ВЫЖИВШИЕ

У Веры на коленях лежал медицинский саквояж. Она приоткрыла его, чтобы проверить, целы ли стеклянные флаконы после взлёта. Анна заметила на внутренней стороне крышки маленькую фотографию: девочка с двумя тугими косичками стояла у забора, щурясь на солнце.

— Ваша? — спросила Анна.

— Дочь. Семь лет. С сестрой осталась.

— А вы надолго в Усть-Кряж?

— Медпункт принимать. Если там без меня справятся — значит, зря ехала.

Анна не сразу решилась спросить, почему ребёнок не с матерью. Вера ответила ровно:

— Там школа, люди свои. Здесь пока неизвестно что. Я сначала посмотрю.

— Трудно уезжать от маленькой?

Вера немного подумала.

— Труднее, когда она делает вид, что не плачет. Поворачивается к стене, чтобы я не видела.

Анна опустила взгляд на свои руки. В рукавицах у неё всё ещё торчали незаметные с виду нитки — отец сшил их из старой шинели и перед самой отправкой на вокзале проверял, не продувает ли швы. Два года он уговаривал её выучиться на связистку, а теперь, когда всё получилось, казался растерянным. Поцеловал в лоб и сказал: «Не бойся никого». Анна так и не поняла, кого он имел в виду.

— У меня отец тоже остался, — сказала она Вере. — Только он не маленький. Он даже рад, что я уехала.

— А ты?

— Я пока не разобралась.

Вера слегка улыбнулась. Она не стала утешать Анну, будто знала, что та просила не утешения.

У другого борта Белов разговаривал с Семёном. Молодой солдат, осмелев, признался, что до войны работал учеником слесаря, а теперь его направляют в радиочасть. Он объяснял, как устроен передатчик, сбивался, начинал заново и каждый раз поглядывал на погоны майора.

— Научат, — сказал майор. — Главное, не путайте усердие с умением. Если чего не знаете, спрашивайте. Молчаливый дурак опаснее говорливого.

Семён рассмеялся слишком громко и покраснел. Белов похлопал его по плечу. Но когда солдат начал рассказывать, как однажды неверно собрал передатчик, майор сразу перебил:

— Так, подождите. Прежде чем включать, что проверили? Контакты? Питание?

Семён открыл рот, собираясь ответить, и закрыл. Он уже не рассказывал историю, а держал экзамен. Белов этого, похоже, не заметил: придвинулся ближе, чтобы солдат слышал его сквозь шум моторов.

Григорий Шелест почти весь разговор проспал. Проснувшись, он попросил у Кравцова нож, аккуратно подрезал отслоившийся край карты и вернул инструмент вытертым о рукав. Плотник удивлённо поднял брови.

— Вы его хоть когда-нибудь точите?

— Регулярно.

— Не похоже. У вас камень есть?

— Есть.

— Тогда после посадки покажите. На таком лезвии и хлеб не нарежешь.

Шелест хотел обидеться, но посмотрел на нож ещё раз и коротко хмыкнул. Они разговорились о железе, точильных камнях и том, почему в сыром лесу инструмент портится быстрее. Илья удивился: два самых неразговорчивых человека в салоне вдруг нашли тему, о которой могли говорить бесконечно.

Ланской слушал их с видимым удовольствием. Когда Кравцов сказал про заточку, преподаватель осторожно провёл большим пальцем по тупому краю собственного карандаша и спрятал его обратно.

— Вот она, настоящая наука, — сказал он. — Практический опыт. То, что невозможно заменить книгами.

— Можно заменить хорошей инструкцией, — возразил Кравцов. — Только инструкцию ещё надо читать.

— Я не спорю. Но в человеке важнее способность понимать друг друга, чем количество знаний.

Шелест завязал карту и покачал головой.

— Вы попробуйте ночью в лесу по одному пониманию выйти к жилью. Посмотрим, что у вас получится.

— Вот поэтому я и рад, что лечу с вами, — невозмутимо ответил Ланской.

Илья наблюдал за ним с завистью. Сам он после резкого замечания обычно ещё несколько часов придумывал подходящий ответ, которого уже некому было сказать. А Ланской, кажется, даже не подозревал, что его пытались задеть. Только газету, которую он весь полёт берёг от складок, держал теперь так крепко, что край листа начал рваться под пальцем.

К полудню небо за окнами изменилось. Сначала под самолётом тянулись леса, пересечённые белыми полосами рек и просек. Потом земля исчезла под слоем низкой облачности. В окнах осталось ровное светлое поле, временами разбитое серыми тенями. От этого Илье сделалось неуютно: было невозможно понять, движутся ли они вообще и куда направляются.

Самолёт несколько раз мягко покачнулся. Марфа Тихоновна перестала вязать и убрала спицы в рукав. Анна крепче взялась за чемодан, хотя тот стоял у неё под ногами. Никто не спрашивал о погоде. Все время от времени бросали взгляд на дверь кабины.

— На севере это обычное дело, — произнёс Ланской, но сказал слишком громко, словно хотел услышать собственный голос поверх моторов.

Белов вынул часы, посмотрел на стрелки и снова спрятал их в карман.

— До посадки ещё достаточно, — сказал он.

— Вы знаете, сколько лететь? — спросила Анна.

— Примерно.

— А сколько уже летим?

— Тоже примерно.

Она улыбнулась. Улыбка быстро исчезла, когда пол под ногами дёрнулся. Из грузового отделения донёсся короткий глухой удар. Орлов приподнялся, собираясь проверить почтовый мешок, но ремень удержал его на месте.

— Сидите, — сказал Белов. — Привязано там всё.

— Я видел, как привязано.

— Значит, тем более сидите.

Вера повернулась к Илье. Тот по-прежнему держал платок майора в ладони, хотя давно перестал чувствовать тошноту.

— Сильно укачивает?

— Уже нет.

— Тогда уберите платок. Он вам напоминает, что нужно бояться.

Илья хотел возразить, но понял, что она права. Он сложил платок и протянул Белову. Майор, не взглянув, спрятал его в карман. Илье понравилось, что возвращение не стало отдельным событием.

За перегородкой кабины командир Громов развернул карту. В начале полёта он ещё мог проверять направление по земле, теперь облака закрыли всё. Он запросил по радио уточнение погоды впереди, но ответ пришёл с задержкой и был обрывочным. Климов записал принятые слова карандашом на полях листа. Несколько минут они молча сверяли курс, время и расчёты. Ничего чрезвычайного пока не происходило: северная погода менялась быстрее, чем её успевали докладывать с земли.

— Впереди плотная полоса, — сказал Климов, разглядывая серую массу за стеклом. — Может, выше пройдём?

— Облака растут, — ответил Громов. — Не полезем вслепую.

Он осторожно пошевелил штурвалом, прислушался к работе моторов и снова посмотрел на карту. Здесь не было ни станции, ни посёлка, где можно было бы просто переждать непогоду. Только леса, реки и редкие зимние дороги, часть которых существовала лишь на старых схемах.

— По прямой не пройдём, — сказал он наконец. — Обойдём южнее. Выйдем к реке, по ней уточним место.

— Время потеряем.

— Лучше время, чем машину.

Климов кивнул и начал пересчитывать курс. Громов дождался, пока помощник назовёт поправку, проверил цифры сам и мягко повёл самолёт в сторону. Стрелка компаса медленно сместилась. Крыло на мгновение закрыло светлое окно в облаках.

В салоне этот поворот почувствовали все. Чемодан Анны сдвинулся на ширину ладони. Семён схватился за ремень. Марфа Тихоновна перестала дышать на полуслове.

— Мы разворачиваемся? — спросила она.

Никто не ответил сразу. Потом Белов посмотрел в маленькое окно и произнёс тем самым спокойным голосом, которому Илья с утра хотел научиться:

— Нет. Просто обходим плохую погоду.

Илья кивнул, хотя майор говорил не ему. За стеклом больше не было ни земли, ни неба — только движущаяся белизна. Он подумал, что, когда самолёт приземлится, первым делом напишет матери длинное письмо. Не привычные несколько строк о здоровье и погоде, а настоящее письмо: расскажет, что здесь за люди, как пахнет бензин возле самолёта, как странно выглядит лес сверху и как он, взрослый человек, боялся взлёта.

Он уже представлял себе начало: «Дорогая мама, ты напрасно беспокоилась…»

Самолёт шёл новым курсом. Впереди, за облаками, лежала большая незнакомая земля.

Глава вторая. Белая мгла

После поворота самолёт некоторое время шёл ровно. Это почти разочаровало Илью: он уже приготовился к тому, что перемена курса должна сопровождаться каким-нибудь особенным звуком, толчком или сигналом. Но моторы работали по-прежнему, ремень чуть давил на живот, а за стеклом всё так же двигалась белизна. Он решил, что майор Белов прав и обход плохой погоды ничем не отличается от обхода лужи на дороге: делаешь несколько шагов в сторону, а потом продолжаешь идти куда надо.

Марфа Тихоновна вернулась к вязанию. Она подцепила спицей петлю, выпустила её, поворчала и снова подцепила. Это было самым обыкновенным занятием на свете. Илья следил за движением её рук с таким вниманием, будто от количества провязанных петель зависело благополучное окончание рейса.

— Вот не люблю я, когда в пути молчат, — сказала Марфа Тихоновна. — В поезде хоть проводник ходит. А тут сидим, как на собрании, когда председатель ушёл.

— В поезде есть колёса, — заметил плотник Кравцов. — Потому и спокойнее.

— Разве здесь нет?

— Есть. Только до земли далеко.

Она взглянула на него с видом человека, которому пришлось выслушать особенную глупость. Марфа Тихоновна умела смотреть так, что собеседник начинал чувствовать себя неловко ещё до того, как она открывала рот.

— И спасибо, Пётр Данилович. Успокоили.

Кравцов виновато улыбнулся краем рта. С начала полёта Илья видел у него улыбку впервые.

Белов достал часы. Откинул крышку, поднёс циферблат к свету и убрал обратно. Кажется, он делал это уже в четвёртый раз за последние двадцать минут. Рядом Ланской развернул газету, но не читал. Страница была сложена так, что от неё осталась узкая полоса; профессор, как мысленно называл его Илья, разглаживал эту полосу ладонью, вновь складывал и снова разглаживал.

Анна Рябова наклонилась к небольшому боковому окну. Она пробовала найти в белом пространстве хоть что-нибудь похожее на землю. На стекле изнутри появился отпечаток её дыхания, и она протёрла его рукавицей.

— Не видно ничего, — сказала она.

— Облака, — ответил Шелест, даже не открывая глаз.

— Я понимаю, что облака.

— Тогда чего спрашивать?

— Я не спрашивала.

Геолог открыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл. Анна обиженно отвернулась. Через минуту Вера Лукина тихо спросила, не хочет ли она пересесть. Анна покачала головой.

— Мне у окна лучше. Хоть можно делать вид, что вижу, куда летим.

Сказав это, она сама усмехнулась. Вера поправила у неё край платка, попавший под ремень, и вернулась к своему месту. Движение было маленьким, почти материнским. Анна, казалось, не заметила его, но перестала теребить ручку чемодана.

Первый сильный толчок пришёл без предупреждения. Самолёт словно наткнулся снизу на невидимое препятствие. Тела одновременно приподнялись и ударились обратно о сиденья. У Марфы Тихоновны с колен соскользнул клубок шерсти. Он покатился по проходу, зацепился за каблук Ланского и остался висеть на нитке.

— Ах ты, господи, — выдохнула она.

— Воздушная яма, — сказал Белов.

Он произнёс знакомые слова так быстро, будто ждал случая воспользоваться ими. Несколько человек повернулись к майору; он едва заметно развёл руками, показывая, что ничего удивительного не произошло.

Кравцов наклонился за клубком. Илья хотел помочь, но ремень не позволял дотянуться. Плотник ухватил нитку и терпеливо потянул её, пока клубок не прикатился к ногам Марфы.

— Вяжите, — сказал он. — Теперь крепче держите.

— Спасибо. Прямо второе рождение мне устроили.

Илья попытался улыбнуться. Улыбка получилась плохо: во рту пересохло, а на языке стоял неприятный металлический вкус. Он снова посмотрел на заклёпки над головой и обнаружил, что одна из них чуть темнее других. Это было удобно — можно было не начинать счёт заново, а находить её глазами после каждого толчка.

За перегородкой кабины Громов проверил показания приборов. Обход оказался длиннее, чем он рассчитывал. Сначала ветер помогал, но теперь самолёт заметно сносило в сторону; времени, прошедшего после последнего уверенного ориентира, становилось всё больше. Климов держал на коленях планшет с картой и почти не отрывал от него глаз.

— Если там река, должна показаться справа, — сказал он.

— Если мы вышли туда, куда думаем, — поправил Громов.

— По времени сходится.

— По времени многое сходится. По земле проверим — тогда поверю.

Громов говорил без раздражения. Ему было тридцать семь; за годы северных рейсов он привык к тому, что расчёты нужны именно тогда, когда на них нельзя полностью положиться. Плохо было не то, что они ушли с прежней линии. Плохо было, что теперь ветер и облака не давали понять, насколько далеко они ушли.

Он попытался связаться с землёй. В наушниках трещало, сквозь треск изредка пробивались отдельные слова. Громов дважды повторил позывной и попросил подтвердить его. Ответ не разобрал даже Климов, сидевший рядом.

— Приём слабый, — сказал тот.

— Слышу.

Командир снова взглянул на облака. По краю лобового стекла начинал тянуться белёсый налёт. Его можно было принять за обычный иней, но Громов знал, как быстро в подобной сырости и холоде меняется поведение машины. Он приказал внимательнее следить за обледенением и не стал подниматься выше, хотя над облаками, возможно, было светлее.

В салоне второй толчок оказался сильнее первого. Самолёт провалился, как лифт, у которого неожиданно оборвали трос. Илья почувствовал пустоту в животе и непроизвольно вцепился в край сиденья. Кто-то вскрикнул. Почти сразу машина снова выровнялась.

— Все целы? — спросила Вера.

Никто не ответил, и она повторила вопрос, уже обращаясь по очереди к людям. Семён Киреев нервно засмеялся. Марфа Тихоновна нашла обе спицы. Кравцов сообщил, что его мешок крепится исправно. Орлов спросил, нельзя ли проверить почту. На этот раз Белов сказал не мягко, а коротко:

— Сидите на месте.

— Я ведь только спросил.

— А я вам ответил.

Ланской откашлялся.

— Не стоит поддаваться всеобщему беспокойству. Волнение само по себе заразительно. Иногда достаточно одного человека, чтобы остальные начали…

Самолёт резко качнуло влево. Преподаватель осёкся и схватился за ремень обеими руками. Кравцов отвернулся к стене, но Илья успел заметить его улыбку. Никто не стал над Ланским смеяться. И именно от этого его смущение было заметнее.

— Вы сказали, заразительно? — спросила Марфа Тихоновна, когда тряска немного стихла.

Ланской осторожно отпустил ремень.

— Я имел в виду панику.

— Так и говорите «паника». От слова «заразительно» мне только хуже.

Семён засмеялся ещё раз, теперь уже по-настоящему. Даже Анна улыбнулась. Ланской поклонился Марфе, признав поражение. Он умел отступить красиво и, кажется, в этот раз был благодарен ей за возможность вернуться к разговору.

Время потеряло привычные отметки. Самолёт мог идти ровно десять минут, и тогда кто-нибудь осторожно начинал разговор; затем случался один короткий удар, после которого люди замолкали уже надолго. Белов снова достал часы, но, заметив взгляд Ильи, убрал их, даже не открыв крышку. Становилось холоднее. Из-под неплотно пригнанной дверцы тянуло воздухом, и Анна надела поверх платка второй шарф. Марфа Тихоновна предложила ей варежки, но Анна отказалась — у неё были отцовские, сшитые из старой шинели.

В какой-то момент Илья перестал различать отдельные звуки самолёта. Прежде моторы гудели ровно, обшивка поскрипывала, что-то иногда постукивало в грузовом отсеке. Теперь всё смешалось в тяжёлый шум. Он пытался услышать в нём перемены, хотя совершенно не знал, какая из перемен могла означать опасность.

— Вчера был у ветеринара, — сказал вдруг Кравцов.

Марфа Тихоновна повернулась к нему.

— Зачем это?

— У нас корова телится. Жена просила узнать, что делать, если опять ночью начнётся. А я к вам, понимаешь, улетел. Теперь она сама разберётся.

— Разберётся, — уверенно сказала Марфа. — Женщины в хозяйстве быстрее мужчин соображают.

— Я и говорю. Только она у меня после болезни. Ей бы лишний раз не вставать.

Кравцов замолчал. Илья впервые услышал от него не короткую шутку и не замечание о каком-нибудь инструменте, а простое беспокойство. Плотник с минуту смотрел на свои руки, потом достал из кармана узенькую полоску дерева и принялся гладить её большим пальцем. На древесине были вырезаны две буквы.

— Это что? — спросил Семён.

— Ничего. Дочке обещал коробку сделать, а замок ещё не придумал. Пускай напоминает.

— У вас дочь маленькая?

— Двадцать четыре. Для меня — маленькая.

Он спрятал деревяшку обратно. Илья подумал, что в мешке с инструментами, вероятно, лежат вещи, которые плотник сумеет починить где угодно. А вот с тем, что осталось дома, ему было не справиться даже при всём своём умении.

— У меня тоже мальчишка дома, — неожиданно сказал Белов. — Двенадцать в этом году будет. Последний раз видел — ещё на санках катался. Пишет теперь, что сам дрова колет. Не знаю, правда ли.

— Проверите, когда вернётесь, — сказал Кравцов.

— Проверю.

Майор помолчал, потом добавил:

— Жена прислала его письмо. Пишет: «Папа, приезжай, у нас уже есть новая пила». Будто мне для приезда пила нужна.

Он засмеялся, но смех получился коротким. Ланской хотел заметить, что дети всегда находят самый простой способ сказать о сложном, однако посмотрел на Белова и передумал. Майор достал из кармана часы и аккуратно закрыл крышку, хотя не открывал её. Илья впервые представил его не командиром и не проверяющим, а человеком, который тоже кого-то оставил в тёплой комнате, у дверей, с недосказанными словами. От этого Белов стал ближе. И одновременно казалось ещё невероятнее, что сейчас он так же беспомощен перед погодой, как все остальные.

Илья хотел расспросить Белова о сыне, но майор уже перевёл взгляд к двери кабины. О семье он только что говорил охотно. А вот о собственном ранении, из-за которого перестал служить в строевой части, ни разу не произнёс лишнего слова. Илья вспомнил, как майор расстёгивал саквояж на аэродроме: пальцы левой руки слушались не сразу. Тогда это показалось пустяком. Теперь Илья подумал, что человек, которому так важно выглядеть уверенным, может очень не любить чужую жалость.

Новый толчок сорвал у Анны с головы платок. Она вскрикнула, схватила его, и чемодан под ногами накренился. Узел, завязанный Верой ещё в комнате ожидания, выдержал. Анна посмотрела на него и вдруг рассмеялась — громко, почти вызывающе.

— Хорошо хоть чемодан не разлетелся. Всё моё там, а он сейчас бы мне и показал.

— Не смешно, — сказал Шелест.

— Я знаю.

— Тогда чего смеётесь?

Анна хотела ответить резко, но увидела, как геолог с трудом удерживает на коленях карту, и промолчала. При каждом толчке жёсткий край футляра упирался ему под рёбра, а он всё равно не выпускал его из рук. Она впервые подумала, что его угрюмость может происходить не от нелюбви к людям, а от привычки заранее ждать неприятностей.

Илья удивился, что Анна промолчала. Она сидела, вцепившись в край кресла, и всё же не отвела глаз от Шелеста. Он хотел спросить, не больно ли ей после толчка, но двигатель загудел громче, и вопрос остался невысказанным.

Вера достала саквояж и проверила застёжки. Внутри негромко звякнул металл. Белов повернулся к ней:

— Нужно что-нибудь подготовить?

— Пока нет. Только убедиться, что ничего не разобьётся.

— У вас там лекарства?

— И инструменты. И бинты.

— Значит, хорошо, что вы с нами.

Вера не ответила. Она слишком часто слышала подобные слова от людей, которые видели медицинскую сумку и сразу представляли себе спасение. Ей хотелось бы, чтобы на этот раз её вещи никому не понадобились.

Семён Киреев уже давно не смотрел в окно. Он сидел, опустив голову, и незаметно шевелил губами. Илья, находившийся напротив, сначала решил, что тот молится. Потом расслышал названия радиодеталей, которые Семён повторял одну за другой: сопротивление, катушка, конденсатор. Он пытался занять мысли единственным делом, в котором чувствовал себя хоть немного сведущим.

— Семён, — позвала Вера. — Посмотри на меня.

Тот поднял лицо. На лбу выступил пот.

— Ты слишком часто дышишь. Медленно. Вот так.

Она сделала несколько спокойных вдохов, не касаясь его. Семён повторил. Получилось не сразу.

— Ничего со мной, — сказал он, когда смог говорить ровнее.

— И хорошо. Пусть так и будет.

Белов одобрительно кивнул. Илья заметил, что майор охотнее признаёт чужую пользу, когда она не спорит с его распоряжениями. Вера ничего не приказывала группе и всё же сумела сделать то, чего не удалось бы добиться строгим голосом.

В кабине Климов снова попытался определить положение по расчётам. От последнего уверенного ориентира прошло слишком много времени; теперь в их вычислениях могло накопиться расхождение, которое на карте выглядело небольшим, а на земле означало десятки километров. Из-за облаков не виднелись ни реки, ни озёра. Сведения по радио были старые и слишком общие.

Громов посмотрел на часы, затем на указатель топлива. Если бы они знали своё место, запаса ещё могло хватить до Усть-Кряжа. Но топлива на возвращение, ещё один большой обход и долгие поиски аэродрома уже не оставалось. По краям стекла проступала наледь. Стрелка указателя скорости на мгновение застыла там, где при таком режиме полёта ей быть не следовало, затем дрогнула. Громов сравнил показания с остальными приборами и больше не полагался на одну эту стрелку. Он не знал, насколько быстро лёд будет нарастать дальше.

Климов предложил ещё раз передать сообщение. Он снял наушник, поправил провод и повторил позывной, медленно, разделяя слова. Громов следил за ним и вдруг вспомнил первый совместный рейс, когда молодой помощник так же старательно повторял в эфир одно и то же, не понимая, что связь пропала окончательно. Тогда они приземлились на запасном аэродроме и смеялись над собственной настойчивостью. Сейчас смеяться не хотелось. Сквозь треск на мгновение пробилось человеческое бормотание, затем всё оборвалось.

— Повтори место, — сказал Громов.

Климов повторил известный им район и приблизительное направление. Он тщательно выговаривал цифры, словно собеседник на земле мог услышать их с третьей попытки. Ответа не последовало. Громов распорядился записать время передачи на листе. Надежда, что их услышали, существовала, но опираться на неё было нельзя. Ему нужен был участок земли, на который он сумел бы посадить самолёт ещё при дневном свете.

— Дальше вслепую не пойдём, — сказал он.

Климов поднял глаза.

— Возвращаться?

— Куда? Мы уже не знаем точно, где аэродром относительно нас. Пойдём ниже, посмотрим землю. Только без спешки.

— А если там лес?

— Тогда будем искать место. Пока светло, есть из чего выбирать.

Они обсудили, какой участок может оказаться пригодным для посадки. На этой широте среди лесов встречались широкие речные плёсы и открытые болотины; зимой сверху они могли выглядеть одинаково ровными, хотя под снегом скрывали совершенно разную поверхность. Громов предпочитал реку: её направление можно было связать с картой и хотя бы примерно установить местонахождение. Но река тоже не обещала ровного льда.

Самолёт начал снижаться. Илья понял это не по окнам, а по неприятному давлению в ушах. Анна приложила ладонь к щеке. Марфа Тихоновна перестала задавать вопросы и аккуратно убрала вязание в сумку. Кравцов затянул ремень на одно отверстие туже. Его движения были по-прежнему неспешными, но теперь он дважды проверил застёжку, хотя раньше обходился одним разом.

— Что происходит? — спросил Ланской, обращаясь к Белову.

— Снижаемся, — сказал майор.

— Это я чувствую. Почему?

— Откуда мне знать? Если бы летал в кабине, ответил бы.

Он произнёс это резко и тут же поправился:

— Вероятно, ищут просвет. Ничего удивительного.

Ланской кивнул, но теперь впервые за весь рейс не нашёл слов для продолжения разговора. Ему нравилось разбирать причины чужих поступков, однако надёжного объяснения происходящему не было. Он посмотрел на Илью, словно хотел спросить его мнение, и не спросил.

Когда облака поредели, за окнами показалась земля. Не сразу: сперва проступили серые пятна, затем тёмная полоса леса, разбитая узкими просветами. Самолёт прошёл над деревьями так низко, что Илья различил на верхушках снег. На мгновение это обрадовало его. Земля существовала, она была на месте, и от неё до самолёта оставалось уже не так далеко.

— Видно! — сказала Анна.

Семён прижался к окну. Шелест открыл футляр, но через несколько секунд захлопнул его: сколько ни смотри на карту, из случайного кусочка леса нельзя получить название местности. Громов в кабине тоже искал узнаваемую линию — изгиб реки, слияние, открытое озеро. Под самолётом промелькнула просека, потом ещё одна. Но дороги были занесены, и определить направление по ним не удавалось.