Вастик и дело, которое пахнет вареньем

«Две минуты — для тех, кто опаздывает. Не трогать. Е. Ш. Осень 1986».

А рядом с надписью была выгравирована шестерёнка. Вастик посчитал зубчики. Ему даже не нужна была лупа. Он уже знал.

Тридцать.

9

Все молчали. Только часы говорили: «Тик. Так».

— Он укоротил маятник, — сказал Вастик. — На палец. Нарочно. Чтобы часы спешили.

— Зачем? — спросила Кнопка. Шёпотом. Это был второй её шёпот за всю историю бюро.

И тут заговорил Сергей Сергеевич. Он стоял у окна-циферблата и смотрел на город. Сквозь цифру «семь». Наоборот.

— Я знаю про эту гайку, — сказал он. — Давно. Я нашёл её в первый же год. И не тронул. Сначала — потому что было написано «не трогать». А потом… потом я понял зачем.

Он помолчал.

— Последний солнцеход из центра уходит в десять вечера. По расписанию. По станционным часам. А люди смотрят на башню. Все смотрят на башню. И когда на башне без двух минут десять, они думают, что уже десять. И бегут. И успевают. С осени восемьдесят шестого года в нашем городе никто не опоздал на последний солнцеход. Ни один человек. Я проверял. Я спрашивал у кондукторов. Сорок лет.

— А до восемьдесят шестого? — спросил Вастик.

— А до — опаздывали. Каждый вечер кто-нибудь. Стоял на остановке. Один. В темноте. А солнцеход уходил. Ночью он не ходит, крылья не работают. И человек шёл пешком через весь город. Иногда — под дождём.

Сергей Сергеевич посмотрел на маятник.

— Ефим это придумал, — сказал он. — Я не знаю почему. Может, сам однажды опоздал. Может, кто-то ему дорогой опоздал. Он не говорил. Он ни с кем не говорил после того года.

Я скажу вам одну вещь. Тогда её никто в башне не знал. Но вы, наверное, уже догадались. Тот, кто однажды опоздал на последний солнцеход и шёл пешком под дождём через весь город, — это была очень важная история. И она будет в этой книге. Но потом. Сыщики не забегают вперёд.

10

Четвёртая задача была: «Решить, что с этим делать».

Бюро совещалось прямо на башне. Рядом с механизмом. Шёпотом. Кнопка сказала, что раз уж она начальник, она даёт слово каждому. По очереди. Как бояться.

— Часы должны быть точными, — сказал папа. Он был не член бюро, но ему тоже дали слово. — Это… это правильно. Теоретически.

— А практически, — сказала бабушка, — никто не опаздывает на солнцеход. Сорок лет. Вот это я понимаю — изобретение. Работает же.

Все повернулись к бабушке.

— Бабушка, — сказал Вастик. — Ты сказала: «Работает».

— Ну и что?

— Шестерёнкин изобрёл двести четырнадцать вещей. Ни одна не работает. Кроме одной. Никто не знает, какой.

Стало очень тихо. Даже часы, кажется, сказали своё «тик» немножко тише.

— Это она? — прошептал Тюпа. — Эта гайка? Это и есть его одна работающая?

Вастик долго смотрел на маленькую латунную гайку. Потом покачал головой.

— Не знаю, — честно сказал он. — Может быть. А может быть, нет. Гайка — это маленькое. А дедушка сказал, что он год делал что-то большое для города. Секретное. Гайку за год не делают.

Дедушка кивнул. Медленно. Он смотрел не на гайку. Он смотрел на весь механизм. Как будто что-то в нём искал. Что-то, что видел только он.

Решение приняли единогласно. Даже Шуршик проголосовал. Он поднял руку во сне, но Кнопка засчитала.

Гайку не трогать. Часы не исправлять. Пусть спешат. Две минуты — для тех, кто опаздывает.

Сергей Сергеевич улыбнулся. Он впервые улыбнулся за всё утро. И сказал, что сорок один год ждал, чтобы кто-нибудь ещё сказал это вслух.

Вастик поставил четвёртую галочку. Цель достигнута: он знал, почему часы спешат. Но в деле номер пять появилось столько новых вопросов, что Вастику пришлось открыть новую страницу. И ещё одну.

11

Спускаться было легче. Как воде из башни. Сверху вниз.

Внизу Тюпа первым делом нашёл ларёк с бубликами. Он сказал, что сто двенадцать ступенек вверх и сто двенадцать вниз — это двести двадцать четыре ступеньки. А за каждые сто ступенек полагается бублик. Это закон. Он его только что открыл. Кнопка сказала, что такого закона нет. Бабушка купила всем по два бублика. И сказала, что закон есть. Практический.

Дома мама спросила, как всё прошло. Вастик рассказал. Про шестерёнки размером с колесо. Про маятник со сковородку. Про гайку. Про солнцеход. Про то, что с осени восемьдесят шестого никто не опоздал.

Мама слушала. Потом сказала тихо:

— Знаешь, я ведь тоже однажды бежала на последний солнцеход. Мне было восемнадцать. Я смотрела на башню. Там было без двух десять. Я успела. А если бы не успела — я бы не попала на вечер в институте. А на том вечере я познакомилась с папой.

Вастик посмотрел на маму. Потом на папу. Папа тоже смотрел на маму. С таким лицом, какого Вастик у него никогда не видел. Как будто папа прочитал самую лучшую книгу в жизни. И она оказалась про него.

— Получается, — медленно сказал Вастик, — если бы не две минуты Шестерёнкина, меня бы не было?

Мама засмеялась. И обняла его. И сказала, что так далеко она не считала. Но, в общем, — да. Получается.

Вастик долго об этом думал. Потом записал в Книгу Почему: «ДВЕ МИНУТЫ — ЭТО МНОГО. ИНОГДА — ЦЕЛЫЙ ВАСТИК».

12

В семь часов вечера в стене сказало «чпок». Вастик посмотрел на часы. Ровно семь. Потом посмотрел в окно, на башню. На башне было две минуты восьмого. Как всегда.

На открытке были нарисованы часы. Они шли назад. Стрелки крутились против часовой стрелки, а под часами стоял человек и улыбался, потому что к нему возвращался хороший день.

«Сыщикам бюро «Почему». Изобретение № 215. Часы, которые идут назад. Для тех, кто хочет вернуть хороший день. Не работают. Время идёт только вперёд. Даже у меня. Вы нашли мою гайку. И не тронули. Спасибо. Это было важно. Е. Шестерёнкин».

А ниже, другим почерком, неровным, как будто человек долго решался:

«Передайте Петру Ивановичу: я помню, как он смеялся над моими салфетками. Я не обижался. Я и сейчас не обижаюсь».

Пётр Иванович — это дедушка. Вастик знал, что дедушку зовут Пётр Иванович. Но почти никогда не слышал, чтобы его так называли.

Вастик отнёс открытку в мастерскую. Дедушка прочитал. Сел на табуретку. Долго сидел. Вольт молчал. Пилить никто не собирался.

Потом дедушка встал. Взял лист бумаги. И впервые за сорок лет написал письмо Ефиму. Вастик не читал, что там. Дедушка не показывал. Он сложил листок вчетверо.

— А как отправить? — спросил Вастик. — Мы же не знаем его номер в пневмопочте.

— А папа знает, — сказал дедушка. — Папа знает номер каждой трубы в городе. Это единственное, что он помнит лучше, чем Древний Рим.

Папа знал. Он даже не заглянул в справочник. Он сказал:

— Дом с флюгером-чайником. Труба номер один.

— Один? — переспросил Вастик. — Почему один?

Папа задумался. Впервые за весь вечер — без лекции.

— Не знаю, — сказал он медленно. — Когда я пришёл работать, она уже была. Первая. Самая старая труба в городе. Её проложили раньше всех. Я всегда думал — просто так получилось.

Вастик открыл Книгу Почему. На странице дела номер пять. И дописал седьмую задачу. Большими буквами:

«7. ПОЧЕМУ У ШЕСТЕРЁНКИНА ТРУБА НОМЕР ОДИН?»

13

Перед сном Вастик записал итог:

«ЧТО ЖИВЁТ ВНУТРИ ЧАСОВ? СИЛА (ПРУЖИНА ИЛИ ГИРИ), ШЕСТЕРЁНКИ (У КАЖДОЙ СВОЯ ЗАДАЧА), СТОРОЖ-АНКЕР (ПРОПУСКАЕТ ПО ОДНОМУ ЗУБЧИКУ) И МАЯТНИК (КАЧАЕТСЯ И СЧИТАЕТ). ДЛИННЫЙ — МЕДЛЕННО, КОРОТКИЙ — БЫСТРО. ВРЕМЯ — ЭТО КОГДА ЧТО-ТО КАЧАЕТСЯ, А МЫ СЧИТАЕМ. ДЕЛО № 9 ЗАКРЫТО: ЧАСЫ СПЕШАТ, ПОТОМУ ЧТО Е. Ш. УКОРОТИЛ МАЯТНИК НА ПАЛЕЦ. ДЛЯ ТЕХ, КТО ОПАЗДЫВАЕТ. НЕ ТРОГАТЬ. ПАЛЬЦЫ В ШЕСТЕРЁНКИ НЕ СОВАТЬ. НА БАШНЕ ДЕРЖАТЬСЯ ЗА ПЕРИЛА».

И ниже:

«БАБУШКУ ЗОВУТ АННА ПАВЛОВНА. ЕЁ ЗНАЕТ СМОТРИТЕЛЬ БАШНИ. И ГАЗОВЩИК ВЫПРЯМЛЯЕТСЯ. ЭТО НЕ ДЕЛО. ЭТО ПРОСТО ТАК. ВОПРОСОВ НЕ ЗАДАВАТЬ (ПРИКАЗ КНОПКИ)».