ВЫЖИВШИЕ

Ветер швырнул машину в сторону. На этот раз толчок не был похож на прежние провалы. Крыло резко накренилось, люди прижались к ремням, и Кравцов ударился плечом о стенку. Из-под сиденья вылетел какой-то незакреплённый предмет. Он ударил Орлова по сапогу и исчез в проходе.

— Что это было? — выкрикнула Анна.

— Ничего опасного, — ответил Белов.

Но уверенности в его голосе стало меньше. Он смотрел уже не на пассажиров, а на стенку кабины, словно мог увидеть сквозь неё решение, которое принимают пилоты.

— Это вы откуда знаете? — вдруг спросил Шелест.

Майор повернулся к нему.

— А вы хотите, чтобы я сказал обратное?

— Я хочу, чтобы вы говорили то, что знаете.

Оба замолчали. Это не было ссорой: никто не повысил голоса, никто не стал требовать извинений. Но Илья почувствовал, как в салоне изменилась тишина. Уверенные слова впервые прозвучали недостаточно убедительно.

Марфа Тихоновна неожиданно громко сказала:

— У нас в столовой в прошлом году кот в дымоход провалился. Так мы всей сменой его вытаскивали. Два часа не могли достать.

Все повернулись к ней. Даже Шелест.

— А потом? — спросила Анна.

— А потом он сам вылез, когда мы устали. Весь чёрный. И ещё на нас шипел.

Семён нервно хихикнул. Шелест неожиданно поднял голову.

— Не обжёгся?

— Печь-то не топили. Ничего с ним не стало, кроме чёрной морды.

— Это хорошо, — коротко сказал геолог.

Марфа Тихоновна посмотрела на него с удивлением. Потом сказала уже всем:

— Вот и я о том: рано ещё решать, чем всё кончится.

Анна тихо засмеялась. Шелест снова уставился на карту, будто его этот разговор вовсе не касался. Но Илья заметил, что именно он первым спросил про кота.

За окном, между лесами, вдруг блеснула длинная светлая полоса. Климов заметил её одновременно с командиром.

— Река!

Громов наклонился вперёд. Внизу изгибалось широкое белое русло. На одном повороте оно расширялось, образуя длинный ровный плёс, ограниченный тёмными берегами. Через него тянулись едва различимые следы ветра. Дальше река сужалась и уходила под плотную снежную мглу.

— Видите участок между поворотами? — спросил Громов.

— Вижу. Длинный.

— Лёд неизвестный. И под снегом не разглядишь.

— Но лес там далеко от берега.

Громов ничего не сказал. Он провёл машину вдоль русла, запоминая расстояния. Слева тянулись невысокие деревья, справа был пологий берег. В середине плёса, казалось, не было ни промоин, ни крупных торосов. Но снег мог укрывать и ледяные гребни, и старые навалы у берега. Ни один взгляд с воздуха не позволял проверить всё до конца.

Самолёт снова вошёл в облачную тень, и река пропала. Громов выровнял машину и начал разворот для повторного захода. Он не сказал Климову, что выбирает место для посадки: помощник и так понял. В их коротком молчании было больше согласия, чем в долгом обсуждении.

— Сядем на брюхо, — сказал наконец командир. — Колёса в снегу только перевернут нас. Если плёс не обманет — удержимся.

— Передай ещё одну радиограмму, — добавил Громов. — Садимся на реку, вне аэродрома. Район назови по нашему расчёту и обязательно скажи, что место приблизительное. Время запиши. Если нас хоть кто-нибудь слышит, это лучше, чем ничего.

Климов назвал позывной, повторил сообщение и замолчал, вслушиваясь. Сквозь помехи донеслось несколько звуков, похожих на обрывок чужой речи, но подтверждения не было. Он отметил время в углу карты и посмотрел на приборы, потом ещё раз на белую полосу, которая снова открылась между облаками.

— Пассажиров предупредить?

— Сейчас. Сначала курс на заход. Потом скажешь, чтобы затянули ремни, убрали всё с колен, головы прикрыли. Без объяснений, которые только напугают.

Климов кивнул. Молодой пилот был бледен, но руки его двигались точно. Он пошёл к дверце, придерживаясь за край перегородки, и открыл её. Шум в салоне стал сильнее.

— Товарищи, внимание! — сказал он. — Будем садиться на снег. Площадку выбрали. Всем оставаться на местах, ремни затянуть как можно плотнее. С колен всё убрать, ничего в руках не держать. Перед самым касанием наклоните головы вперёд и прикройте их руками. Делайте, как сказано.

Марфа Тихоновна открыла рот. Вера подняла ладонь, показывая ей, что сейчас лучше молчать. Климов ещё раз оглядел пассажиров и добавил:

— Это посадка. Мы её готовим. Просто выполняйте команды.

Илья вспомнил, как перед вылетом молодой пилот улыбался Марфе Тихоновне. Сейчас Климов оглядел ремни, лица пассажиров, руки, вцепившиеся в подлокотники, но не улыбнулся. Он закрыл дверь прежде, чем начались вопросы.

С минуту никто не произносил ни слова. Потом Ланской осторожно спросил:

— А почему не на аэродром?

— Вы слышали, что сказал лётчик, — ответил Белов. — Приготовьтесь.

— Я слышал, но…

— Тогда приготовьтесь.

Илья не узнал голос майора. Тот говорил холодно, с тем особенным нажимом, который бывает у людей, привыкших к немедленному исполнению приказов. Илье вдруг стало ясно, что и Белов ничего не знает о том, где именно они находятся. Просто ему невыносимо было сидеть и ждать, не распоряжаясь ничем.

Орлов попытался вывернуться из ремня.

— Почтовый мешок. Там пломба, я должен…

— Павел Матвеевич, — сказала Вера, — посмотрите на меня. Вы сейчас нужнее здесь, чем возле мешка.

— Но там бумаги государственные.

— Значит, мы потом их найдём. Сейчас сядьте.

Он сел. Слова Веры не содержали обещания, что с почтой ничего не случится. И, может быть, именно поэтому Орлов ей поверил. Он положил ладони на колени, сжал их до белых костяшек и больше не шевелился.

Кравцов проверил крепление своего мешка, затем наклонился к Семёну.

— Ремень подтяни. У тебя кулак пролезает.

— Сам знаю.

— Тогда чего не тянешь?

Семён дёрнул ремень, но пряжка заела. Плотник протянул руку, нащупал язычок и помог затянуть. Ни слова о храбрости он не сказал. Потом поправил свёрнутую ткань, которую дал солдату ещё на земле, и сунул её между его плечом и железной стенкой.

— Так меньше ударишься, если мотнёт.

— Спасибо, — тихо сказал Семён.

— Потом.

Марфа Тихоновна прижала к груди свою жестяную коробку, но Вера попросила поставить её под сиденье. Повариха сперва возмутилась:

— Там пирожки. Раздавят!

— А если коробка ударит вас в лицо?

Марфа посмотрела на металл и, ни слова не говоря, опустила коробку вниз. Когда она выпрямилась, её губы были плотно сжаты. Она подтянула ремень, сложила руки на животе и стала смотреть перед собой. Илья впервые увидел, как она выглядит, когда не пытается кого-то развеселить.

Анна всё ещё держала чемодан за ручку. Вера наклонилась к ней:

— Отпусти. Он привязан.

— Там документы. И отцовские вещи.

— Отпусти, Анна.

Пальцы девушки медленно разжались. Она убрала ладони на колени и сразу почувствовала себя беспомощной. Потом наклонилась к Марфе Тихоновне и помогла ей заправить выбившийся из-под ремня край пальто. Делать что-то полезное оказалось легче, чем ждать.

Илья вспомнил чужой чемодан, который вёз, документы в нём и две упаковки сухарей. Он подумал о том, что бумага, из-за которой его отправили в эту поездку, сейчас находится на расстоянии вытянутой руки. Стоило бы подвинуть чемодан к себе, проверить верёвку, но он не стал. Подобные заботы больше не казались важными.

Ланской снял очки и убрал их во внутренний карман. Он посмотрел на Семёна, который сидел неестественно прямо, вытянув шею над воротником шинели.

— Я, знаете, тоже боюсь, — негромко сказал преподаватель.

Семён повернулся к нему.

— А я думал, вы нет.

— Я и сам так думал. Вот ведь досада. — Ланской попытался улыбнуться. — Когда волнуюсь, начинаю говорить без остановки. Наверное, вы уже заметили.

Семён чуть слышно выдохнул. Ланской положил руку на подлокотник, и Илья увидел, что пальцы преподавателя дрожат. На этот раз тот не спрятал их. Больше они не разговаривали, но Семён перестал вытягивать шею так, словно должен был доказать кому-то свою выдержку.

Белов осмотрел ряд сидений. Один ремень был застёгнут криво — майор указал на него жестом, и человек поправил застёжку. В салоне воцарилась странная дисциплина. Её установил не чин Белова, а то, что он хотя бы предлагал людям ясные действия. Но когда все оказались готовы, майору тоже пришлось сесть. Он медленно затянул собственный ремень, проверил левой рукой пряжку и положил обе ладони на колени. Дальше командовать было нечем.

Самолёт пошёл на первый низкий проход над рекой. Снег под крылом стал отчётливее, виднелись отдельные тёмные деревья на берегу. Илья вдруг заметил, что тот белый простор, который ещё минуту назад казался бесконечным, имеет неровности: длинные полосы, выдутые ветром углубления, невысокие белые валы. Он понятия не имел, какие из них опасны. Но само их существование испугало больше, чем пустота за окном.

Громов провёл самолёт вдоль плёса и поднял его для последнего разворота. Он не мог задерживаться здесь надолго: облака опускались, видимость менялась на глазах, а запас топлива уходил. Перед ним был участок, который он выбрал сознательно, после осмотра. Это отличало предстоящую посадку от слепого падения. Но различие не устраняло того, что под снегом он не видел льда.

— На втором заходе садимся, — сказал он.

Климов повторил команду, сверил положение машины и приготовился помогать удерживать направление. Громов попросил его следить за скоростью и не отвлекаться на окна в последнюю секунду. Голос у командира оставался спокойным. Лишь когда он поправлял перчатку, Климов заметил, что пальцы у него побелели от напряжения.

В салоне ремни уже были затянуты. Никто не говорил. Слышно было только дыхание, иногда тяжёлое и быстрое, и непрерывный гул моторов. Илья подумал, что в такой тишине люди должны слышать сердца друг друга, но на самом деле не слышал даже своего. Он видел только лица: Марфа Тихоновна закрыла глаза, Анна прикусила нижнюю губу, Семён смотрел прямо перед собой, опустив подбородок. Вера смотрела на всех по очереди. Ланской сидел неподвижно. Шелест крепко держался за пряжку ремня. Орлов смотрел в пол. Кравцов наклонил голову, проверяя, достанет ли до спинки впереди. Белов, заметив взгляд Ильи, коротко кивнул ему.

Илья подумал о матери. Не о письме, которое обещал написать после посадки, а о её руках: утром она всегда проверяла, достаточно ли крепко он завязал шарф. Когда ему было шесть лет, он сердился и вырывался. В двадцать восемь он уже сам подставлял шею, потому что ей это доставляло удовольствие. Он попытался представить её в кухне, возле окна, но лицо расплылось. Остались только руки, подтыкающие край шарфа под воротник.

Снаружи стало темнее. Самолёт повернул и выровнялся вдоль русла. Громов видел впереди два тёмных берега и между ними широкую снежную полосу. Он снизил скорость, насколько позволяли условия, и удерживал машину против ветра. Русло приближалось. Сначала оно было целым пейзажем, потом превратилось в отдельные белые бугры, каждый из которых приходилось оценивать за долю секунды.

— Сейчас, — тихо сказал Климов.

Громов ничего не ответил.

В салоне Илья почувствовал, как самолёт перестал снижаться. Он даже успел подумать, что всё вышло. На мгновение машина будто повисла совсем близко над землёй, ровная и почти неподвижная. Кто-то вздохнул с облегчением.

Потом снизу пришёл удар.

Не один сильный толчок, а целая череда глухих ударов, слившихся в тяжёлый скрежет. Самолёт заскользил по снегу. Людей бросило вперёд, ремни врезались в тело. Илья почувствовал, как железо под ногами дрожит и гнётся. За окнами мелькнула белая полоса, потом чёрные деревья, потом снова белая. Где-то впереди рвануло так, будто огромный лист металла разорвали руками.

— Голову! — крикнул чей-то голос.

Илья успел закрыться предплечьями. В этот момент самолёт резко повело в сторону. Раздался треск дерева и железа, посыпались мелкие осколки, чья-то тяжёлая вещь ударила его по плечу. Звук был настолько громким, что перестал быть звуком; от него заложило уши. Свет в окнах исчез, и через мгновение вернулся, но уже с другой стороны.

Самолёт врезался во что-то твёрдое. Передняя часть салона ушла вниз, заднюю подбросило. Сиденья сорвались с привычного места, проход словно изогнулся, а воздух наполнился снегом, летевшим из раскрытой обшивки. Илья не понял, где верх. Он увидел руку в варежке, протянутую через проход, услышал короткий женский крик, затем отдельный, ни на что не похожий хруст.

Его ударило виском о металлический край. В глазах стало темно. Он продолжал чувствовать движение машины, хотя уже не мог сказать, катится она или лежит. Затем всё внезапно остановилось.

Тишина после удара была невозможной. Её нельзя было назвать настоящей тишиной: где-то шипел воздух, что-то мелко звенело, снаружи выл ветер. Но моторы больше не гудели, и от этого привычный мир исчез целиком.

Илья попробовал вдохнуть. Воздух оказался ледяным, с резким запахом бензина и мокрой ткани. Он не сразу вспомнил, что сидит в самолёте. Перед глазами было только серое пятно, из которого медленно проступали крупинки снега.

— Эй! — раздалось совсем рядом. — Кто-нибудь…

Голос оборвался. В другой стороне застонали. Кто-то несколько раз повторил чужое имя — сначала громко, потом почти шёпотом. Из разорванной стены в салон врывался снег, и ветер гонял его по полу, по вещам, по неподвижным ногам.

Илья поднял голову, но увидел только чёрный край оторванной обшивки. Он хотел спросить, все ли живы, и не смог произнести ни слова.

Снаружи белела река. Она была совсем рядом, за проломом в корпусе, и продолжала лежать неподвижно, словно ничего не произошло.

Глава третья. Первые сутки

Сначала Илья различил только звук собственного дыхания. Оно шло с хрипом, будто кто-то сжимал грудь ремнём. Потом услышал ветер и понял, что прежнего гула моторов больше нет. Мелкие снежинки падали ему на колени. Одна пристала к тёмной капле на рукаве и не растаяла.

Он сидел боком. Или самолёт лежал на боку — разобраться не получалось. Кресло перед ним стояло криво, опираясь спинкой на стену, которой раньше не было. В проходе валялась чужая шапка. Илья попытался поднять руку, чтобы стереть кровь с виска, и обнаружил, что пальцы плохо слушаются. Не больно, просто будто они принадлежали другому человеку.

— Костин, — услышал он. — Костин, на меня посмотри.

Вера Лукина склонилась так близко, что он увидел снежные крупинки на её ресницах. Серый платок съехал набок. По щеке проходила узкая красная царапина.

— Слышишь меня?

— Да.

— Как тебя зовут?

Он растерялся от простого вопроса.

— Илья. Вы же знаете.

— Знаю. Хорошо. Головой не крути пока.

Она осторожно коснулась его затылка и убрала руку. Илья заметил, что её собственная левая кисть уже опухает возле запястья. Вера проследила за его взглядом и спрятала руку за край пальто, словно это сейчас не имело значения.

— Ремень можешь отстегнуть?

Он нащупал пряжку, нажал на язычок. Тот не поддался. Илья нажал снова, сильнее, но из-за боли в плече не сумел подвести вторую руку. Ремень держал крепко. Вера достала из саквояжа ножницы, попробовала подлезть к плотной ленте и отложила их: маленькие лезвия почти не брали ткань.

— Стойте, — сказал кто-то сзади.

Белов продирался между сдвинувшимися креслами. Лицо майора было испачкано кровью из разбитого носа, зато голос остался таким же, как в комнате ожидания:

— Не дёргайся, Костин. Сейчас освободим.

Он вытащил из кармана складной нож, перепилил им край ремня и подхватил Илью под плечо. Левой рукой майор помогал неуверенно, сжимая пальцы лишь со второй попытки. Илья встал, но ноги тотчас подкосились. Белов удержал его правой рукой.

— Дыши. Только не садись обратно. Отсюда надо выходить.

В разорванном борту зияла щель от пола до потолка. За ней не было привычной земли — одна белая поверхность, полого уходившая к лесу. Самолёт остановился у берега замёрзшей реки. Одно крыло лежало ниже другого, дальний мотор ушёл в снег. Из-под смятой обшивки тянулась тёмная полоса; ветер разносил резкий запах бензина.

— Никому не курить, — произнёс Шелест из-за пролома. — И спичек не трогать. Здесь горючее течёт.

Он стоял снаружи по колено в снегу. Меховая шапка исчезла, на бровях намерзал иней. Он смотрел не на людей, а на повреждённое крыло, словно пытался понять, есть ли у всей этой покорёженной машины ещё какое-нибудь намерение.

— Все, кто может, выходят, — распорядился Белов. — Не толпиться в проходе. Сначала женщины.

— Сначала те, кого можно вынести, — отрезала Вера. — Остальные сами выберутся.

Майор повернулся к ней. На мгновение Илья решил, что он сейчас потребует исполнения приказа. Но Вера уже опустилась возле Семёна Киреева, сидевшего согнувшись у окна, и Белов только спросил:

— Сколько носилок понадобится?

— Пока не знаю. Дайте мне посмотреть людей.

Семён был в сознании. Он держал на коленях тот самый кусок материи, который Кравцов подложил ему под плечо перед посадкой, и смотрел на него с недоумением. На виске запеклась кровь. Семён попытался подняться, но сел обратно и выдохнул сквозь зубы.

— Голова? — спросила Вера.

— Да ничего. Просто кружится. Я, кажется, ударился.

— Лежи пока. Глаза на меня. Тошнит?

Он не ответил, только быстро облизнул губы. Вера сняла с него шапку и осторожно провела пальцами по волосам. Её лицо осталось спокойным, но она посмотрела на Илью так, что тот понял: помощь нужна немедленно.

— Найди что-нибудь мягкое и сухое. И не давай ему вставать.

Илья хотел сказать, что сам едва держится на ногах. Вместо этого нашёл под перевёрнутым креслом чужой шарф, встряхнул его от снега и передал Вере. Семён следил за ними, словно речь шла не о нём.

Из передней части салона донёсся тяжёлый стон. Марфа Тихоновна лежала между смятыми креслами, осторожно придерживая ладонью левый бок. Жестяная коробка с пирожками застряла под металлической перекладиной. Сама Марфа была непривычно тихой.

— Ну, чего уставились? — проговорила она, когда Вера наклонилась к ней. — Поднимайте, раз всё кончилось.

— Где болит?

— Слева. Может, ребро. Не велика беда.

Вера расстегнула верхнюю пуговицу её пальто. Марфа втянула воздух и сразу побледнела. Под одеждой не было страшной раны, только быстро темневший след от ремня и болезненная припухлость. Но Вера задержала ладонь у левого подреберья и спросила очень тихо:

— Голова не кружится?

— Кружится, — прошептала Марфа. — Только ты ему не говори.

Она показала глазами на Белова, который уже пробирался к раздавленной перегородке кабины.

Анна Рябова сидела на полу, прижав к груди колени. Её коричневый чемодан лежал рядом, связанный Вериной верёвкой. Анна смотрела на Марфу и никак не могла заставить себя встать. Николай Ланской протянул ей руку.

— Пойдёмте, Анна.

— Там Пётр Данилович, — сказала она. — Я его звала. Он не отвечает.

Ланской оглянулся. Кравцов лежал у задней стенки, куда его бросило вместе с оторвавшимся креплением багажа. Тяжёлый мешок с инструментами был зажат между двумя листами обшивки. Плотник смотрел в потолок, но ничего не видел.

Преподаватель медленно отпустил руку Анны. Потом опустился возле Кравцова на колени, хотя осколки металла впивались в брюки. Он коснулся шеи плотника и не почувствовал пульса. Попробовал ещё раз. Илья заметил, как Ланской сжал губы, прежде чем повернуться к девушке.

— Его уже не надо звать, — сказал он.

Анна покачала головой, будто не согласилась. Потом посмотрела на плотника в последний раз и всё-таки взяла протянутую руку.

Снаружи мороз оказался не таким, каким представлял его Илья из тёплой комнаты ожидания. Он не просто обжигал лицо; он сразу забирался за воротник, под мышки, в рукава. Илья вышел через пролом, осторожно поставил ногу на снег и провалился почти до колена. На реке ветер шёл без преград, поднимая позёмку с ровного белого льда. Неподалёку темнели деревья. До них казалось рукой подать, но, когда Илья сделал несколько шагов, лес словно отодвинулся.

Белов помогал Анне выйти и всё время оглядывался на кабину. Он хотел знать, что с пилотами, хотя ещё ни разу не произнёс их имён. Шелест перехватил его у повреждённого крыла.

— Туда нельзя. Топливо идёт из бака.

— Там люди.

— И мы люди. Искра — и всем конец.

— Вы предлагаете оставить их?

— Предлагаю не лезть под крыло. В кабину можно с другой стороны, если пролезем через салон.

Майор помолчал, затем кивнул. Вместе с Шелестом они вернулись внутрь. Вера осталась с ранеными; Илья услышал, как она попросила Анну собрать всё сухое, что лежит поблизости: одежду, сумки, полотенца. Анна молча сняла свой шарф, свернула его и подложила Марфе под плечи. Из коробки выглядывал помятый пирожок. Анна вдруг накрыла крышку, чтобы его не занесло снегом.

В самом переднем ряду оставался Орлов. Сначала Илья видел только его городскую шапку с надломленным козырьком. Шапка лежала у ног, а сам почтовый служащий был прижат к борту оторвавшейся багажной перегородкой. Он так и не смог добраться до мешка с письмами. Тот остался в грузовом отсеке, стянутый ремнём, целый на вид.

Вера выбралась к Орлову, скользнула пальцами под воротник, посмотрела на него и медленно убрала руку. В этот момент Илья нащупал в своём кармане карандаш, который Орлов сунул ему на аэродроме, после исправленной ошибки в ведомости. Он был обточен с обоих концов. Илья держал его в ладони так крепко, что дерево впилось в кожу.

— Помогите мне с Марфой, — сказала Вера, не оборачиваясь.

Для раненых пришлось сделать проход шире. Ланской и Илья оттащили металлическую спинку, Белов вернулся из кабины и приказал вытащить наружу всё, что мешало. Он говорил быстрее, чем раньше. Когда человек выполнял поручение, майор уже смотрел на следующего, словно боялся остановиться хотя бы на минуту.

Из пилотской кабины он вышел один. В руке держал планшет с разорванным кожаным ремешком. В глаза никому не смотрел.

— Громов? — спросил Илья.

— Погиб.

— А Климов?

Белов помедлил.

— Оба. Их прижало передней частью машины. Там уже нечего делать.

Шелест стоял рядом. Услышав последние слова, он только отвернулся к реке. Анна заплакала беззвучно, одной рукой прикрывая рот, другой прижимая к себе чужой шарф. Ланской хотел положить ей ладонь на плечо, но остановился. Илья подумал, что Климов перед посадкой ещё раз проверял их ремни. Теперь его нет. Эта простая несообразность не укладывалась в голове.

Марфу переносили на широкой дверце, вырванной из перегородки. Вера велела двигаться медленно, держать дверцу ровно и не давить на левый бок раненой. Марфа сперва пыталась командовать, как на кухне:

— Повыше, Пётр Данилович…

Она осеклась. Илья понял, что Марфа ещё не знает о плотнике. Он посмотрел на Веру, но та не ответила на его взгляд. Только поправила свёрнутое полотенце под головой раненой.

— Нас четверо, — сказал Шелест, подхватывая дверцу за угол. — Не уроните.

Они несли её к берегу, ломая наст ногами. Анна шла следом и поправляла сползающее покрывало. При каждом шаге Марфа тяжело втягивала воздух, а потом перестала жаловаться. Вера несколько раз попросила её открыть глаза и отвечать, как она себя чувствует. Марфа отвечала всё тише.

Семён ещё мог идти, опираясь на Белова и Ланского, но после десятка шагов его вырвало. Он сказал, что виноват, и попытался выпрямиться. Вера остановила всех, укрыла ему голову и велела больше не поднимать его на ноги. Илья увидел, как солдат на секунду перестал узнавать лица: посмотрел прямо на майора и спросил, когда они взлетят.

— Уже прилетели, Семён, — ответил Ланской.

Солдат кивнул, будто такое объяснение его вполне устроило.

Марфу уже уложили на свёрнутую одежду под первыми елями. Илья и Шелест вернулись за дверцей, на которой её несли. Поднимать Семёна с мёрзлого снега пришлось осторожно, почти не меняя положения головы. Вера шла рядом с носилками, следя за его дыханием. Анна, прихрамывая, разгребала впереди рыхлый снег ногой.

Под елями от ветра защищал низкий береговой уступ. До разлившегося топлива было далеко. Тут снег лежал глубже, зато воздух не обжигал лицо с такой силой. Ветки свисали почти до земли, и под ними образовалась узкая тёмная полость. Шелест велел разгрести её и настелить на снег всё, что удастся вынести сухим.

У деревьев их оказалось восемь. Шестеро ещё могли работать, двоих нельзя было оставить без присмотра.

— Мы не можем оставить самолёт, — сказал Белов, когда раненых уложили. — Там и вещи, и связь. А вдруг нас ищут?

— Самолёт никуда не уйдёт, — ответил Шелест. — Люди замёрзнут быстрее. Сначала укрытие.

Вера впервые за всё время подняла голос:

— Оба правы, но спорить некогда. Мне нужны одеяла и сухая ткань. И надо убрать раненых с голого снега. Потом выясняйте, кто командует.