ВЫЖИВШИЕ

Varpunen

ВЫЖИВШИЕ

Глава первая. На вылет

В начале марта сорок четвёртого Илья Костин проснулся раньше будильника. За окном ещё стояла темнота, и в ней медленно двигался снег: не падал, а словно перебирался с одного края улицы на другой. Он полежал, прислушиваясь к тому, как за стеной кашляет хозяйка квартиры, и решил, что рейс наверняка отменят. От этого предположения стало легче. Можно будет вернуться с аэродрома, выпить горячего чаю, сходить к матери и прожить ещё один день, не садясь в самолёт.

Но в восемь утра небо над Архангельском посветлело. Ветер стих. У ворот аэродрома солдат в обмотках проверил командировочное удостоверение, долго сравнивал фотографию с лицом Ильи, потом молча пропустил его внутрь. Илья прошёл мимо штабеля деревянных ящиков, занесённых снегом бочек и грузовика, под которым двое механиков на морозе что-то откручивали. За низким зданием ангара стоял самолёт. Двухмоторный, с широкими крыльями, он казался Илье слишком тяжёлым для того, чтобы подняться в воздух. Возле крыла двое в лётных куртках рассматривали лист, прижатый к планшету. Один провёл пальцем по строчкам, посмотрел на небо и только потом кивнул другому. Илья решил, что речь идёт о грузе: о погоде говорить было незачем, раз ветер утих.

На дверях небольшого помещения, где собирали пассажиров, висел листок: «Специальный рейс на Усть-Кряж. Явка к девяти». Кто-то исправил девятку на восьмёрку, а затем перечеркнул исправление. Илья посмотрел на часы. До девяти оставалось двадцать минут. Он всё равно был последним из тех, кто сидел внутри. Обычного сообщения с Усть-Кряжем не было: во время войны разные ведомства добились одного общего борта для людей, которых ждали на прииске, лесных участках, в медпункте и военной части. Сам посёлок служил северным узлом — оттуда до многих мест ещё предстояло добираться по зимним дорогам.

Возле железной печки устроилась полная пожилая женщина с аккуратно завязанным платком. Она держала на коленях жестяную коробку, обёрнутую полотенцем; из сумки у её ног выглядывала ручка небольшой кастрюли. Женщина разговаривала с человеком в коротком полушубке. Человек отвечал нехотя: ему приходилось придерживать ногой тяжёлый полотняный мешок, который всё время норовил завалиться набок. У окна молодой солдат, совсем мальчишка, водил пальцем по запотевшему стеклу, выводя буквы. Двое мужчин молчали. Один читал газету, второй изучал собственные перчатки, как будто только теперь заметил, насколько они износились.

Илья снял шапку и сразу почувствовал, как пот выступает на висках. Печь топили так, что в маленькой комнате трудно было дышать. Он выбрал место у двери и поставил чемодан между ног. Чемодан был чужой, взятый у соседа на несколько дней. На внутренней стороне крышки карандашом значились инициалы «П. А.», и Илья каждый раз опасался, что кто-нибудь попросит объяснить, почему он путешествует с чужими вещами.

— Товарищ, дверь прикройте, — сказала женщина у печки. — Дорогу до Севера нашли, а за собой закрыть не умеем.

Он поспешно захлопнул дверь. Женщина кивнула, точно оценила его пригодность к делу, и вернулась к разговору.

— Я им говорю: кормить людей надо умеючи. Поставь двенадцать каш на плиту — и все двенадцать будут разные. А они мне: план один. Будто план в кастрюле варится.

Человек в полушубке издал звук, который можно было принять за согласие. Он заметил взгляд Ильи на мешок и придвинул мешок к себе.

— Инструмент, — сказал он. — Не золото.

— Я и не спрашивал.

— А я на будущее. Уже третий проверяет.

Женщина рассмеялась.

Так Илья познакомился с Петром Даниловичем Кравцовым, плотником из леспромхоза, и Марфой Тихоновной Ерохиной, которую отправляли заведовать столовой при северном прииске. Их фамилии он узнал позднее, по списку. Пока он запомнил только, что плотник разговаривал словно через закрытую дверь, а Марфа Тихоновна могла расположиться в любой комнате так, будто прожила в ней полжизни.

У противоположной стены сидела женщина лет тридцати пяти в сером платке. Рядом с ней стоял потёртый медицинский саквояж. Она не участвовала в разговоре, но, когда молодой солдат громко чихнул, подняла голову.

— Давно простужен?

— Никак нет.

— «Никак нет» — это с какого времени?

— Со вчерашнего, — признался тот.

Она приложила тыльную сторону ладони к его лбу, расспросила о горле и кашле. Солдат отвечал коротко, краснея от внимания.

— Сейчас жара, похоже, нет. Если станет хуже, скажешь мне. Таблетки попусту расходовать не будем. А сейчас шапку надень. Ухо у тебя красное.

Солдат послушно поправил шапку. Илья отметил, что женщина не спросила, хочет ли тот её совета. Она говорила спокойно, почти устало, как человек, который много раз объяснял одно и то же и давно перестал ждать благодарности.

Дверь открылась снова. В комнату вошла молодая женщина с маленьким коричневым чемоданом. С шапки у неё на пол падали круглые капли растаявшего снега. Она остановилась на пороге и посмотрела на людей с таким выражением, будто ошиблась дверью.

— На Усть-Кряж здесь? — спросила она.

— Здесь, доченька, — ответила Марфа Тихоновна. — Только пока все ещё на земле, сама видишь.

Девушка улыбнулась и направилась к свободной лавке. Чемодан неожиданно оказался тяжёлым: она не смогла поднять его через вытянутые ноги читающего газету мужчины и неловко дёрнула за ручку. Замок щёлкнул. Крышка приоткрылась, и на пол выскользнул свернутый шерстяной шарф.

— Простите, — сказала девушка.

Мужчина с газетой поднял ноги, но сам не шевельнулся. Женщина с медицинским саквояжем встала, помогла собрать вещи, проверила у чемодана застёжку.

— Его лучше верёвкой перетянуть. Пружина уже не держит.

— У меня нет верёвки.

— Сейчас найдём.

Плотник Кравцов достал из кармана короткий моток тонкого шнура и протянул обеим.

— Вернёте на том свете, — сказал он и снова занялся своим мешком.

Девушка покраснела, не решаясь понять, была ли это шутка. Женщина с саквояжем ловко стянула чемодан крест-накрест и показала, как нужно развязать узел одним движением. Илья заметил, что она сделала это не торопясь, хотя остальные уже начинали поглядывать на часы.

— Я Анна Рябова, — сказала девушка.

— Вера Лукина. Фельдшер.

— А я на телеграф. Курсы связи окончила, теперь меня туда назначили. Первый раз так далеко еду.

— Это видно, — без злости заметила Марфа Тихоновна. — Кто первый раз, у того чемодан всегда больше дороги.

Илья невольно посмотрел на свой чемодан. В нём лежали две смены белья, старая бритва, тетрадь в клетку, два свёртка сухарей и документы, которые следовало привезти в управление Усть-Кряжа. Больше взять было нечего. Он оставлял в Архангельске съёмную комнату, неоплаченный долг соседу за сапоги и мать, которой не сказал всей правды о своей командировке.

На бумаге причиной поездки значилась «сверка складских ведомостей». Это было верно, хотя и не полностью. Месяц назад в снабженческой конторе обнаружили расхождение в отчётности. Илья подписал несколько сводок, которые составил его начальник, даже не проверив цифр. Он повторял себе, что не взял ни одного рубля. Однако подписи стояли его, и комиссии было всё равно, почему он их поставил. Отправку на север оформили как обычное служебное поручение. Илья подозревал, что начальник хотел, чтобы на время проверки он исчез из города.

Дома мать спросила, надолго ли он уезжает. «На месяц», — ответил Илья. Она погладила воротник его шинели и велела не простужаться. Он мог бы сказать, что не знает, когда вернётся, но промолчал. Ещё хуже было то, что мать поняла его молчание и не стала расспрашивать.

— Костин! — раздалось от двери.

Илья вскочил. На пороге стоял невысокий дежурный по посадке в лётной куртке, с планшетом под мышкой.

— Костин, Илья Сергеевич?

— Я.

— Документы приготовьте. Через десять минут проверка. Багаж не больше положенного. Кто лишнее взял, пусть сейчас решает, что оставлять.

— А что положено? — спросила Марфа Тихоновна.

— Сколько в наряде написано.

— Там ничего про мою кастрюлю не написано.

Человек в куртке посмотрел на её жестяную коробку и устало протёр лоб.

— Кастрюлю, гражданка, будем считать личной вещью. Если она не размером с печку.

Когда он вышел, в комнате послышался смех. Даже мужчина с газетой улыбнулся, не отрываясь от страницы.

Через несколько минут появился ещё один пассажир. Он вошёл уверенно, не торопясь стряхнул снег с воротника шинели и оглядел комнату. На погонах у него блестели майорские звёзды. Илья заметил, как молодой солдат у окна сразу вытянулся.

— Сидите, — сказал майор. — Мы пока не на построении.

Солдат сел так быстро, что стукнулся затылком о стену.

Майор поставил небольшой саквояж возле лавки, осмотрел двери, окна, печь. Подошёл к стоявшему у порога ведру с углём и отодвинул его ногой от прохода. Марфа Тихоновна тут же вернула ведро ближе к печке.

— Здесь можно шею свернуть, — заметил он никому особенно.

— А там я его ногой опрокину, когда уголь подкидывать стану, — ответила она.

Белов посмотрел на ведро, затем на Марфу Тихоновну и отступил.

— Пожалуй, вам виднее. Только дверь не загородите.

Потом снял перчатки. Левая рука у него двигалась чуть медленнее правой. Большой палец несколько раз не сразу послушался, когда он расстёгивал ремешок саквояжа.

— Белов Алексей Михайлович, — представился майор, обращаясь ко всем сразу. — Надеюсь, не задержимся.

— Это вы у начальства спрашивайте, — откликнулся Кравцов.

— Начальство тоже любит летать по расписанию.

— Оно любит, чтоб по расписанию летали другие.

Белов засмеялся и протянул плотнику руку. Кравцов после короткого колебания пожал её. Илья подумал, что майор ловко справился с грубостью, даже не пытаясь поставить человека на место.

Майору было сорок три года. На правой щеке у него виднелся тонкий светлый рубец. Из-за старого ранения он не вернулся в строевую часть, а теперь ездил с проверками по северным гарнизонам и складам. Когда Кравцов что-то спрашивал, Белов отвечал по существу, даже если вопрос звучал насмешливо. Илья незаметно пересел ближе: рядом с таким человеком было легче думать о предстоящем полёте.

Последним в комнату вошёл высокий мужчина в меховой шапке с примятым верхом. У него было серое лицо, кустистые брови и потёртая карта в кожаном футляре через плечо. Он остановился возле печки, открыл заслонку, заглянул внутрь и закрыл обратно.

— Тяга плохая, — сказал он.

— С утра топим, никто не задохнулся, — ответила Марфа Тихоновна.

— Пока не задохнулись, — поправил мужчина.

Он назвался Григорием Савельевичем Шелестом, геологом. В Усть-Кряже его ждали для обследования старого участка, где зимой собирались продолжить разведку. В разговоре проскальзывали названия далёких рек и перевалов, но Шелест произносил их с той же интонацией, с какой другие называют соседние улицы.

Мужчина с газетой наконец сложил её и поднялся. Он был худощав, аккуратно выбрит, носил круглые очки и старомодный шарф, завязанный поверх пальто. Илья раньше не замечал, как внимательно тот прислушивается к чужим словам.

— Вы, вероятно, и на карте всё это знаете? — спросил он геолога.

— Что именно?

— Север. Реки, деревни, дороги.

— Север большой.

— Ну хотя бы окрестности Усть-Кряжа.

— Летом ходил. Зимой — нет.

— Разве зимой они меняются?

Шелест посмотрел на него с раздражённым удивлением.

— Река под снегом — это не летняя река. Болото зимой иногда держит, иногда нет. Избушка на карте может десять лет стоять пустой. А дорогу может занести так, что пройдёте рядом и не увидите.

Мужчина с газетой снял очки, протёр стекло и добродушно кивнул.

— Прекрасно сказано. Николай Павлович Ланской. Преподаватель литературы. Я как раз собираюсь учить взрослых в вечерней школе.

— Тогда вам будет о чём им рассказывать, — сказал Шелест.

— Вы из этих мест? — спросил Илья у Ланского.

— Я? Нет, милый мой. Москва, потом Вологда. А теперь буду вести занятия в училище: техников и мастеров там готовят. Литературу, русский язык. По вечерам взрослые приходят — многие после смены. Вот это мне особенно интересно.

— Семья с вами едет?

Ланской раскрыл газету, будто вспомнил о недочитанной строке.

— Жена пока в Вологде. Весной посмотрим. Знаете, человека не так трудно перевезти, как его привычки.

Илье захотелось спросить, что жена думает об этой поездке, но Ланской уже аккуратно расправлял замятый угол страницы.

При проверке выяснилось, что пассажиров десять. Дежурный по посадке читал фамилии, не поднимая головы, и каждый отвечал «здесь». Белов, Костин, Лукина, Шелест, Ланской, Рябова. Потом Кравцов, Ерохина, Киреев и Орлов.

Семён Киреев оказался тем самым молодым солдатом, который чихал у окна. Ему было двадцать. Он ехал к новой части, где требовались связисты, и старательно делал вид, что всё происходящее для него привычно. Но от волнения он то и дело поправлял ремень, хотя тот и без того сидел ровно. На вопрос, летал ли раньше, Семён ответил: «Приходилось», — и тут же уточнил: «Один раз. Правда, недолго».

Павел Орлов, тридцати двух лет, сопровождал мешок служебной почты. В комнате он почти не разговаривал, зато дважды просил заново записать номер мешка в ведомость. Он носил короткие усы и старую городскую шапку с надломленным козырьком. Из кармана у него торчал карандаш, обточенный с обоих концов. Когда дежурный переписал номер мешка на отдельный лист, Илья случайно заметил, что в двух последних цифрах тот поменял порядок.

— Простите, в ведомости сорок семь, а у вас семьдесят четыре, — негромко сказал Илья.

Орлов вскинул голову. Дежурный сверил бумаги, зачеркнул цифры и, нахмурившись, исправил. Илья почувствовал привычное желание извиниться — хотя ошибки не делал. Орлов вдруг подвинул к нему свой карандаш.

— Возьмите. Я вам должен. У меня запасной есть.

Илья хотел отказаться, но Орлов уже отвернулся к мешку. Когда у проверяющего не оказалось чем расписаться, Павел немедленно предложил и второй карандаш.

— Достаточно одного, — сказал дежурный, обнаружив два острых конца.

— Зато когда сломается, переворачивать удобно, — серьёзно ответил Орлов.

Список был закрыт. Дежурный пересчитал головы ещё раз и велел всем ждать посадки. Два пилота, командир экипажа Сергей Андреевич Громов и его помощник Пётр Климов, уже находились у машины. О них пассажиры знали лишь то, что Громов летал на Севере не первый год, а Климов был моложе почти всех в салоне. Илья увидел их из окна: один стоял возле крыла, второй спорил с техником у открытого лючка. Оба на морозе двигались неторопливо, как люди, которым незачем доказывать, что они заняты важной работой.

— Может, ещё чаю успеем? — спросила Анна.

— Успеем, если воду найдём, — ответила Вера.

Марфа Тихоновна приподняла свою жестяную коробку, завёрнутую в полотенце.

— Чаю пока не раздобыли. Зато вот пирожки есть. С картошкой. Не пропадать же добру.

Она раскрыла крышку, и по комнате пошёл слабый запах печёного теста и лука. Пирожки были небольшие, уже остывшие, но Илье показалось, что он не чувствовал ничего приятнее за всё утро. Марфа Тихоновна предложила сначала солдату, потом женщинам, затем остальным. Кравцов отказался. Белов взял один, поблагодарил. Ланской предложил заплатить.

— Много у вас денег, что ли? — спросила Марфа Тихоновна.

— Немного, — признался тот.

— Тогда оставьте себе. Я с голоду ещё не помирала.

Илья тоже взял пирожок, хотя собирался отказаться. Ему всегда было трудно понять, когда предложение делают просто из вежливости, а когда действительно хотят поделиться. Он откусил слишком большой кусок, поперхнулся картошкой и отвернулся, чтобы никто не заметил.

Кравцов тем временем развязал свой мешок, достал свёрнутый кусок материи и, не глядя ни на кого, придвинул его к Семёну.

— Под шею подложишь, если спать будешь. На самолёте трясёт.

— Мне не надо, спасибо.

— Надо — не надо, потом разберёшься. Это не подарок.

Семён взял ткань. Илья заметил, что плотник за всё утро сделал уже несколько полезных вещей и ни разу не позволил поблагодарить себя как следует.

Ланской открыл рот, чтобы поблагодарить Кравцова за Семёна, но передумал и только поправил на лавке свой шарф. Анна тем временем расправила край ткани, чтобы солдат смог убрать её в вещевой мешок. Кравцов отвернулся к окну, будто ничего не заметил. Илья тоже отвернулся: ему было неловко, что он лишь смотрел, пока остальные помогали друг другу.

Немного позже девяти все десять пассажиров вышли на лётное поле. Снег под ногами был плотно укатан колёсами и сапогами, но местами ветер наметал поверх него тонкие языки пороши. Оба винта их самолёта стояли неподвижно. С дальнего конца аэродрома доносился ровный низкий гул чужого двигателя. От машины пахло бензином, металлом и холодным маслом.

Илья остановился в нескольких шагах от крыла. Внутри всё неприятно сжалось. На фотографии в газете самолёты выглядели небольшими и почти изящными. Этот же стоял перед ним тяжёлой вещью, собранной из множества частей, о назначении которых он не имел понятия. Ему вдруг захотелось узнать, как часто подобные машины падают. Но спрашивать было не у кого, да и вопрос показался постыдным.

— Первый раз? — спросил Белов за его спиной.

— Нет, — ответил Илья.

Майор посмотрел на него, потом на самолёт.

— Значит, знаете: страшнее всего стоять и смотреть. Внутри привыкнете.

— Я не боюсь.

— Я и не говорил, что боитесь.

Белов усмехнулся и пошёл дальше. Илья остался с неприятным ощущением, что его только что поймали на обмане, но не стали разоблачать из жалости.

У трапа произошла задержка. Орлов не хотел выпускать из рук почтовый мешок: по правилам он должен был сопровождать его лично. Грузчик пытался объяснить, что мешок положат в отделение вместе с остальным багажом. Орлов повторял одно и то же, с каждым разом всё более настойчиво. На их спор обернулись почти все.

— Товарищи, — сказал Белов, — что случилось?

Грузчик отрапортовал, как перед начальником. Майор выслушал, посмотрел на мешок.

— Он не тяжёлый. Пусть поставит возле себя, если крепление позволяет. И дело с концом.

— Нельзя, — сказал грузчик. — У нас порядок.

Белов помолчал.

— Тогда позовите того, кто может этот порядок изменить. Только быстро. Люди стоят на морозе.

Через три минуты мешок устроили в отведённом для груза месте, а Орлов получил возможность сам проверить узел и пломбу. Все остались довольны, кроме грузчика. Илья заметил, как Белов наклонился к Орлову и негромко добавил:

— Если будете спорить по каждому пустяку, вас не станут слушать, когда дело будет серьёзное.

Орлов опустил глаза. Ничего обидного майор не сказал, но сказал так, что возражать уже не хотелось.

На борту значилось: ПС-35. Илья не знал, что это была за машина и почему её направили на столь необычный рейс. Внутри оказалось теснее, чем представлялось с земли. В салоне стояли десять отдельных кресел с потёртой обивкой и откидными спинками, по пять с каждой стороны узкого прохода. Прежде здесь, должно быть, возили совсем других пассажиров: возле подлокотника сохранилась латунная пепельница, но её давно забили металлической заглушкой. За перегородкой впереди находилась кабина пилотов. Оконные стёкла были мутноваты от холода. В обшивке слышались удары и скрипы, не похожие на звуки обычного помещения. Илья сел, затянул ремень и тут же ослабил его: стало трудно дышать.

По другую сторону прохода устроился Белов. В кресло за ним сел Ланской, осторожно положивший газету на колени. Кравцов нашёл место поближе к багажному отделению, будто не мог спокойно находиться от своих инструментов дальше, чем на два шага. Семён сел у окна и с такой серьёзностью разглядывал крыло, словно должен был затем составить о нём донесение. Марфа Тихоновна оказалась в соседнем ряду с Верой; Анна, придержав новый узел на чемодане, опустилась неподалёку. Шелест занял заднее кресло и сразу закрыл глаза. Орлов ещё раз убедился, что почтовый мешок на месте.

Илья пересчитал пассажиров. Десять. Это почему-то немного успокоило его. Десять человек могли устроиться в небольшом вагоне, в комнате, на работе, где угодно. Он видел каждого из них, слышал голоса, знал имена. С такими людьми, казалось ему, ничего по-настоящему страшного произойти не могло. По крайней мере, не сразу.

Перед взлётом в салон заглянул молодой второй пилот. Светлые брови у него покрылись инеем.

— Ремни проверьте. Во время взлёта не вставать. Если что понадобится, подождите, пока наберём высоту.

— А что может понадобиться? — спросила Марфа Тихоновна.

— Надеюсь, ничего.

— Вот это хороший ответ, — сказала она.

Климов улыбнулся, но перед тем как закрыть дверь, ещё раз оглядел крепления. Илья поймал себя на том, что следит за движениями пилота с чрезмерным вниманием. Ему хотелось увидеть в них признак уверенности. Пётр Климов был молод, но не суетился. Это тоже помогало.

Сначала заработал один двигатель. Воздух в салоне задрожал, металлическая накладка у окна мелко застучала о раму. Когда запустили второй, стало почти невозможно разговаривать. Илья уже думал, что привык к шуму, как самолёт неожиданно дёрнулся и медленно двинулся к полосе. На мгновение он остановился. Затем моторы взревели громче, колёса дробно застучали по неровностям, и вдруг пол перестал передавать удары земли. Илья прижал ладонь к подлокотнику. За мутным окном накренился край аэродрома, ушла вниз тёмная полоса леса, скользнула в сторону замёрзшая река.

Илья ждал какого-нибудь особенного ощущения полёта. Вместо него пришла тошнота. Он закрыл глаза, но стало хуже, и тогда принялся рассматривать заклёпки на обшивке. Их было ровно столько, сколько нужно, чтобы занять мысли: первая, вторая, третья. На двадцать седьмой он сбился.

— Слабый вестибулярный аппарат? — поинтересовался Ланской, наклонившись вперёд.

— Нет, всё хорошо.

— Не нужно стесняться. Знаете, человеку свойственно бояться высоты. Даже самым храбрым.

Илья почувствовал, что краснеет.

— Я не боюсь высоты.

— Разумеется. Я вообще говорю.

Ланской поправил очки, вполне довольный беседой. Белов неожиданно протянул Илье сложенный носовой платок.

— Если мутит, приложите к лицу. И дышите медленнее. Не помогать себе героизмом — тоже умение.

Илья взял платок. Он не знал, почему ему было легче принять помощь от майора, чем сочувствие преподавателя.

Через час, когда самолёт вышел на более ровный участок, люди оживились. Марфа Тихоновна достала из кармана шерстяной носок и принялась довязывать пятку. Семён оторвался от окна и спросил Анну, правда ли телеграфист может принять сообщение, совсем не глядя на бумагу.

— Ещё как, — сказала Анна. — Но если передающий торопится или линия трещит, сразу ошибаешься. Нас на курсах заставляли слушать с закрытыми глазами.

— А если ошиблись?

— Переспрашиваешь. Стыдно не ошибиться, а отправить чужую ошибку дальше.

Семён помолчал, обдумывая ответ. Вера тем временем спросила, как его горло, и велела не напрягать голос над шумом двигателей. Тогда Орлов, которому, видно, наскучило молчание, рассказал, что в их конторе однажды перепутали мешки и письма, предназначенные соседнему району, уехали за четыреста вёрст.

— Потом нашли? — спросила Анна.

— Нашли. Через три недели.

— И что же?

— Ничего. Люди получили свои письма. Только один старик, говорят, каждый день приходил и спрашивал, жив ли сын. А у нас письмо лежало в чужой кладовой.

Орлов помолчал, подбирая слова.

— С тех пор я пломбы проверяю сам. Пусть смеются.

Никто не засмеялся. Даже Белов не стал говорить, что всё нужно делать по инструкции. На минуту между людьми установилось молчание, которое было не неловким, а уважительным.

Илья достал тетрадь, чтобы записать названия документов, ожидавших его на месте. Он открыл страницу и не смог вспомнить, с чего собирался начать. Цифры, которые целый месяц не давали ему покоя, теперь казались нелепыми. Несколько неверных строк в таблице отправили его за сотни километров от дома, в железную машину над белой землёй. Ему даже сделалось смешно. Он быстро закрыл тетрадь, чтобы никто не увидел улыбки.

— Пишете что-то? — спросила Анна, заметив карандаш.

— По работе.

— А я всё хотела записывать дорогу. Купила маленький блокнот, а теперь не знаю, что туда писать. Из окна один снег.

— Он же разный, — сказала Вера.

Анна посмотрела на неё.

— Где-то серый, где-то синий. Когда над лесом солнце, будто сахарная корка. А над рекой — совсем плоский.

— Вы художница?

— Нет. Просто давно в дороге.