Стирая грани

— И что ты предлагаешь делать, Хавьер? — Энджи резко подняла на него взгляд, уставившись в упор. Ответ уже звучал в этих стенах, и не раз. Но сейчас она как будто захотела «зафиналить», подвести черту подо всем, что было сказано, не желая больше ходить вокруг да около.

За окном не переставая лил дождь. Ливень, такой торжествующий, такой эпохальный, колошматил по крыше и по откосам; ветер хлестко швырял струи воды в окна, и тройной стеклопакет уже не казался таким уж надежным защитником от стихии.

Щеки Энджи вновь вспыхнули огнем. Сердце заколотилось где-то в горле, в висках. Вопрос, который она задала Хавьеру только что, прозвучал для нее так, будто и не она вовсе задала его, а кто-то другой. Может, суфлер?

Она уставилась на Хавьера, словно желая найти опору и сосредоточение в нем, чтобы внимание не растекалось и не ускользало из реальности по ту сторону бытия. Даже брови нахмурила: «Проклятый дождь, все колошматит и колошматит, всемирный, мать его, потоп...»

Хавьер снова встал с кресла и подошел к ней, сел рядом на диван и взял ее за плечи. «Видимо, дождь тоже его отвлекает, хватается за «соломинку». Что ж, Хави, дорогой, поплывем вместе на Ноевом корабле*. Каждой твари по паре...» — подумала Энджи.

— Я поговорю с Кейт, ты — с Джорданом. Все немного уляжется, и мы уедем.

— Уедем? Куда уедем? — она все еще ощущала себя «не здесь». Стала задавать нелогичные вопросы. Ну ведь не это главное сейчас — куда они уедут. Важно то, что он предлагает ей бросить своих половинок и вновь сойтись.

— Да хоть куда. Подальше. Подальше отсюда.

— И что делать будем? — последовал новый нелогичный вопрос от ее полностью отключившегося от реальности ума.

— Поженимся. И будем жить. Семьей. Нормальной.

Хавьер так четко отвечал не ее до странного простые вопросы, что сам ощутил себя героем из картины Марка Шагала «Над городом»*: будто они оба зависли в каком-то своем вакууме, а все остальное просто перестало существовать.

Энджи не могла понять своих эмоций. А не могла ли?

«Что тут непонятного? Все же ясно как божий день. Сколько можно себе лгать? Сука, ну сколько можно себе лгать? Чертов Хави...» — крутилось в ее голове.

— А ты меня спросишь, я-то хочу этого? — задала она, наконец один правильный вопрос.

— А тебе нужно, чтобы я спросил?

Хавьер удивленно поднял бровь: «Игра, конечно, штука интересная. Ну что ж, давай поиграем, если хочешь».

Энджи молча отвернулась к окну.

Люди меняются? Какой уж там! Снова излюбленное желание пощекотать нервы взяло над ней верх.

— Ты просто эгоист, — сказала она. — Ты думаешь на самом деле только о своих чувствах. Ты не думаешь ни о Кейт, ни обо мне. После вашего разрыва мы не сможем больше дружить с ней. Или ты забыл, что она моя подруга? Ты понимаешь, что дружба с ней будет потеряна для меня навсегда, я не смогу смотреть ей в глаза. А ты не щадишь никого, да, Хави?

— Признайся себе, дорогая Эндж, что и ты Джордана не любишь, — внезапно, будто немного не в тему, выпалил он.

— Это не так!

Энджи, все это время смотревшая куда-то в окно, резко крутанулась на диване к нему лицом.

— Нет, это так. Ты благодарна ему, да. Ты ценишь его, ты, конечно, куда больше преуспела в своих попытках полюбить, чем я. Но ты его так и не полюбила, — полоснул он ее своим ответом, словно плетью.

Она закрыла лицо руками и расплакалась. Он был чертовски прав, а ей страшно не нравится слышать правду о себе, особенно такую душераздирающую.

Ему было больно видеть ее слезы. Она так редко плакала и, когда они были вместе, никогда не плакала именно из-за него. Разве что только тогда, когда они разошлись. Да, они были страстной парой: жили громко, шумно, ярко любили друг друга и ярко «ненавидели».

Он обожал ее всем своим горячим сердцем, и все семь лет, что они были вместе, никому не давал в обиду. Он защищал ее, он был ее стеной, ее покровителем. Он всегда относился к ней с великим почтением, гордостью, уважая ее до самой глубины души. И сейчас, видя ее слезы, которым он явился причиной, он просто разозлился на себя за то, что нанес ей жестокую обиду.

***

Они разошлись два с половиной года назад, не сказать, чтобы мирно. Незадолго до разрыва они стали чаще и уже всерьез ругаться по поводу и без; он стал отдаляться от нее. С головой погряз в очередных съемках, и она была уверена, что у него появился кто-то на стороне. Вот так все до банального просто.

А тем временем у нее горели сроки перед издательством. И она ушла от него, так как на кану была ее книга и ее репутация. Она забилась затворницей в Нью-Йорке и принялась работать с утроенной силой, чтобы забыться. Закончила свою работу она раньше обозначенного времени. Он пытался ее вернуть, но все попытки его оказались тщетны.

Единственно с кем Хави изменял ей — это работа. Но Энджи просто-напросто оставалась глуха к его увещеваниям. Тогда он всерьез разозлился и решил сжечь мосты — ее тотальное недоверие убивало его. Позже она удостоверилась, что никого романа у него не было, что он действительно сходил с ума по своей работе. Но гордость не позволила ей признать свое поражение.

Вот так, очень-очень кратко, не вдаваясь во все подробности (хоть и хочется), можно описать крах их отношений.

И вот они сидят друг рядом с другом: сильный мужчина и сильная женщина, которые так и не смогли забыть друг другу их обоюдную любовь.

Он поддался порыву и притянул ее к себе, обнял. Ее плечи содрогались от тихого и безутешного плача в его крепких руках, слезы текли по щекам и ладоням. Она отдалась в его объятия вся без остатка и вдруг почувствовала себя очень слабой. Голова закружилась, а на сердце было горячо и очень-очень больно.

«Как пахнет она! Как пахнут ее волосы! Запах не под стать этому городу и этой квартире — тонкий и свежий аромат, теплый и нежный одновременно. Такая маленькая, хрупкая. Моя Энджи. Моя», — Хави нежно и крепко держал ее в руках, слегка касаясь щекой ее макушки.

Она выпрямилась, он разжал объятия, она вытерла щеки, вскинув голову вверх и откинув назад волосы. Гордость и самообладание вернулись к ней. А в голове ее звучали одни лишь слова: «Ненавижу себя и люблю его».

— Чересчур пьянящее вино на этот раз, — слегка улыбнулась она Хавьеру.

— У меня есть лед, если хочешь, он немного разбавит крепость.

Она встала и молча прошла к холодильнику, открыла морозилку и достала формочку со льдом. Он встал следом, взял форму и отколол три кусочка льда, положил в почти пустой бокал. Долил вина. Как будто и не было этих двух с лишним лет.

— Прости, я обидел тебя, — сказал он, боясь вновь до нее дотронуться — такая она была сейчас неприступная и величественная.