступил с ноги на ногу и, видимо поняв, что больше ничего не услышит, направился к выходу.

— Спасибо, — бросил ему вслед Леша.

Дверь закрылась.

Он проводил его взглядом, потом перевел глаза на пластиковую папку.

Может, и не стоит туда заглядывать? Ну что он сможет увидеть такого, чего не видел на месте? Да он и не уверен, что хотел бы видеть.

Но рука потянулась сама.

С другой стороны, глупо отрицать проблему. В конце концов, нужно просто грамотно продумать, как заполнять склад, усилить технику безопасности, может совсем не использовать подвал. Сделать дополнительные подпорки, усилить стены. Люди же работают на старых объектах и ничего. Можно приспособиться.

Он почти убедил себя.

Стянул резинку, откинул крышку. Сверху было сопроводительное письмо, под ним — акт обследования. Он уже видел эту бумагу. Те же подписи, та же дата. С тех пор ни одной новой проверки. Только этот акт, перепечатанный, подшитый.

Дальше — гидрогеологическое заключение. Идеально ровный график уровня грунтовых вод, без единого скачка. Леша провел пальцем по прямой линии. Слишком прямая. Как в прошлый раз.

Перевернул страницу. Акт утилизации медицинских отходов. Девятьсот восемьдесят кубометров.

«Может, Кирин прав? — подумал он, перелистывая очередной лист. — Может, это просто бумаги, которые нужны, чтобы закрыть вопрос. Может, ничего не случится. Может, все эти страхи только у меня в голове».

Он листал дальше. Знакомые цифры, знакомые подписи, знакомое чувство, что все это — игра, в которой он заранее проиграл. И тут взгляд споткнулся о лист, которого раньше не было.

Старая геологическая карта: «Схема горных выработок».

Леша нахмурился, пододвинул лист ближе. Старая, выцветшая, с пометками от руки. Сетка горных выработок, проложенных под землей еще в советское время. Штольни, штреки, стволы.

Он провел пальцем по линиям. Вот Билеевск. Густая сеть, переплетение выработок — здесь, в центре, под городом. От этого узла во все стороны расходятся тонкие нити. Одна тянется к Плавильску, другая — к Руденовску. А третья уходит далеко на восток, к больнице.

Линия не обрывается на Колотках. Она проходит под поселком, уходит дальше, в лес, в поля, и там, через несколько километров, постепенно истончается, теряется.

Леша проследил путь обратно. От этой пустоты — к Колоткам, от Колоток — к Билеевску. Через лес, через трассу. Если там, на окраине, начнется обвал, если грунт пойдет по этим старым пустотам, он ударит по Колоткам, снесет больницу. А дальше?

Дальше — Билеевск.

Он закрыл глаза. Представил, как земля под ногами уходит, как трещины ползут по асфальту, как рушатся дома. Его офис. Его квартира. Улицы, по которым он ходит каждый день.

Открыл глаза, посмотрел на карту. Пометки, сделанные от руки на полях. Крупным, торопливым почерком:

«Пустоты не законсервированы».

И ниже, уже другим почерком, словно тот, кто писал это, торопился предупредить:

«При обрушении — цепная реакция по всей линии выработок».

Леша перевел дыхание. В горле пересохло. Он смотрел на схему и понимал: он сидит здесь, в центре этого узла. И если земля начнет проседать, первыми под удар попадут его офис, его дом, его город. А следом — Руденовск. Там Олеся, Димка, Максим, Ярцевы.

Он откинулся на спинку стула, провел ладонью по лицу.

— Черт, — сказал он тихо.

Посмотрел на телефон. Набрал номер Кирина.

Гудки.

Сбросил, набрал номер Олеси. Сбросил, не дождавшись ответа.

— Да чтоб тебя, — выдохнул он и, схватив ключи, вышел из кабинета.

В тоже время в школе прозвенел звонок с последнего урока.

Дима медленно собирал вещи, не глядя по сторонам. Некоторые одноклассники с ним не разговаривали, учителя недовольно цокали, отводя глаза. Колька и Лизка, наоборот, общались так, будто ничего и не произошло.

В целом все шло не так уж и плохо, кроме одного — место Стаса все еще пустовало.

Сейчас подросток просто надеялся, что другу не продлили больничный еще на неделю. Дима не был уверен, что выдержит еще хотя бы пару дней.

На последнем уроке биологичка вообще наорала на него из-за простого смешка. Ну бред же, нет? Колька тоже смеялся, но его никто не ругал.

Дима хотел бы послать учителя ко всем чертям. Но вместо этого понурил голову и тяжело вздохнул, продолжая писать.

После уроков, возвращаясь по привычному маршруту, он вышел на автобусную остановку «Театральная школа». Ненадолго остановившись, перешел через дорогу, мимо продуктового магазина, который больше смахивал на ларек, и через несколько минут оказался у подъезда.

Подъездная дверь, подпертая белым кирпичом, была полностью распахнута. Теплый день, возможно, подъезд проветривали. Диме это было только на руку.

Поздоровавшись с курящими у ступеней людьми, он буднично вошел внутрь. Лифт опять не работал. Стас с Лешей жили в старом доме, и в этом году все лето лифт то застревал, то ломался, то его чинили.

Подросток оглянул лифт, затем лестницу, ненадолго задержавшись, ухватился за поручень и рванул вверх.

Восемь этажей девятиэтажки он преодолел как какой-нибудь марафонец, привыкший к бегу с препятствиями. К последнему этажу все-таки настигла отдышка.

Но Дима все равно остановился только у дверей в квартиру Стаса. Уже собирался постучать, как сжатая в кулак рука зависла в воздухе. Точно так же, как и гложущий его вопрос: имеет ли он право так просто заваливаться на порог Стаса?

Какое-то время он стоял на месте, не двигаясь. Взгляд метался от глазка к звонку и обратно. И правда, можно ведь и позвонить.

А вдруг Леша откроет и велит ему убираться подальше?

Дима слышал свое дыхание, слышал, как каждый удар сердца заглушал все вокруг.

Веки стали неожиданно тяжелыми, он закрыл глаза. Сжатая рука медленно опустилась вниз.

И правда, может, ему не стоило здесь быть?

Дима развернулся и второпях спустился на этаж ниже. Как вдруг поймал себя на мысли, что не просто так ведь он сюда пришел. Да и вряд ли он сможет вернуться еще раз. Вряд ли еще раз решится на разговор со Стасом, хотя его поведение сейчас тоже вряд ли можно было назвать решительностью.

Он уже собирался уйти, как вдруг остановился на лестничной клетке. Только сейчас почувствовал, как ноги стали чугунными, икры устало заныли, но сердце вновь застучало в одном ритме.

В итоге ни шагу назад, ни шагу вперед сделать не смог.

Сел на лестничной площадке между восьмым и девятым этажом, привалившись спиной к холодной стене.

Настырное сентябрьское солнце било в окна лестничной клетки. Уже не летнее, но еще не осеннее, оно выбеливало пыльные стекла, дробилось на грани, ложилось желтыми прямоугольниками на бетонные ступени.

Рюкзак он скинул на ступеньку ниже. Тот лежал на боку, расстегнутый отсек из которой вывалилась скомканная тетрадка. Дима смотрел на нее равнодушно. Не хотелось ничего поправлять, собирать, двигаться.

Где-то внизу хлопнула дверь. Неподалеку кто-то включил радио. Голос диктора пробивался сквозь стены глухо, неразборчиво. Дима прислушался, но не смог разобрать ни слова.

На лестнице пахло пылью, старыми обоями и чем-то еще. Неуловимым, знакомым с детства. Запах сталинки. Тяжелый, плотный, как само это здание с высокими потолками и узкими лестничными маршами.

Он не знал, сколько просидел. Минут двадцать, может, полчаса, но радио уже замолчало. Он, наверное, должен был хотя бы подумать, что сказать Стасу, но ни одна мысль в голову не приходила.

Может, ему и правда не стоило приходить? По крайней мере не сегодня или не сюда.

Звук движущегося лифта резанул по ушам. Конечно, теперь заработал. С другой стороны, можно спуститься вниз без лишних усилий. Дима перевел взгляд на тяжелые ноги, попеременно вытянул сначала одну, потом вторую.

Он подумал, что ему и правда стоит пойти домой. Да, он скоро пойдет. Вот только посидит еще немного и пойдет.

Где-то на подкорке сознания он понимал, что чего-то ждет, вот только понять бы чего? Идти в квартиру Туменского он не мог, но все его нутро буквально орало изнутри, что уходить еще рано.

Лифт громко дзынкнул, останавливаясь на восьмом этаже. Дима понадеялся, что это не жильцы с девятого. А то начнут подниматься по лестнице, еще заговорят с ним или вообще выпроводят.

Шаркающие шаги глухо прошагали по бетонному полу и, похоже, ступили на лестницу.

Черт.

Быстро, легко, почти бегом кто-то поднимался снизу, перепрыгивая через ступеньку. Сердце вновь беспокойно загрохотало, как вдруг напротив показался знакомый силуэт.

Стас.

Дима смотрел на него снизу вверх, не в силах вымолвить ни словечка, и, казалось, совсем застыл.

Одна секунда. Вторая. Свет скользнул по слишком знакомым для Стаса кудрям, по все еще желтоватой скуле, руке, рюкзаку.

Они не виделись чуть больше недели, и вроде сильно ничего и не поменялось.

И в один момент у Стаса внутри все упало.

Если раньше Стас думал, что когда они встретятся, то обсудят все, что произошло с ними, то сейчас…

Сейчас он чувствовал такую тягу к Димке. Он смотрел на него и просто хотел узнать о том, что с ним все это время происходило: что ему снилось, чем он жил, что с ним вообще было. Господи, да он бы даже про динозавров послушал.

Стас никогда не видел его таким подавленным.

Дистанция, отдалявшая их, вдруг исчезла. Причем как со стороны Стаса, так и с Димкиной. Пропасть между ними сомкнулась.