Вастик и дело, которое пахнет вареньем

— А вот, — сказала мама, — скажи мне, Лавуазье, как теперь почистить конфорку.

Папа открыл рот. Закрыл. Сказал, что в инструкции к плите, наверное, написано. Он пошёл искать инструкцию. Инструкция была в ящике. Под ней лежали папины ключи. Их не было три дня. Папа очень обрадовался ключам. Про инструкцию он забыл.

Вот так устроен папа. Он знает, кто открыл кислород. Но инструкцию он находит, только когда ищет ключи. И наоборот.

7

Утром пришла бабушка. С пирогом. Ей рассказали. Бабушка послушала, посмотрела на конфорку и сказала:

— Лавуазье, говоришь. Флогистон. Ну-ну. Дай-ка мне иголку. Тонкую. Или проволочку.

Иголки под рукой не было. Мама пошла искать. И тут проснулся Шуршик.

Шуршик спал на табуретке с самого утра. Он пришёл на заседание бюро в семь и в семь пять уже спал. А тут вдруг открыл глаза. Сунул руку в левый карман. Порылся. И достал тонкую медную проволочку. Ровную. Блестящую. Как раз такую.

— Пригодилось, — сказал Шуршик. Очень тихо. Очень торжественно. Как говорят «я люблю тебя» или «я нашёл клад».

Все замолчали. Это был исторический момент. Первый раз за всю жизнь Шуршика что-то из его карманов пригодилось при всех. Шуршик носил эту проволочку с весны. Он не знал зачем. Он просто знал, что надо.

— Молодец, — сказала бабушка. И это было, наверное, самое главное «молодец» в жизни Шуршика.

Вечером дядя Гена записал в свой список: «Пригодилось — пять». Раньше было четыре. Он весь вечер ходил по гаражу и звенел всеми колокольчиками сразу. От радости.

Бабушка проверила, что газ закрыт. Сняла с конфорки крышечку. Холодную. Прочистила проволочкой каждую дырочку. Одну за другой. Не торопясь. Корочка выходила маленькими коричневыми червячками. Тюпа смотрел очень внимательно, но, к его чести, не попробовал.

Потом бабушка промыла крышечку, вытерла насухо и поставила на место.

— Зажигай, — сказала она маме.

Мама зажгла.

Огонёк был синий. Ровный. Аккуратный. Как подстриженная трава. Он тихо шумел: «Ш-ш-ш». Как будто говорил «спасибо, наелся».

Вастик поставил третью галочку.

8

А потом бабушка сделала вот что. Она понюхала воздух у плиты. Долго. Внимательно. Как Пряник нюхает сметану. И нахмурилась.

— Газом пахнет, — сказала она.

Все понюхали. Никто ничего не почувствовал. Мама понюхала дважды. Папа понюхал по-научному — помахав ладонью к носу, как учат в книгах. Тоже ничего.

— Чуть-чуть, — сказала бабушка. — Вот здесь. За плитой. Мама, закрой кран на трубе. Окно открой. И принеси мыло и кисточку. И миску с водой.

Мама сделала всё. Быстро. Не спрашивая. Когда бабушка говорит таким голосом, не спрашивает даже папа.

Бабушка взбила в миске мыльную пену. Густую. Как на капучино. Потом кисточкой намазала пену на все места, где шланг от плиты соединяется с трубой. Гайки. Стыки. Колечки.

Сначала ничего. А потом на одном стыке пена зашевелилась. И из неё стал медленно-медленно расти пузырь. Маленький. Потом побольше. Потом ещё один.

— Вот, — сказала бабушка. — Утечка. Маленькая. Газ выходит — пена пузырится. Мыльная пена — лучший сыщик. Никогда не врёт. И очков не носит.

Папа смотрел на пузырь, как будто это был НЛО.

— Мама, — сказал он медленно, — откуда ты это знаешь? Этого нет ни в одной книге, которую я читал.

— Работала, — сказала бабушка. — С бумагами.

И пошла звонить в газовую службу. По говорилке. Номер она набрала не глядя.

9

Теперь главная главка. Без шуток. Совсем. Даже Пряник в ней не участвует.

Газ, который приходит в дом по трубам, сам по себе ничем не пахнет. Совсем. Его нельзя увидеть и нельзя учуять. Поэтому люди нарочно добавляют в него запах. Неприятный. Резкий. Чтобы газ, если он убежал, мог сам о себе сказать: «Я здесь». Это очень умно. Это придумали, чтобы спасать людей.

Если дома пахнет газом, делают вот что. По порядку.

Не включают и не выключают свет. Ни одной кнопки. Ни одного выключателя. Даже говорилку в этой комнате не трогают. От маленькой искры газ может вспыхнуть.

Не зажигают ничего. Ни спичек, ни свечей, ни зажигалок.

Сразу зовут взрослого. Громко.

Взрослый закрывает кран на трубе и открывает окна.

Все выходят из дома. И уже с улицы, от соседей, звонят в газовую службу.

Ручки плиты дети не крутят. Никогда. Даже если плита выключена. Даже чтобы посмотреть. Ручки плиты — для взрослых. Как руль у машины.

Спички — не игрушка. Зажигалка — не игрушка. Огонь не умеет останавливаться сам. Он очень голодный. Всегда.

Вастик записал всё это в Книгу Почему. Без рисунков. Рисовать тут было нечего. Тут надо было просто запомнить.

10

Газовщик приехал через сорок минут. Его звали Пётр Петрович Синицын. У него был синий чемоданчик, синяя куртка и синие от холода уши. Он сказал, что любит свою работу, потому что она синяя. Как правильный огонь.

Про Петра Петровича надо сказать несколько слов. Ему шестьдесят один год. За тридцать восемь лет работы он проверил двадцать девять тысяч плит. Он помнит каждую. По номеру квартиры. Он может рассказать, в каком доме на какой улице в каком году убежало молоко. Он говорит, что молоко убегает в городе примерно четыреста раз в день. И что за всю его жизнь ни одно не удалось поймать.

Пётр Петрович посмотрел на мыльный пузырь. Посмотрел на бабушку. Подтянул гайку ключом. Снова намазал пену. Пузырей не было.

— Ловко вы нашли, — сказал он бабушке. — Такую маленькую утечку обычно не чуют. Её нос не берёт. Только прибор. Где вы этому научились?

— Работала, — сказала бабушка.

— С бумагами? — спросил Пётр Петрович. И посмотрел на бабушку очень внимательно. И вдруг выпрямился. Совсем немножко. Как выпрямляются, когда видят генерала.

— С важными, — сказала бабушка. И налила ему чаю.

Пётр Петрович пил чай очень почтительно. Маленькими глотками. И больше ничего не спрашивал. Уходя, он сказал маме шёпотом в прихожей: «Берегите её». Мама сказала, что бережёт. Вастик слышал. Сыщики слышат, когда говорят шёпотом.

Кнопка внесла в протокол: «Бабушка — свидетель. Особо ценный. Где работала — неизвестно. Вопросов не задавать. Приказ начальника бюро». Это был первый приказ Кнопки, который она отдала шёпотом.

11

Оставалась четвёртая задача. «Сделать так, чтобы не повторилось». Чтобы молоко больше не убегало.

Папа предложил изобрести специальный датчик. С колокольчиком. Как у дяди Гены. Который звенит, когда молоко поднимается. Он даже нарисовал схему. На салфетке. С проводочками.

Мама посмотрела на схему. Сказала, что красиво. Потом взяла деревянную ложку. Обычную. И положила её поперёк кастрюли с молоком. Сверху. Как мостик.

— И всё? — спросил папа.

— Смотри, — сказала мама.

Молоко закипело. Пена поднялась. Быстро-быстро. До самого верха. Дошла до ложки. И — остановилась. Пузыри лопались о деревянную ложку, как волны о берег. И пена опускалась обратно. Молоко никуда не убежало.

— Почему? — спросил Вастик.

— Ложка холоднее, чем пена, — сказала мама. — И сухая. Пузыри её касаются и лопаются. А ещё — главное — когда на кастрюле лежит ложка, ты помнишь, что молоко на плите. Это самая важная часть. Её в схему не нарисуешь.

Папа посмотрел на свою салфетку со схемой. Потом на ложку. Потом сложил салфетку и убрал в карман. Рядом с ключами. Это был первый раз за неделю, когда папа точно знал, где его ключи.

Вастик поставил четвёртую галочку. Цель достигнута. Огонёк синий.

Бабушка сказала, что ложка — это практика. А схема — это теория. А теория, которая ведёт к ложке, — это ещё ничего. Почти практика. Папа сказал, что его схема к ложке не вела. Бабушка сказала: «Вот именно».

12

В семь часов вечера в стене сказало «чпок». Ровно в семь. Вастик посмотрел на часы. Он теперь всегда смотрит.

На открытке была нарисована плита. Она стояла в тёмной кухне, все спали, а на плите сама по себе варилась каша. Над кашей висела луна.

«Сыщику бюро «Почему». Изобретение № 214. Плита, которая сама варит кашу, пока все спят. Не работает. Варит, только когда её включают. Как все плиты. Передайте вашей бабушке моё почтение. Мыльная пена — это профессионально. И передайте вашему дедушке: часы на башне спешат на две минуты с осени тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Я знаю почему. Я их… Е. Шестерёнкин».

Слово «их» было последним. Дальше открытка была оторвана. Ровно, по линеечке. Как будто нарочно.

В углу была шестерёнка. Тридцать зубчиков.

Вастик побежал в мастерскую. Дедушка пилил. Вольт пел. Вастик показал открытку.

Дедушка прочитал. Перестал пилить. Вольт перестал петь. Стало очень тихо.

— «Я их…», — повторил дедушка. — «Я их» — что?

Он сел на табуретку. Долго молчал. Потом сказал:

— Я вспомнил. Не всё. Немножко. Сорок лет назад у нас на заводе был главный конструктор. Молодой. Самый молодой главный конструктор за всю историю завода. Фамилию его никто не помнил — у нас его звали просто Ефим-Изобретатель. А сейчас я думаю: это он. Наш сосед с чайником на крыше. Он всё время что-то рисовал. На салфетках. Как твой папа. Мы, наладчики, над ним посмеивались. А он не обижался. Он говорил: «Вы чините то, что сломалось. А я делаю то, чего ещё нет».

— А потом?

— А потом он делал один большой заказ. Для города. Секретный. Год. Никого к нему не пускал. А когда закончил — ушёл с завода. В один день. Никому ничего не сказал. И больше его никто не видел.

— А что это был за заказ?

Дедушка посмотрел в окно. Туда, где над городом стояла башня. С часами. Которые спешили на две минуты.

— Не знаю, — сказал он. — Правда не знаю. Но, кажется, нам надо это узнать.

Вастик открыл страницу дела номер пять. Поставил галочку у задачи пять: «Узнать, что вспомнит дедушка». Не до конца. Половинку галочки. Так тоже можно. Дедушка сказал, что половинка галочки — это честнее, чем целая, поставленная заранее.

А на месте шестой задачи, которая была пустой, Вастик написал карандашом, очень осторожно:

«6. Часы на башне?»

13

Перед сном Вастик открыл Книгу Почему и записал:

«ПОЧЕМУ ОГОНЁК СИНИЙ, А КОСТЁР ЖЁЛТЫЙ? ОГОНЬ ДЫШИТ ВОЗДУХОМ. В ПЛИТЕ ГАЗ ЗАРАНЕЕ ПЕРЕМЕШАН С ВОЗДУХОМ — ОГОНЬ ДОЕДАЕТ ВСЁ И ГОРИТ СИНИМ. В КОСТРЕ ВОЗДУХА МАЛО — ОГОНЬ НЕ ДОЕДАЕТ, КРОШКИ-САЖА СВЕТЯТСЯ ЖЁЛТЫМ И КОПТЯТ. ДЕЛО № 8: МОЛОКО УБЕЖАЛО НЕ ВО ДВОР, А В ДЫРОЧКИ. ДЫРОЧКИ ПРОЧИСТИЛИ ПРОВОЛОЧКОЙ ШУРШИКА (ПРИГОДИЛОСЬ!). БАБУШКА НАШЛА УТЕЧКУ МЫЛОМ. ЗАПАХ ГАЗА — ВЫЙТИ, НИЧЕГО НЕ ВКЛЮЧАТЬ, ЗВАТЬ ВЗРОСЛЫХ. ЛОЖКА ПОПЕРЁК — МОЛОКО НЕ УБЕЖИТ. ДЕЛО ЗАКРЫТО».

Ниже — пословица, которую в тот день сказала бабушка: «Нет дыма без огня». Вастик приписал: «А У СИНЕГО ОГНЯ ДЫМА НЕТ! ЗНАЧИТ, ПОСЛОВИЦА НЕПРАВИЛЬНАЯ?». Утром бабушка прочитала и сказала: «Пословицы все правильные. Это газ неправильный. Слишком хорошо горит». Вастик решил, что спорить с бабушкой — всё равно что спорить с мыльной пеной. Она всегда найдёт, где пузырь.

И на следующей странице:

«ЗАВТРА УЗНАТЬ: ЧТО ЖИВЁТ ВНУТРИ ЧАСОВ? (ОСОБЕННО — НА БАШНЕ)».

Он выключил свет. На кухне тихо шумел синий огонёк — мама ставила чайник на утро. Сытый огонь. Доедает всё. Вастик уснул под его «ш-ш-ш».

Так оно и устроено.

Дело о часах на башне

1

Часы на башне видно из любого места в городе. Это очень удобно. Если ты потерялся — посмотри на часы и иди к ним. Если ты не знаешь, который час, — посмотри на часы. Если ты Пряник — не смотри. Пряник время не признаёт. Для него есть только два времени: «ещё не кормили» и «уже не кормили».

Часы на башне спешат на две минуты. Это Вастик выяснил сам. Ещё неделю назад. Он сверял их с дедушкиными часами, а дедушкины часы самые точные в городе. Дедушка проверяет их по радио. Радио врёт про погоду, но про время — никогда. Это его единственная честность.

А теперь выяснилось, что часы спешат с осени тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. И что Шестерёнкин знает почему. «Я знаю почему. Я их…»

Дальше открытка была оторвана.

Бюро собралось в шкафу. Все четверо. Шуршик тоже. Он даже не спал. После «пригодилось» он стал другим человеком. Он теперь всё время держал руку в кармане. На всякий случай. Вдруг опять.

Вастик открыл Книгу Почему.

«ДЕЛО № 9. О ЧАСАХ НА БАШНЕ.

ЦЕЛЬ: УЗНАТЬ, ПОЧЕМУ ЧАСЫ НА БАШНЕ СПЕШАТ НА ДВЕ МИНУТЫ.

ЗАДАЧИ:

1. Понять, что живёт внутри часов.

2. Попасть в башню.

3. Найти, что там изменили. Улики.

4. Решить, что с этим делать».

— Вторая задача невозможная, — сказала Кнопка. — В башню никого не пускают. Там замок. И табличка «Посторонним вход воспрещён».

— Мы не посторонние, — сказал Вастик. — Мы сыщики.

Кнопка подумала и сказала, что это, в общем, аргумент. Но замок, скорее всего, с ней не согласится.

2

Первую задачу решали у дедушки. В мастерской.

Дедушка достал с полки старый будильник. Круглый, на ножках, с двумя звонками сверху, как уши. Будильник не работал уже лет двадцать. Дедушка не выбрасывал его, потому что это был его первый будильник. Он его будил на завод сорок лет. А потом устал. Будильники тоже устают. Как лампочки.

— Открывай, — сказал дедушка. — Своей отвёрткой.

Вастик достал жёлтую отвёртку. Руки у него немножко дрожали. Это была первая настоящая работа для жёлтой отвёртки. Не банка. Не ручка для сковородки. Часы.

Он открутил четыре винтика на задней крышке. Снял крышку.

Внутри был город.

Так Вастик потом и записал. «Внутри был город». Колёсики. Маленькие и большие. С зубчиками. Одно цеплялось за другое, другое — за третье. Пружинка, свёрнутая улиткой. Крошечные винтики. Блестящие оси. И маленькое колёсико, которое могло качаться туда-сюда, как будто оно до сих пор хотело тикать, но забыло как.

— Шестерёнки, — прошептал Вастик.

— Шестерёнки, — сказал дедушка. — Помнишь? Одна цель — показывать время. И у каждой шестерёнки — своя задача.

И тут случилось вот что. Вастик тронул отвёрткой одну шестерёнку, чтобы посмотреть, крутится ли. Пружинка-улитка внутри вдруг развернулась. «Дзынь!» Выпрыгнула из будильника. Пролетела через всю мастерскую. И упала прямо в клетку к канарейке Вольту.

Вольт посмотрел на пружинку. Пружинка посмотрела на Вольта. И Вольт запел. Хотя никто ничего не пилил.

— Ну вот, — сказал дедушка. — Вольт теперь поёт на пружинки. Это новое. Запиши.

— А пружинка опасная? — спросил Вастик.

— В будильнике — немножко. А в больших часах пружины такие, что могут ударить сильнее, чем папа, когда он закрывает банку. Поэтому большие механизмы разбирают только мастера. И пальцы в шестерёнки не суют. Никогда. Шестерёнки — это зубы. Они не знают, что жуют.

3

Дедушка объяснил, как живут часы. Я перескажу коротко. Дедушка объяснял долго, но у него было оправдание: он сорок лет чинил часы. Ему было что сказать.

Сначала в часах есть сила. В будильнике — пружина. Её заводят ключиком, она сворачивается, а потом медленно раскручивается и толкает шестерёнки. В больших часах на башне — гири. Тяжёлые. Как мешки с картошкой. Их поднимают наверх, а они потихоньку опускаются и тянут за собой шестерёнки.

Но если просто отпустить силу — шестерёнки раскрутятся за одну секунду. Как Шуршик с горки. «Вжжжжж!» — и всё. Время кончилось. Нужно, чтобы шестерёнки крутились медленно. Ровно. По шагу.

Для этого в часах есть сторож.

— Сторож? — спросил Вастик.

— Так его называют часовщики. По-настоящему — анкер. Он похож на якорь. Он качается туда-сюда и пропускает шестерёнку только по одному зубчику. Чик — один зубчик прошёл. Чик — следующий. Как Кнопка, которая пропускает в шкаф бюро по одному.

— А что качает сторожа?

— В больших часах — маятник. Это тяжёлый груз на длинной палке. Он качается. Туда — сюда. Туда — сюда. Каждое качание — один «чик». Каждый «чик» — шестерёнка на один зубчик. Из зубчиков складываются секунды. Из секунд — минуты. Из минут — часы. Из часов — весь день. А из дней — вся жизнь.

Вастик долго смотрел на маленькое колёсико в будильнике, которое качалось.

— Получается, — сказал он, — время — это когда что-то качается. А мы считаем.

Дедушка снял очки. Протёр. Надел.

— Это лучшее определение времени, которое я слышал, — сказал он. — А я слышал много. На заводе у нас был целый плакат.

4

Вечером Вастик спросил папу про маятник. Он знал, что это ошибка. Но иногда ошибку делаешь нарочно. Потому что хочется послушать.

— Маятник! — сказал папа. И отодвинул тарелку. — Первым заметил, как он работает, Галилей. Он был мальчишкой. Ему было семнадцать. Он сидел в соборе, скучал на службе и смотрел, как под потолком качается лампа. Её качнул ветер. И Галилей заметил, что лампа качается всегда одинаково по времени — и когда сильно, и когда слабо. Часов у него не было. И знаешь, чем он считал? Своим пульсом! Держал пальцы на запястье и считал удары сердца! А потом голландец Гюйгенс в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году сделал первые часы с маятником, и они ошибались всего на минуту в день, а до этого часы ошибались на пятнадцать минут, и ещё Гюйгенс открыл кольца Сатурна, и…

«Фьють», — сказал свисток. Вастик не хотел свистеть. Но мама посмотрела.

Кольца Сатурна остались неоткрытыми. До следующего ужина.

— Но главное, — быстро сказал папа, пока мама не посмотрела снова, — главное — это длина! Длинный маятник качается медленно. Короткий — быстро. Это закон. Галилей его открыл, а Гюйгенс посчитал.

Вастик замер. Вилка с котлетой остановилась на полпути.

— Длинный — медленно, — повторил он. — Короткий — быстро.

— Это можно проверить, — сказала мама. — Прямо сейчас.

Она взяла нитку из своего кармана. В мамином кармане есть всё, мы это знаем. Привязала к нитке гайку. Тоже из кармана. Почему у мамы в кармане гайка — неизвестно. Мама сказала: «На всякий случай». Шуршик бы её зауважал.

Мама держала нитку длинно — гайка качалась медленно, важно, как Аркадий Аркадьевич идёт к своей луже. Мама укоротила нитку — гайка заметалась быстро-быстро, как Кнопка, когда проигрывает.

— А ещё, — сказала мама, — я так варю яйца всмятку. Когда кухонный таймер сломался. Нитка длиной с мою руку. Одно качание — почти секунда. Сто восемьдесят качаний — три минуты. Яйцо всмятку. Никакого Гюйгенса.

Папа посмотрел на маму с изумлением. Он двенадцать лет ел эти яйца. И не знал, что их варят по маятнику.

5

Ночью Вастик не мог уснуть. В голове у него качался маятник. Туда — сюда. Он встал. Взял Книгу Почему. И при свете фонарика написал.

Это был метод башни. Он делал его теперь сам. Без дедушки.

«БОЛЬШОЕ ПРАВИЛО (ЗОНТИК): ДЛИННЫЙ МАЯТНИК КАЧАЕТСЯ МЕДЛЕННО. КОРОТКИЙ — БЫСТРО.

МАЛЕНЬКИЙ СЛУЧАЙ: ЧАСЫ НА БАШНЕ СПЕШАТ. ЗНАЧИТ, ОНИ ИДУТ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ НАДО. ЗНАЧИТ, МАЯТНИК КАЧАЕТСЯ БЫСТРЕЕ. ЗНАЧИТ, МАЯТНИК СТАЛ КОРОЧЕ. ЗНАЧИТ, КТО-ТО ЕГО УКОРОТИЛ. В 1986 ГОДУ. ОСЕНЬЮ».

Он подумал. И приписал:

«КТО-ТО — ЭТО Е. Ш. НАВЕРНОЕ».

А на странице с законами появился восьмой:

«Закон восьмой. Всё, что качается, считает время. Длинное качается медленно, короткое — быстро».

Утром дедушка прочитал это и ничего не сказал. Только положил руку Вастику на голову. Это у дедушки значит больше, чем «молодец». Это значит «я тобой горжусь, но если скажу вслух — заплачу, а я не люблю плакать при канарейке».

6

Оставалась вторая задача. Попасть в башню.

Дедушка позвонил в городскую управу. Ему сказали, что башня закрыта на ремонт. Уже двенадцать лет.

Папа написал официальное письмо. С печатью. Ему ответили, что письмо принято к рассмотрению. Рассматривать будут три месяца. Папа сказал, что за три месяца часы убегут ещё на… он посчитал… ни на сколько, они спешат ровно, но всё равно обидно.

Кнопка предложила засаду у двери башни. Шуршик был готов. Он даже взял подушку.

А потом пришла бабушка. С пирогом. Ей рассказали. Бабушка выслушала. Вытерла руки о фартук. Подошла к говорилке. Набрала номер. Не глядя.

— Алло. Серёжа? — сказала бабушка. — Это я. Да. Та самая. Ничего, спасибо. Слушай, мне надо в башню. Завтра. С внуком и ещё тремя. Да. Детьми. Да. Знаю. Знаю. Ничего не тронут. Спасибо, Серёжа. Привет Тамаре.

Она повесила трубку. Все смотрели на неё.

— Завтра в десять, — сказала бабушка. — У башни. Тёплые шапки, там дует.

— Мама, — медленно сказал папа. — Кто такой Серёжа?

— Хороший человек, — сказала бабушка. — Работали вместе.

— С бумагами? — спросил папа.

— С важными, — сказала бабушка. И отрезала ему пирога. Самый большой кусок. Чтобы он больше ничего не спрашивал. Это сработало. Папа ел пирог и молчал. Как Мураш.

Вастик поставил галочку у второй задачи. И подумал, что у бабушки, наверное, есть свой метод башни. Только какой — она никогда не скажет.

7

У двери башни их ждал Серёжа. Сергей Сергеевич Звонарёв. Смотритель часов.

Про Сергея Сергеевича надо сказать вот что. Ему семьдесят лет. Сорок один год он каждый понедельник поднимается на башню по ста двенадцати ступенькам и заводит часы. Гири поднимает. Смазывает шестерёнки. Протирает стекло циферблата изнутри. Он ни разу не пропустил понедельник. Даже когда сломал ногу — поднялся на костылях. Сто двенадцать ступенек на костылях. Это заняло четыре часа. Но часы были заведены.

Сергей Сергеевич посмотрел на бабушку. Выпрямился. Немножко. Как газовщик Синицын.

— Здравствуйте, Анна Павловна, — сказал он.

Все замерли. Никто никогда не называл бабушку по имени-отчеству. Даже папа не был уверен, что знает её отчество. Он потом признался, что знал, но забыл. От неожиданности.

— Здравствуй, Серёжа, — сказала бабушка. — Веди.

Сто двенадцать ступенек — это много. Это как на пятый этаж к бабушке, только четыре раза подряд. Лестница была узкая, каменная и крутилась винтом. Как пружинка в будильнике.

Правила на лестнице Сергей Сергеевич сказал внизу. Коротко. За перила держаться всегда. По ступенькам не бегать. Через перила не перегибаться. Наверху к механизму близко не подходить, пальцы никуда не совать. Если что-то крутится — это не для рук. Если что-то висит — это тоже не для рук.

Тюпа на шестидесятой ступеньке спросил, нет ли наверху буфета. Буфета не было. Тюпа поднимался дальше с героизмом.

Шуршик на восьмидесятой ступеньке хотел прилечь. Кнопка не разрешила. Она сказала, что начальник засад не спит на задании. Шуршик сказал, что это не сон, а засада. Кнопка сказала, что засада — сидя. Шуршик сел. Его подняли.

А бабушка поднялась первая. Ни разу не остановилась. Ни разу не взялась за сердце. Наверху даже не запыхалась. Сергей Сергеевич посмотрел на неё с уважением. Папа, который шёл последним и пыхтел, посмотрел на неё с изумлением. Он подумал, что, наверное, «работа с бумагами» требует очень хорошей физической подготовки.

8

Это та самая башня на горе. Водонапорная. Наверху у неё бак с водой, а под баком, посередине, — часы. Башня работает на город дважды: даёт воду и даёт время. Сергей Сергеевич сказал, что это самая трудолюбивая башня в стране. Вастик ему поверил.

Наверху было большое круглое помещение. Через стекло циферблата падал свет — жёлтый, круглый, с чёрными цифрами наоборот. Стрелки были видны изнутри. Огромные. Длиннее папы.

А посередине стоял механизм.

Он был размером с дедушкину мастерскую. Шестерёнки — большие, как колёса телеги, и маленькие, как блюдце. Оси — толстые, как Тюпина рука. Всё блестело маслом и тихо, ровно говорило: «Тик. Так. Тик. Так». Не так, как будильник. Медленно. Важно. Как будто сам город разговаривал.

А под механизмом, в длинной шахте, качался маятник. Огромный. Длинная железная штанга и на конце — тяжёлый медный диск. Размером с бабушкину сковородку. Туда — сюда. Туда — сюда.

Дедушка подошёл поближе. Ему разрешили. Он мастер. Он смотрел на механизм так, как бабушка смотрит на хороший пирог. С пониманием.

— Хорошая работа, — сказал он тихо. — Очень хорошая. Наш завод. Я узнаю.

Вастик достал Книгу Почему. Метод башни говорил: маятник короче, чем должен быть. Значит, смотреть на маятник.

— Дедушка, — шёпотом сказал он. — Внизу, у диска. Посмотри.

Дедушка посмотрел. Попросил у Сергея Сергеевича фонарик. Посветил вниз, в шахту.

На штанге маятника, над медным диском, была гайка. Ею регулируют длину. Подкручиваешь вверх — маятник короче, часы идут быстрее. Вниз — длиннее, медленнее. Так делают все часовщики. Это нормально.

Но над этой гайкой была ещё одна. Маленькая. Латунная. Другая. Она держала диск чуть-чуть выше, чем нужно. На палец. Ровно на палец.

А к этой гайке была прикручена тонкая медная пластинка. На ней было выгравировано. Очень мелко. Дедушка прочитал вслух. Голос у него стал какой-то другой.