Читать книгу ПО УМОЛЧАНИЮ ( Varpunen) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
ПО УМОЛЧАНИЮ
ПО УМОЛЧАНИЮ
Оценить:

3

Полная версия:

ПО УМОЛЧАНИЮ

В 2029 году, пока мы испытывали новую модель, я пришёл домой поздно вечером с пачкой распечаток. Маша тогда ещё путала слова «день» и «деньги»: ей казалось странным, что одни и те же звуки обозначают две совсем разные вещи. Я сел к столу, разложил графики и показал Лене, как кривая держится после отключения прямых напоминаний. Она увидела, что я счастлив, и прежде чем разобраться, что на графике, принесла из холодильника кусок пирога.

На вопрос об успехе испытания я ответил, что важнее всего решение самих участников: они продолжали делать то, что выбрали. Если перестанут, тогда выясним почему.

Я помнил этот разговор почти дословно, потому что спустя неделю рассказывал тот же пример руководству. Мне казалось, что мы нашли способ не привязывать человека к приложению. Но инвестор на презентации спросил другую вещь: можно ли использовать модель там, где цель назначает партнёр? Я ответил, что математически можно. Меня интересовала корректность вычислений, а не всё, что появится вокруг них. Мы обсуждали, надо ли менять код, сколько времени потребуется на новую редакцию и кто возьмёт поддержку.

После презентации Зорин подошёл ко мне, пожал руку. Тогда он ещё ходил между рядами без секретаря, носил джинсы, умел сам включить проектор. Сказал, что из нашего маленького метода вырастет общая система рекомендаций. Я подумал, что если сумею перевести проект на нормальный бюджет, получу повышение. В тот вечер мы с Леной заказали суши, открыли вино и стали считать, насколько быстрее теперь закроем первый кредит. Мне казалось, что я достиг того редкого состояния, когда полезное дело, профессиональный интерес и необходимость кормить семью наконец совпали.

Кто тогда задал вопрос об ограничениях, я не помнил. Зато до сих пор помнил, как Зорин пожал мне руку.

Название прижилось. Оно было немного громоздким для презентации, зато короткое обозначение удобно помещалось в строчки кода.

Во внутреннем каталоге можно было посмотреть почти всё — названия проектов, ответственных за библиотеку, ссылки на документацию. Больше половины записей не имели никакого отношения к моей группе. Я редко ходил туда без причины. Даже теперь, обнаружив знакомое обозначение, сперва подумал, что это технический долг: старая библиотека оказалась там, где не должна была находиться, и кто-нибудь забыл обновить описание. Я написал сотруднику образовательной команды, которого знал по прошлому проекту. Он ответил: «Привет, да, используем. Вопрос по интеграции?»

Я спросил, для каких целей измеряют устойчивость предпочтений. Ответ пришёл минут через сорок: «У нас есть несколько связанных исследований, уточню у продукта». Под сообщением появился значок «прочитано», когда я написал уточнение. Больше ничего.

Я отправил запрос через каталог, как требовали правила. Система присвоила номер и закрыла окно.

У себя на столе я нашёл записку, оставленную Олегом Петровичем при передаче оборудования. «Кабель под столом». Подвинул тумбочку, взял кабель. На задней стороне записки другим почерком стояло: «Кому нужна библиотека 2029 — см. папку 031». Похоже, он использовал старый обрывок бумаги. Я поискал в хранилище. Папка существовала, но права доступа поменялись. Название было обычное: «Общее ядро рекомендаций». Я закрыл окно. Никакой тревоги пока не чувствовал. Просто удивило, что часть работы, которую я считал своей, давно существовала совершенно независимо от меня.

После встречи я нашёл описание образовательной интеграции в общем каталоге продуктов. Документ выглядел скучно: схема разделения прав доступа, ограничения для обмена данными, таблица способов оценки качества. Никаких чудес. Я почти закрыл страницу, когда заметил, что показатель УСП стоял рядом с метрикой «самостоятельное воспроизведение рекомендованной цели».

— Нин, видела это?

Нина Белова поставила чашку на стол и наклонилась к моему экрану. Она работала в компании семь лет, не любила выступать на конференциях, зато умела смотреть на набор чисел так, как автомеханик слушает мотор. Если Нина говорила, что данные странные, я просил её не тратить время на оправдания и показывать их.

— Видела, — сказала она. — Тебе зачем?

— Дочка в такой школе. Стало любопытно.

Она выпрямилась.

— Давай после обеда. У меня сейчас миграция.

В столовой я доел суп, который не собирался доедать, и вернулся раньше, чем она обещала. Нина принесла ноутбук в пустую переговорную. Открыла набор обезличенных тестовых результатов, на который у моей группы был доступ для проверки общего инструментария.

— Смотри. Здесь две версии подсказок. Насколько я понимаю, редакции текста.

Две линии на графике сначала шли рядом, затем одна начала подниматься быстрее. Я спросил, что измеряется по вертикальной оси.

— Доля ответов, соответствующих рекомендованной цели. Через четыре недели после отключения подсказок.

— Самостоятельный повтор? Тогда линии ожидаемые. Если одна редакция лучше объясняет смысл задачи, эффект сохраняется.

Нина развернула второй экран. Там была таблица тестовых сценариев, доступная техническим специалистам. Никаких имён или детских записей, только условные примеры. Учебный помощник в первой версии спрашивал о занятиях, которые нравятся ребёнку, во второй — о тех, которые он мог бы продолжать с учётом пользы и перспектив. Я прочёл несколько нейтральных формулировок, потом нашёл одну, на первый взгляд особенно удачную: «Какая из твоих идей поможет тебе в будущем чувствовать уверенность?»

Вопрос мне понравился. Нина тоже находила его удачным — даже для взрослых. Её смущало другое: в отчёте перемены классифицировали по заранее заданному набору целей. Совпадение с этим набором приносило балл, всё остальное считалось отклонением. Я предположил, что такая и была цель эксперимента. Нина хотела увидеть, как её сформулировали до испытания.

Она открыла ещё один график. На нём результаты падали после прекращения подсказок, но не возвращались к первоначальному уровню. Я спросил, насколько длинный период наблюдения. Четыре недели. Для любой серьёзной оценки воспитательного воздействия этого было мало. Мы не могли сказать, что школьники через десять лет выберут карьеру согласно подсказкам. Нельзя было даже установить, говорил ли каждый ребёнок правду, заполняя анкету. Но было очевидно, что кого-то интересовало не качество конкретного выполненного задания, а сохранение ответа после его завершения.

Я посмотрел на часы. Прошла половина обеда. Сотрудники в соседней столовой ели, спорили о повышениях, обсуждали новые телефоны. За стеной кто-то включил кофемолку. Ничего не изменилось. Только в моей памяти возник образ Маши, сидящей за кухонным столом, и фраза: «Я сама поняла. Мне подсказали».

Нина снова вернулась к вопросу о назначении эксперимента. Затем открыла классификатор целей.

На экране был длинный список: инженерные специальности, управление, медицинские профессии, цифровое проектирование, творчество, неопределённые интересы. Несколько разделов имели веса. Я увеличил таблицу.

— Это прогноз востребованности? — спросил я.

— Не знаю. Я запросила описание.

В весах не было ничего, что само по себе казалось преступным. Такой же список мог составить школьный консультант, опираясь на рынок труда. Но я впервые посмотрел на него не как аналитик. Представил, что у Маши на столе появился ещё один учитель, который никогда не устаёт, не раздражается, всегда имеет время выслушать и умеет запоминать каждый её ответ.

Сколько бы лет потребовалось такому учителю, чтобы девочка стала считать его совет своим собственным голосом?

— Покажи номер эксперимента, — сказал я.

Нина отдала ноутбук. Ссылка на первичную методику открылась, но вместо текста появилась надпись: «Документ размещён в ограниченном рабочем пространстве». Ниже стояло название проекта, которого я раньше не видел.

«Норма».

* * *

В один из вечеров я задержался в лаборатории после общего собрания. Молодой аналитик Сева показал мне тестовую модель и гордо сообщил, что она на шесть процентов лучше предыдущей версии определяет, когда пользователь примет предложение.

— За счёт чего? — спросил я.

— Мы добавили признаки усталости. Ночные сеансы, количество повторных посещений, задержку между сообщениями. В нужный момент человек меньше откладывает решение.

Он говорил спокойно, как будто речь шла о скорости загрузки страницы. Я попросил показать, что именно считалось успехом. На графике пик приходился на время, когда большинство пользователей, по нашим расчётам, возвращалось домой после работы.

— А они довольны покупкой? — спросил я.

Сева пожал плечами.

— Это другой показатель. У нас задача конверсии.

Я не стал читать ему нравоучение. За прошлый квартал сам трижды требовал, чтобы команда не выходила за рамки поставленной цели. Хороший аналитик должен уметь определить, какие данные относятся к вопросу, а какие нет. Проблема заключалась в том, что вопрос иногда был слишком узким.

Я попросил добавить в отчёт долю возвратов и повторных жалоб. Сева удивился, но согласился. Через день он вернулся: после добавления этих показателей наше улучшение выглядело заметно скромнее.

— Скажем начальству? — спросил он.

— Конечно.

Я произнёс это уверенно, хотя уже прикидывал, сколько неудобных разговоров нам предстоит. Иногда этика начиналась не с громких разоблачений, а с лишней колонки в таблице.

Сева прислал итоговую презентацию. В ней было два графика: на первом огромная зелёная стрелка, на втором маленькая оранжевая. Зелёная показывала прирост покупок, оранжевая — расчёт после учёта возвратов. Я попросил поменять графики местами. Он спросил, зачем. Я ответил, что второй ближе к вопросу о пользе для покупателя.

На встрече наш коммерческий директор сначала порадовался приросту, потом заметил оранжевую стрелку и попросил уточнить, действительно ли заказчик просил учитывать возвраты. Я объяснил, что нет, но иначе результат нельзя корректно интерпретировать.

— Андрей, — сказал он после небольшой паузы, — я ценю вашу принципиальность. Только не надо в одну метрику засовывать все мировые проблемы. У нас договор на увеличение конверсии, а не на счастье человечества.

Я ответил, что возвраты — вполне обычный бизнес-показатель, не счастье человечества. Он согласился оставить дополнительную страницу в приложении. Сева записывал всё в блокнот. На лице у него не было ни удивления, ни возмущения. Он учился вести проекты. В конце встречи директор поблагодарил нас за работу и сказал, что клиент ждёт вариантов масштабирования.

Когда мы вышли, Сева тихо спросил:

— А что, если в следующем проекте сразу указать оба показателя в договоре?

— Так и сделаем.

— А если клиент не согласится?

Я пожал плечами. Сева не стал повторять вопрос. Мы остановились у лифта, возле плаката с золотой стрелкой роста продаж. Под ней стояло: «Работаем на результат».

6. Норма

Нина была человеком, который предпочитал не рассказывать о своей жизни на работе. Я знал, что она живёт с матерью, недавно взяла из приюта собаку и терпеть не может молотый кофе из офисных автоматов. Этим наше личное знакомство ограничивалось. Когда на следующий день она предложила встретиться возле офиса, я подумал, что речь пойдёт о конфликте в команде.

Нина первым делом спросила, не рассказывал ли я кому-нибудь о нашем разговоре. Она уже получила официальный отказ: данные соответствуют цели исследования, дополнительных разъяснений не требуется. Я назвал ответ обычным. Она повторила это слово и попросила пока не ссылаться на неё.

Она отломила половину сэндвича, но есть не стала. На улице шёл мокрый снег, у стеклянной двери сидел человек с цветами, видимо, ожидал кого-то из наших. Я смотрел на него, пока Нина объясняла: прошлой осенью их группе выделили время на обновление общей библиотеки моделей. Среди отчётов на проверку попали расчёты образовательной платформы. Её беспокоил не рост рекомендованных ответов сам по себе, а то, что в запросах на экспорт агрегированных результатов фигурировало другое, коммерческое направление.

— Может, они собирают общую методику, без детских данных, — сказал я.

— Может. Я ровно это и пытаюсь выяснить. Только описание метода тоже закрыто.

Мы вернулись в офис. Я оформил собственный запрос: наша команда проверяла совместимость новой версии УСП с прежними экспериментами, и мне требовались сведения о назначении метрики. Это входило в мои обязанности.

Пока оформляли доступ, я пошёл в отдел, занимавшийся доступами. Там сидели двое знакомых администраторов, пили чай, обсуждали новый график дежурств. Я спросил, почему некоторые технические описания стали закрытыми. Один из них, Марат, открыл список заявок, показал несколько категорий.

Марат перечислил причины ограничения доступа: защита персональных сведений, материалов партнёров, коммерческой части. Узнав, что меня интересует назначение общей метрики, он посоветовал написать запрос. Иногда закрывали целый раздел и забывали восстановить права; он обещал выяснить, у кого находится документ.

Он так и сделал. На экране появилась фамилия управляющего продуктом, которого я видел дважды. Марат пояснил, что техническая часть в одном пространстве, методологическая — в другом, согласования в третьем. По отдельности каждое решение выглядело оправданным: права не должны быть шире, чем требуется сотруднику. Я сам участвовал в проекте, где из-за неправильных настроек аналитики увидели данные, которых видеть не следовало. С тех пор требовал строгого разделения.

На прощание Марат спросил, не собираюсь ли я перейти в другую группу. В компании готовили несколько вакансий по этике и уже просили настроить доступы. О самих должностях он знал мало, только пожаловался, что теперь у нас на всё комитеты.

Он принял следующий звонок. Я вернулся к себе, не придав этому разговору особенного значения.

Через час открыли доступ к техническому паспорту. Он занимал восемь страниц. На первой значилось: «Норма. Общая инфраструктура оценки и персонализации рекомендаций». На второй были схемы обмена данными, на третьей — юридические определения. Я уже начал терять интерес, когда дошёл до раздела «Изменение назначения».

Этап 1. Прогнозирование вероятного предпочтения.

Этап 2. Оптимизация момента предъявления рекомендации.

Этап 3. Управляемое формирование устойчивого предпочтения.

Я прочитал последний пункт дважды. Слово «управляемое» не было технической новинкой. Мы управляем температурой двигателя, регулируем качество связи, изменяем параметры экспериментов. От него меня отделяло всего одно существительное.

В таблице примеров приводились цели партнёров: сохранение полезного навыка, снижение отказа от долгосрочных программ, увеличение последовательности поведения, поддержка профессионального самоопределения. Некоторые выглядели вполне достойно. Я выписал их в блокнот. Потом на отдельной строке написал: «Чья цель?»

Меня заинтересовало не только описание целей, но и порядок их создания. Были перечислены три владельца: пользователь, заказчик и оператор сервиса. Первый вариант требовал сохранить то, что человек сформулировал сам; второй допускал выбор критерия по согласованию с партнёром; третий позволял назначить цель из стандартного набора, если пользователь не указал её явно. Я не увидел в этом никакой технической ошибки. Приложение для изучения языка должно каким-то образом выбирать количество слов на урок, даже если ученик ещё не решил, сколько ему нужно. Но я стал искать, в каких случаях цель, выбранная оператором, переходила в категорию целей пользователя. В техническом паспорте отсылали к методике оценивания. В приложении к методике отсылали к интерфейсу. В интерфейс мог войти только разработчик соответствующего продукта.

Я взял лист, нарисовал три прямоугольника и соединил их стрелками: интерес — рекомендация — результат. Под ними добавил ещё один: «Пользователь изменил цель». Не знал, куда вести стрелку.

Секретарь отдела принесла согласование командировки. Я сверил даты и подписал. Когда она ушла, я обнаружил, что машинально обвёл нижний прямоугольник.

На соседнем столе лежала фотография дочери одного из моих сотрудников. Я посмотрел на неё и вдруг почувствовал себя глупо. Конечно, разработчики учебной программы выбрали цели. Все учебные программы так устроены. Даже я, покупая Маше набор для опытов вместо очередной игрушки, влиял на её интересы. Может быть, я просто увидел знакомую систему по другую сторону экрана и испугался того, чему раньше не давал лица.

В этот день Нина предложила мне спуститься в столовую. Наша беседа там выглядела бы менее необычно, сказала она. Впрочем, говорить без конца о документах ей тоже не хотелось. Мы взяли суп и сели возле окна. Нина вдруг спросила, много ли мы с Леной платим за квартиру. Я ответил, что много, и удивился вопросу. Она пояснила, что её мать недавно снова начала получать пенсию по обычному графику, но лекарства, обследования и поездки обходились дороже, чем они рассчитывали. До этого Нина жила довольно скромно и могла сменить работу почти в любой момент. Теперь любое изменение дохода отражалось бы на матери.

— Я поэтому иногда ненавижу разговоры про смелость, — сказала она. — Люди такие смелые, когда решают за чужой счёт.

Я хотел заверить её, что не собираюсь делать ничего необдуманного. Она подняла ложку.

— Нет, ты меня не успокаивай. Просто скажи, если решишь что-то делать. Я хочу знать, где в этом я.

Мы договорились, что пока ограничимся вопросами и проверкой материалов, которые имеем право видеть в своих рабочих задачах. Нина пошутила, что два взрослых человека заключили договор о том, чтобы выполнять должностную инструкцию. Но мне показалось важным зафиксировать это вслух. Я сам не знал, куда меня приведёт любопытство, и не имел права тащить её за собой.

Перед тем как вернуться к работе, она показала мне на телефоне фотографию собаки. Небольшая дворняжка с огромными ушами сидела на ковре и держала между лапами тапок. На ковре за ней валялось ещё пять тапок.

— Она так и собирает? — спросил я.

— Мама ей разрешает. Говорит, пусть хоть что-то в доме будет не по расписанию.

Позвонил Лене.

Я напомнил Лене о первом подключении Маши к «Траектории» и спросил, читала ли она условия. Этим занимался я: планшет тогда барахлил, и она помнила главным образом мою ругань. Сейчас у неё был ребёнок на занятии, разговор пришлось отложить до вечера.

Я положил трубку. В почте отыскал приглашение в родительский кабинет: конец августа 2033-го. Письмо заканчивалось фразой «Шаг навстречу осознанному будущему». Вспомнил тот день: Маша собирала школьный рюкзак накануне первого занятия, а я пытался настроить ей доступ, параллельно отвечая на сообщения по работе. Ей хотелось посмотреть, как будет выглядеть её персонаж в приложении. Мне хотелось поскорее закончить.

В документах нашёлся ещё один раздел — история изменений технического паспорта. В нём была указана первоначальная библиотека, на основе которой разработали измерение устойчивости предпочтений. Я перешёл по ссылке в старое хранилище кода и увидел собственную фамилию. Дата: май 2029 года. Рядом сохранился мой комментарий: «Эффект должен оцениваться после прекращения прямого воздействия, иначе мы измеряем не привычку, а реакцию на стимул».

Тогда я считал это почти этическим достижением. Не заставлять человека бесконечно реагировать на напоминания, а помочь выработать устойчивую привычку. Я даже распечатал график удачного первого испытания и показал его Лене. Помню, она спросила, полезно ли это людям. Я ответил, что да, без колебаний.

На экране теперь стояла формулировка, которой в те годы не было: «Устойчивость следует интерпретировать относительно целевого предпочтения, установленного заказчиком».

Нина вернулась после обеда. Я не стал сразу показывать ей имя в архиве. Мы взяли тестовый экземпляр общей библиотеки, к которому у нас был доступ, и запустили обычную проверку на синтетических данных. Такие испытания ничего не говорили о живых людях, но позволяли понять устройство правил: условный пользователь выбирает одно из трёх занятий, потом открывает рекомендации, затем повторяет выбор. Мы поочерёдно задавали разные цели и смотрели, какие значения возвращала программа. При одной и той же последовательности действий смена целевого множества превращала результат из положительного в отрицательный. Это было математически верно. Ни одна модель не могла сама сказать, что лучше — заниматься рисованием или программированием. Её об этом спрашивали уже после того, как кто-то выбрал критерий.

Нина указала на условного пользователя, который после подсказок всё чаще выбирал музыку. В одной конфигурации показатель улучшался, в другой — ухудшался, хотя действия пользователя оставались прежними. Принцип расчёта мы оба прекрасно понимали. Где в нём было место для интересов самого человека, Нина не видела.

Мы молча посмотрели на экран. Нина выключила тест.

— Я сейчас не говорю про родителей, — сказала она. — Своему племяннику тоже сто раз говорила, что надо закончить школу. Только я не выдавала свою уверенность за число, полученное из его ответов.

Я перечитал комментарий восьмилетней давности. В тексте не было ни слова о праве заказчика определять содержание привычки, но не было и ограничения, которое бы такого права не позволяло. Мы разработали хорошую линейку. Какая поверхность будет ею измерена, считалось задачей другого отдела. Тогда мы даже гордились универсальностью, за неё нам и платили.

Я сказал Нине, что хочу поговорить с людьми из образовательной команды. Она попросила пока не упоминать её запрос. Мать недавно выписалась после лечения, Нина помогала ей и не могла себе позволить лишних неприятностей. Я обещал. Потом только спросил, не может ли она показать мне, где посмотреть прежние версии методического согласования. Она записала название раздела на бумажке. Я сунул её в карман.

Я показал Нине найденное изменение ещё раз. Она спросила, почему я так побледнел.

— Это моя штука, — сказал я. — Только я не понимаю, когда она стала вот этой.

Нина долго молчала. За стеной кто-то громко смеялся — соседняя команда праздновала успешный запуск.

— Тогда начнём с того, — наконец ответила она, — что выясним, кому именно они помогают выбрать цель.

Я вернул паспорт в начало. В верхней части первой страницы, под логотипом «Контура», мелкими буквами был напечатан корпоративный слоган, который мы использовали много лет. «Лучшие решения — ваши решения».

Впервые мне захотелось узнать, кто именно в этой фразе подразумевался под словом «ваши».

* * *

Вечером я несколько раз пробовал читать обычную книгу. До постели донёс с полки старый роман, который не открывал лет десять, и всё время возвращался на одну страницу. Лена спросила, что случилось. Я сказал, что возник рабочий вопрос. Она велела мне хотя бы на ночь отложить работу. Я отложил книгу, взял телефон, прочитал историю одной вакансии для руководителя аналитической группы в другой компании. Требования были знакомы: управлять командой, понимать бизнес-цели, брать ответственность за результат, быть гибким. В описании не было ничего тревожного. Я подумал, что мне, наверное, проще всего было бы уйти и просто перестать интересоваться тем, чем занимаются коллеги. Перейти на новый проект, получить повышение, заняться другими данными. У меня были для этого навыки.

И сразу принялся представлять, куда переведу ипотечный платёж после первого повышения. Поймал себя на том, что, рассматривая возможность изменить жизнь, уже составил новый вариант прежней жизни. Это вызвало не гнев, а усталость. Я закрыл вакансию. Посидел без света. В соседней комнате Лена убирала на полку Машины книги, за окном включилась подсветка соседнего дома. На стене появилось море — то самое, которое мы видели по утрам, когда рекламировали отпуск. Я смотрел, как оно движется по обоям, и думал, что хотел бы хотя бы однажды узнать, о чём стану думать, если мне в течение целого часа ничего не предложат.

Спустя десять минут я встал, отнёс телефон на кухню и уснул, так и не дочитав страницу.

На следующий день я по дороге домой остановился возле школьного двора. За забором дети играли в игру, правил которой я не понимал. Один мальчик, высокий и краснощёкий, кричал, что проходить между двумя деревьями нельзя. Девочка в жёлтой куртке возражала: можно, если до этого дотронуться до скамейки. Ещё через минуту они договорились о третьем правиле, которое устраивало всех.

Я простоял там дольше, чем собирался. Меня поразило не то, как быстро менялись их правила, а то, что никто не требовал найти единственно правильную версию игры. Дети меняли её, потому что игра была их.

В машине я открыл технический паспорт «Нормы». В одном из приложений обнаружился раздел о целевых функциях. Рекомендация становилась успешной, если пользователь не только следовал ей, но и позже мог объяснить решение собственными словами. Я испытал профессиональное восхищение: измерение было изящным. Именно таким я когда-то хотел сделать тест сохранения полезных привычек.

bannerbanner