ВЫЖИВШИЕ

Майор посмотрел на неё, будто не сразу понял, что приказы адресованы и ему. Затем снял свой плащ и подал его Анне. Та расстелила ткань под Семёном, ничего не сказав.

За вещами возвращались не все. Вера осталась с ранеными; Ланской набирал под елями сухие сучья, хотя руки у него дрожали так, что он ронял каждую третью ветку. Белов и Шелест пошли к фюзеляжу. Илья догнал их уже на льду. Ему хотелось остаться возле огня, которого пока не было, возле раненых, которым пока ничем не могли помочь, — где угодно, лишь бы не видеть мёртвых. Но он услышал, как Шелест сказал, что нужны инструменты, и вспомнил мешок Кравцова.

Снаружи самолёт выглядел меньше, чем на аэродроме. Передняя часть смялась в низкий металлический ком, левое крыло лежало на снегу, а хвост задрался к небу под странным углом. Из разорванного борта свисал ремень. Ветер шевелил его, и при каждом движении металл тихо звякал. Илья никак не мог привыкнуть к этому звуку: он напоминал о вещах, которые продолжают работать, когда их хозяева уже не могут.

Шелест проверил, куда тянет запах топлива, и показал место, откуда можно добраться до багажного отделения, не наступая на тёмный снег. Кравцовский мешок пришлось вытягивать вдвоём. Он был порван. Через дыру виднелась рукоять топорика, обмотанная промасленной тряпкой. Рядом оказались складная пила, два куска прочного шнура и свёрнутые рабочие рукавицы.

— Его вещи, — произнёс Илья.

— Да, — ответил Шелест. — И теперь они нужны нам.

— Я понимаю.

— Тогда бери пилу.

Илья взял её. На рукояти была маленькая зарубка, сделанная, наверное, чтобы отличать инструмент от чужого. Он представил плотника, который ещё утром придвинул солдату мягкую ткань и сказал, что это не подарок. Илья не знал, у кого можно попросить разрешения пользоваться вещами мёртвого человека.

Белов вернулся из задней части салона со своим саквояжем. Он машинально проверил застёжку, прижал саквояж к боку и только потом заметил, что Илья смотрит на него. Майор поставил его в снег и вернулся за остальным багажом. Илья отвёл глаза. Сам он, окажись его чемодан под рукой, наверняка сделал бы то же самое.

Они вынесли два целых пальто, связку ремней, несколько жестяных банок без этикеток, кусок плотной ткани от внутренней обшивки, небольшой чайник и Марфину кастрюлю. Илья нашёл оба своих свёртка сухарей и обрадовался им сильнее, чем остальным находкам. Один он положил к общим припасам, второй сунул за пазуху. Движение вышло быстрым, почти привычным. Никто не заметил. В глубине багажного отделения обнаружился ящик с чистой ветошью; ткань пахла машинным маслом, но годилась хотя бы на подстилку.

Анна подошла к ним со стороны берега, осторожно переставляя повреждённую ногу. Шелест нахмурился, увидев её на льду.

— Мне нужно посмотреть радиостанцию, — сказала она. — Если передатчик цел, можно попробовать вызвать кого-нибудь.

Они заглянули через сломанную перегородку. Радиоблок сорвало с креплений; корпус был вдавлен в смятую панель, толстый кабель висел оборванным концом. Анна не стала трогать переключатели — вокруг пахло бензином. Она осмотрела провода, потом отступила.

— Не работает. Даже если бы был ток, отсюда ничего не передать.

Белов ещё раз посмотрел в разбитую кабину, будто мог увидеть другой ответ. Затем поднял с пола планшет с картой.

На карте в углу карандашом были записаны время и несколько сокращённых слов. Анна, увидев лист, осторожно взяла его в руки.

— Это последняя передача? — спросила она.

— Похоже, — сказал Белов. — Экипаж успел сообщить, куда садится. Значит, место знают.

Анна провела пальцем по строчке, не касаясь мокрой бумаги.

— Здесь написано «предположительно». Они не знали точного места.

— Зато в эфир передали.

— Передать — не значит получить ответ. Здесь нет отметки о подтверждении. Я на связи работала, Алексей Михайлович. Никто не может знать, дошло ли сообщение.

Белов убрал карту из её рук чуть быстрее, чем было нужно.

— И всё-таки рейс ждут. Когда не прилетим, начнут искать.

— Да, — согласилась Анна. — Начнут.

Она не сказала, когда. Белов тоже не стал уточнять. Илья заметил, что Анна впервые за всё время говорила не как робкая молодая девушка, а как человек, которому не приходится угадывать ответ.

К лесу они шли тяжело, нагруженные одеждой и железом. На половине пути Белов велел Илье передать часть груза Шелесту, но тот отказался: у геолога и без того были заняты руки. Тогда майор взял у Ильи кастрюлю и несколько банок. Его левая рука вскоре устала, и он переложил всё в правую, не комментируя.

Огонь долго не давался. Под нижними ветками ели сухих сучьев было мало. Шелест показал Илье, как добраться до смолистой щепы в сердцевине обломанного ствола. Ланской принёс бересту, снятую с упавшей берёзы, и отдал последний сухой листок из газеты, которую берёг весь полёт. Спички нашлись у Белова. Первые две погасли от порыва ветра. На третьей береста занялась, тонкая синеватая полоска огня добралась до щепы, и все вдруг нагнулись ближе, словно услышали знакомый голос.

— Не подбрасывайте сразу толстые ветки, — сказал Шелест. — Задушите.

Ланской послушно отложил охапку. Белов встал так, чтобы закрывать огонь спиной от ветра. Оба молчали, и на этот раз ни одному не было нужно доказывать другому свою правоту.

Вера велела сперва уложить раненых не ближе к огню, а на толстый настил из еловых веток, поверх которого расстелили пальто и обшивочную ткань. Илья хотел возразить, что возле пламени теплее. Потом приложил ладонь к снегу под покрывалом и понял, сколько холода поднимается снизу. Они ещё принесли веток, подложили под края, заткнули щели между настилом и низким береговым уступом. Каждый раз, когда Илья отходил от костра, пальцы начинали неметь, хотя он и не снимал рукавиц.

Вера коротко осмотрела всех, кто мог сидеть. У Анны распухла лодыжка, но она наступала на ногу. Ланской рассёк ладонь, когда тянул перегородку; кровь уже не шла, рану перевязали полоской ткани. На голове Ильи под шапкой запеклась тёмная корка. Вера обработала ссадину и сказала, что за ним тоже надо наблюдать: после сильного удара плохое самочувствие не всегда появляется сразу. Белову пришлось дать ей посмотреть левую кисть. Она распухла вокруг старого повреждения, и майор сердито убрал руку, едва Вера спросила, не усилилась ли боль.

— Пока терпимо.

— Я не спрашивала, терпите ли вы. Я спрашивала, болит ли сильнее.

Белов сжал губы.

— Сильнее.

— Вот и договорились.

Он впервые за день не нашёлся с ответом.

Когда Вера вернулась к Марфе, та лежала с закрытыми глазами. Кожа вокруг губ стала сероватой, на лбу выступал холодный пот. Рана снаружи выглядела не страшнее большого синяка, и от этого Илье особенно трудно было поверить, что женщине может угрожать что-то серьёзное.

— Пить дайте, — попросила Марфа.

Вера смочила ей губы водой из фляжки. Марфа попробовала приподняться, но сразу откинулась обратно. Вера осторожно остановила её и попросила лежать спокойно. Потом прикрыла раненую вторым пальто и дольше обычного держала пальцы у её запястья.

— Что с ней? — спросил Белов, отведя Веру в сторону.

— Сильный удар в живот. Возможно, кровотечение внутри. Здесь я не могу ни увидеть его как следует, ни остановить.

— У вас же лекарства.

— Лекарства не заменят операцию.

Слова прозвучали негромко. Белов посмотрел на саквояж, будто хотел убедиться, что в нём действительно нет нужного инструмента. Вера не стала объяснять, чего не бывает в дорожной сумке фельдшера. Она только попросила майора растопить снег и принести тёплую воду — для рук и обработки ран.

С Семёном было по-другому. Он время от времени начинал говорить совершенно ясно, даже спрашивал, что случилось с приёмником в кабине. Потом забывал вопрос и смотрел мимо людей. Дважды его вырвало. Вера старалась не оставлять его одного и всё время проверяла, отвечает ли он на обращённые к нему слова.

— Пётр Данилович где? — спросил Семён, когда Илья сел возле его ног.

Илья почувствовал, как лицо у него похолодело сильнее, чем от ветра.

— Кравцов?

— Он мне тряпку дал. Надо вернуть. Сказал, не подарок.

Илья мог ответить, что плотник скоро подойдёт. Это была бы простая ложь, которой, возможно, удалось бы успокоить солдата. Но он вспомнил Ланского, ощупывавшего шею Кравцова, и заставил себя произнести:

— Он погиб, Семён.

Солдат долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на свёрнутую ткань у своего плеча.

— А я взял, — сказал он.

— Он сам дал.

— Знаю.

На этом разговор кончился. Илья ещё некоторое время сидел рядом, чувствуя, как ему хочется вернуть последние слова и сказать что-нибудь другое. Он не был уверен, что правду всегда нужно говорить именно в ту минуту, когда её спрашивают.

К вечеру у костра появилась кастрюля со снегом, две груды дров — сырых и тех, что могли гореть, — и связка найденных продуктов. В одной банке оказалась тушёнка, в другой рыба, третью не открыли. Из коробки Марфы вынули шесть целых пирожков и два раздавленных. Илья разломил один сухарь, чтобы отдать Анне, и вдруг подумал, сколько ещё дней они смогут есть эти скудные припасы. Мысль была такой бесстыдной рядом с умирающими, что он спрятал сухарь обратно в ладонь.

— Ешь, — сказала Анна, заметив это. — Ты с утра почти ничего не ел.

— И ты тоже.

Они разделили сухарь пополам. Анна ела маленькими кусочками, запивая тёплой водой, и всё время поглядывала на Марфу. Та лежала тихо. Лишь когда Вера попросила её не закрывать надолго глаза, слабо отозвалась:

— Ты меня всё утро учишь, как жить. Теперь хоть поспи сама.

Вера улыбнулась ей, но, отойдя от настила, отвернулась к лесу и долго стояла неподвижно. Илья впервые увидел, что фельдшер не может приказать собственным рукам сделать то, на что они не способны.

Когда посерело, Белов предложил развести ещё один огонь на открытом месте — поближе к реке, чтобы его заметили с воздуха.

— Если нас ищут, увидят дым. Надо дать знак.

— В темноте никто здесь не садится и едва ли летает в такую погоду, — возразил Шелест. — А для второго костра нам людей не хватит. Этот бы не погас.

— Значит, оставим дежурного на берегу.

— Кого? — спросил геолог. — Вы сами туда пойдёте? Или Ланского отправите с его порезанной рукой?

Майор хотел ответить резко, но Вера, сидевшая у Марфы, подняла голову. На её лице не было ни просьбы, ни угрозы. Она просто ждала, какое решение примут люди, пока ещё способные двигаться.

— Ладно, — сказал Белов. — До утра остаёмся здесь. Потом сделаем знак.

— Сделаем, — согласился Шелест. — И дров припасём на весь день.

Это был первый приказ майора, который он отменил сам. Илья заметил, как долго тот после этого вертел в пальцах карманные часы, не открывая крышки. Никакой трагедии не произошло, однако вокруг Белова словно стало чуть больше пустого места.

Сумерки пришли быстро. Над лесом ещё оставалась полоса светлого неба, а под елями уже нельзя было разглядеть лиц. Шелест развернул у огня кусок обшивочной ткани на двух ветках, устроив низкую заслонку от ветра. Ланской, сидя на корточках, тихо читал вслух строки из попавшейся ему газеты, но остановился, обнаружив, что рассказывает о давно прошедшем собрании, словно оно имеет какое-то значение. Тогда он свернул бумагу и подложил её под промокшие рукавицы Анны.